ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Саркис Кантарджян

РАЗНЫЕ СУДЬБЫ. ХРОНИКА ЖИЗНИ ОДНОЙ СЕМЬИ

Previous | Содержание | Next

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ В РОССИЮ

ПЕРВЫЕ ДНИ ОДИНОЧЕСТВА

Иван Алексеевич Зиновьев немного растерялся, когда передал Вардану телеграмму из Феодосии. Перед ним стоял красавец-мужчина, косая сажень в плечах, и чуть ли не в голос плакал, не в силах скрыть своего горя. Подав ему стакан воды и выждав минуту, посол сказал, что Вардан может не дожидаться нового драгомана и возвращаться домой хоть сейчас. Ближайший пароход на Одессу, добавил он, отправляется из Константинополя через два дня.

Посольский хозяйственник Михаил Евгеньевич Пономарев ожидал Вардана в приемной. Протянул ему конверт, где лежали жалованье за последний месяц и билет на пароход “Херсонес”, отбывающий третьего августа. Вардан попросил его послать в Феодосию телеграмму: он извещал, что прибудет в Одессу седьмого августа, и предупреждал, что встречать его не надо.

Когда в день отъезда Михаил Евгеньевич постучался к Вардану, он протянул Вардану телеграммы соболезнования, полученные от руководства МИД и от супругов Христенко. Пономарев помог Вардану вынести и укрепить на крыше коляски три сундука и проводил его до порта.

Практически весь путь до Одессы Вардан провел на палубе. Он мысленно прощался с минувшими одиннадцатью годами, начиная с памятной встречи с Натальей на чествовании великого мариниста и кончая последним днем ее пребывания в Турции. Уходя в каюту поздно вечером, Вардан так же неотвязно думал о совместно прожитых с женою годах. Его пугала предстоящая встреча с детьми и родственниками, посещение могилы, а главное, неопределенность своего состояния.

Он и она... В те дни в глубине его сознания это единое существо коленопреклоненно шептало молитву и, омытое счастьем, освещало всё вокруг. Он жаждал припасть к могиле Натальи, поскольку ее образ преследовал его повсюду. Он видел ее во всякой пассажирке, появлявшейся на палубе парохода. Во всякой старался узнать ее, ибо сердце в любой девушке находило одну, две, много заветных черт желанного женского лица. Но каждый раз он видел перед собой серое море, и его охватывали волны боли, разочарования и одиночества. Не она, не она, не она...

Он замыкался и чувствовал себя брошенным и покинутым. И шел мысленно дальше… Он знал, Господь всегда дарит именно то, в чем больше всего нуждается в эту минуту человеческая душа. Он знал, ему нужно пройти еще долгий путь и найти свое счастье в счастье детей. Найти свою любовь в их любви. И он решил покориться судьбе. Три с половиной дня, проведенных им в пути, полностью перевернули его мировоззрение, которое теперь, вкратце, сводилось к следующему: “Жизнь человеческая находится между двумя великими тайнами: тайной нашего появления и тайной исчезновения. Рождение и смерть ограждают нас от ужаса бесконечности. И то, и другое связано с краткими физическими страданиями. Ребенку так же трудно во время родов, как и матери, но первая боль лучше последней. Человек встречает смерть уже подготовленным к ней жизнью, умеющим преодолевать физическую боль. Поэтому, несмотря на все многообразие индивидуального отношения к смерти (“сколько людей, столько смертей”), существует и народный взгляд на нее — спокойный и мудрый. Считается, что небытие после смерти то же, что и небытие до рождения, что земная жизнь дана человеку как бы в награду и дополнение к чему-то главному, что заслонялось от него двумя помянутыми выше тайнами. Стройностью и своевременностью всего, что необходимо и что неминуемо свершилось между рождением и смертью, обусловлены все особенности народной мудрости”.

Дух Натальи добился своего. На одесский берег сошел совершенно другой Вардан.

Хоть он и просил не встречать его, в толпе на причале Вардан увидел одного из сподвижников Ивана Константиновича, его талантливого последователя Эммануила Махтесяна. Вардан познакомился с ним летом 1896 года, когда, приехав в очередной отпуск, был приглашен Айвазовским на открытие его авторской картинной галереи. Эммануил Махтесян приехал встречать Вардана по просьбе жены великого мариниста, в первые дни после смерти Натальи не отходившей от сестры. По дороге в Феодосию Махтесян подробно рассказал Вардану о похоронах Натальи.

Хоронили ее очень торжественно. Согласно национальным традициям на похороны явилась вся армянская интеллигенция Феодосии, отдавшая тем самым и последний долг покойной, и дань уважения великому художнику. Из Симферополя специально приехал будущий великий композитор Александр Спендиаров, а из Ялты – крупный живописец и архитектор Вардгес Суренянц. Наталью отпевали в церкви Сурб Саркис. Место для могилы было отведено в пятидесяти метрах от центрального входа, рядом с небольшой часовней. Волосы Натальи теребил легкий ветер. Ее дух, ненадолго покинув Вардана, переместился на феодосийское кладбище и скорбно наблюдал за ритуалом. Он печалился оттого, что родных покойной всю жизнь будет мучить сознание, будто новорожденная убила свою мать, осиротив не только себя, но и братьев и сестру...

Пожилой священник – он отпевал Наталью в церкви – произнес молитву. Вардгес Яковлевич прочитал телеграммы соболезнования. Среди многих других выразили соболезнование и супруги Христенко, сожалевшие, что из-за болезни Владимира Павловича не смогли приехать на похороны. Потом Суренянц вспомнил эпизоды свадьбы Натальи с Варданом и сравнил эту красивую пару с распустившейся весною яблоней, одна из ветвей которой погибла из-за неожиданных ночных заморозков; четырех детей молодой четы он сравнил с раскрывшимися почками.

По дороге Вардан попросил Эммануила Махтесяна сперва заехать на кладбище. Когда вдали показалась кладбищенская ограда, сердце Вардана учащенно забилось. Ему сказали, где находится могила Натальи, и он тщетно пытался разглядеть ее. У ворот он спрыгнул с коляски и, вбежав на кладбище, сразу увидел холмик, покрытый еще не увядшими цветами. У могилы Вардан на минуту замер, перекрестился и припал к ней.

Подошедший Эммануил Махтесян видел только содрогавшуюся спину Вардана. Немного подождав, он взял его под руки, силком оторвал от могилы, и они молча направились к воротам.

Подъезжая к дому тещи, Вардан начал готовить себя к встрече. При этом мысленно он продолжал общаться с духом Натальи: “С того утра, как я узнал о твоем уходе, мне тебя очень не хватало. Казалось, вместе с тобой ушла немалая часть моей души. Но я почему-то не почувствовал пустоты... Ночами я боялся спать – знал, что когда засну, обязательно тебя увижу. В том, что ты ушла, есть, вероятно, и моя вина... Сейчас я обниму наших детей, увижу твою мать Но никто из них не должен ощутить моей растерянности. Пусть они почувствуют, что у них есть опора. Как бы то ни было, мы не одиноки. Уверен, что частичка твоей души всегда пребудет с нами... “

ПОЛЕЗНОЕ ЗНАКОМСТВО

Глубокой ночью, дочитав последние страницы дневника, Вардан впал в какое-то дремотное состояние. Он снова четко увидел и ощутил Наталью рядом, очень близко. Он обнимал ее, что-то говорил и крепко-крепко держал, а она все равно незаметно и неуклонно отдалялась. Ее забирала какая-то сила. Так бывает, когда провожаешь в дальнюю дорогу родного человека и вдруг осознаешь: он вот-вот уедет, а тебе обо многом-многом еще нужно с ним переговорить, сказать ему что-то важное, не терпящее отлагательств. А паровоз уже пускает пары, времени не остается. Ты начинаешь сбиваться, путать слова, мысли напоминают клубок. Ты жмешь руку, последний раз обнимаешь, а человек уже там, мыслями он уже в дороге и не воспринимает сказанного тобой. Он прощается и вскакивает на подножку вагона. Ты смотришь ему вслед и понимаешь, что никогда отныне не скажешь того многого и важного, что хотел, однако не успел высказать. А может быть, вы никогда с ним и не увидитесь.

Путаница чувств охватили Вардана в его беспокойном сне. Ему казалось, что Наталью уносили таинственные силы: только что она была рядом с ним, и вот ее нет, испарилась, а он стоит один в пустоте и с пустотой в душе, полный надежд и нерастраченной любви...

Ранним утром он заглянул в комнату Амалии, Мурада и Бюзанда. Оленька с кормилицей находились в спальне Берсабе Никитичны. После смерти Натальи Анна Никитична приезжала к сестре во второй половине дня, а с утра ухаживала за Иваном Константиновичем. У Вардана мелькнуло в голове: хорошо бы вечером навестить старого художника, но все его мысли сосредоточились на одном – как-то разрядить царившую в доме суровую атмосферу безысходности. Безысходность овладела взрослыми его обитателями, молчаливо и безутешно переживавшими горе. Все свои надежды они связывали с тридцативосьмилетним вдовцом, который остался один с четырьмя малолетними детьми, навсегда лишившимися материнского тепла. Они понимали, конечно, что время осушит горькие слезы, и этому в немалой степени поспособствуют новые заботы, связанные с подрастающими детьми.

Накануне вечером, отправив детей спать, Вардан откровенно поговорил с тещей и ее сестрой, заверил их, что всю оставшуюся жизнь собирается посвятить детям. Как показали дальнейшие события, он не бросал слов на ветер. Чувство долга не позволило ему передоверить их воспитание кому бы то ни было. Особенно привязался Вардан к Мураду, который с ранних лет выказывал недюжинные способности. “Как только брат заговорил, – вспоминала потом Амалия, – он проявил совершенно необычные для его возраста признаки ума: самым серьезным образом расспрашивал о природе вещей, а сам отвечал на вопросы коротко, ясно и всегда уместно”.

Но всё это было потом, а пока Вардан решил съездить до сороковин в Петербург, распрощаться с дипломатической службой и заняться в Москве порядком запущенными диссертационными делами.

В Петербурге он первым делом направился в азиатский отдел МИД, где оставил прошение об отставке.

– Чем вы намерены заняться, господин Бояджян? – поинтересовался управляющий департаментом.

– Хочу закончить диссертацию и наконец защитить ее, – сказал Вардан.

– Давно пора, – удовлетворенно кивнул управляющий. – С вашим практическим опытом и знанием языков грешно было бы не испытать себя в науке. Позвольте, кстати, дать вам один совет. Рекомендую свести знакомство с вашим сменщиком, новым драгоманом нашего посольства в Константинополе. Господина Мандельштама считают перспективным ученым, он то ли закончил диссертацию, то ли вот-вот закончит и, как мне кажется, будет вам полезен.

Вардану повезло. Как оказалось, Андрей Николаевич Мандельштам, о котором говорил управляющий, оформлял командировку в соседнем департаменте личного состава и хозяйственных дел.

– Спасибо, Михаил Николаевич, – искренне поблагодарил Вардан; он понял, что поговорить со сменщиком будет отнюдь не лишне.

Поскольку знакомство с Мандельштамом действительно имело для моего героя важное значение, расскажем о новом его коллеге поподробнее. Он оказался на девять лет моложе Вардана. Окончив юридический факультет Петербургского университета, сразу поступил на службу в МИД. Тема его магистерской диссертации – “Гаагские конференции и кодификация международного права”. Забегая вперед, скажу, что Мандельштам блестяще защитил ее в 1900 году и сразу, минуя магистерскую степень, стал доктором наук.

– А вы, позвольте спросить, о чем пишете диссертацию? Ах вот как! – воскликнул он, услышав ответ Вардана. – Очень любопытно. Ваша тема, как видите, мне не чужда. Международные конференции, международные договоры, международное право... Всё это взаимосвязано и даже переплетено. Кто должен быть вашим оппонентом на защите?

– Пока не знаю. Вопросы, касающиеся защиты, мне еще предстоит обсудить.

– В таком случае позвольте предложить вам свою кандидатуру. С интересом прочту вашу работу и выскажу о ней свое мнение.

Прослужив на посту драгомана вплоть до 1914 года, то есть вдвое дольше, чем Вардан, Мандельштам не только подготовил проект реформ в Турецкой Армении, но и представил его в 1913 году на заседании международной комиссии. Вернувшись из Константинополя, Андрей Мандельштам прослужил два года в центральном аппарате МИД и подготовил фундаментальную работу “Судьба Оттоманской империи”, которую издал в Лозанне и Париже в 1917 году на французском языке. В предисловии к ней говорилось, что книга написана “на основе добросовестного изучения огромного количества фактов, официальных документов, турецких источников, а также собственных наблюдений автора”. Экземпляр этой книги с дарственной надписью Мандельштам направил в Невшатель, где к тому времени жил Вардан. В ответном письме Вардан отметил, что с особым вниманием прочитал раздел, посвященный массовой резне армян в Турции в 1915–1916 годах. Его материалы – многочисленные свидетельские показания и неопровержимые факты, до конца изобличающие виновников чудовищных преступлений, младотурецких правителей, напомнили Вардану события, описанные в его собственной диссертации. Правда, в отличие от Мандельштама, который беспощадно осветил бесславную роль Германии в осуществлении турецких злодеяний, сам он основное внимание уделил роли России, Франции и Англии в решении Армянского вопроса.

Следующее капитальное исследование – оно вышло в Париже в 1926 году – Андрей Мандельштам полностью посвятил страусиной политике великих держав в Армянском вопросе. К тому же он написал предисловие к книге христианского историка Г. Зареванда “Турция и пантуранизм”, изданной в Париже в 1930 году. Его размышления относительно идей пантуранизма, высказанные здесь, оказались поистине пророческими.

Вардан получил эту книгу в подарок от коллеги за несколько месяцев до смерти. Он был уже глубоко и безнадежно болен. Когда вникал в нее, перед его внутренним взором мысленно проплывали страницы той проваленной магистерской диссертации, где сам он также уделил много места истокам пантуранизма и роли армянского фактора в продвижении его идей.

Андрей Николаевич подчеркивал, что настоящие корни пантуранизма следует искать не в Турции, а в России, вернее, у ее тюркско-татарских элементов, чьи идеи нашли в Турции благодатную почву. Именно на этой почве развивались такие отрицательные черты турецкой государственности, как деспотизм, особенно жестокое притеснение христиан, поддержание в народе невежества и религиозного фанатизма. Полная растерянность младотурок перед инородческой проблемой, написал Андрей Николаевич в своем введении, была использована энергичными российскими пантуранистами.

Вожделения последних распространялись на весь “тюркский мир”, включающий Балканы, Малую Азию, Крым, Кавказ, Дагестан, Поволжье, Урал, Сибирь, Монголию, китайский и русский Туркестан, Бухару, Хиву, Хорасан, южное побережье Каспийского моря и два Азербайджана (российский и персидский). Более скромными были аппетиты турецких пантуранистов. Они ограничивались территориями, населенными тюркской группой туранских народов, в которую включались тюрки Сибири, Центральной Азии, Поволжья, Причерноморья, Ирана и Оттоманской империи (после мировой войны распавшейся и приказавшей долго жить). Именно поэтому они назвали свое движение пантюркизмом.

Читая “Введение”, Вардан от души пожалел о том, что за годы, проведенные в Швейцарии, только косвенно участвовал в обсуждении проблем, связанных с историческими судьбами родного народа. Теперь он с болью вчитывался в перечень мер, предпринятых пантюркистами, чтобы осуществить свои идеи; среди них Мандельштам упомянул и учиненную турками в годы мировой войны чудовищную резню армян. Ученый рассматривал ее как одну из акций, предварявших реализацию пантуранской программы по уничтожению инородного клина между Турцией и Азербайджаном.

Вардан вспомнил, что еще в бытность его драгоманом турецкие националисты силились оправдать свои людоедские действия острой необходимостью удержать Армянское нагорье и не допустить возникновения на нем армянского государства. Как и тогда, державы-победительницы заключили с турками странное перемирие в Мудросе, не только не разоружившее их, но и позволившее вновь укрепиться в Турецкой Армении. Андрей Мандельштам увидел в этом не “боязнь держав перед панисламизмом или пантуранизмом, а другие очень сложные причины”.

По мнению Мандельштама, “большевистская революция и Брест-Литовский мир принесли пантуранистам уже реальные плоды – в виде Карса, Ардагана и Батума”. И это несмотря на то, что во время военных действий на всех европейских фронтах “союзники неоднократно и самым торжественным образом заявляли о своем решении избавить армян от турецкого ига”. Когда же пришло время реальных акций, то “на Лозаннской конференции мало спевшиеся державы поступились в пользу побежденной ими Турции весьма существенными собственными интересами и, между прочим, отказались от ее капитуляции. Наряду с этим, отказ от армянских прав и оставление армянского плоскогорья в руках турок показались, очевидно, союзникам уступкой гораздо менее тяжелой для их самолюбия и их интересов”.

В свете карабахской проблемы автор пришел к выводу, что за двенадцать лет, прошедших после подписания в 1994 году соглашения о прекращении огня, решение этого жизненно важного как для Армении, так и для России вопроса не продвинулось ни на йоту. А ведь еще семьдесят лет назад Мандельштам написал, что “нарождающееся новое международное право отнюдь не клонится к признанию права каждой национальности на самоопределение”.

Со ссылкой на американского президента Вильсона, выставившего 27 мая 1916 года принцип самоопределения наций в его абсолютной форме, но вскоре отказавшегося от него и признавшего за всеми народностями только право на известный минимум культурной и социальной самостоятельности, Мандельштам написал: “Разрешение конфликтов между государствами и нациями, входящими в их состав, не будет производиться по однообразному рецепту самоопределения народов. Иногда решение придется вынести в пользу государств, иногда – в пользу народностей, в зависимости от того, чего потребуют высшие интересы человеческого общества в каждом данном случае”. В случае с Карабахом, уточнит автор, – чего потребуют высшие интересы нефтяных магнатов.

Во “Введении” Мандельштама говорилось о созданной под эгидой Лиги Наций комиссии юристов, которая в своем докладе отметила: “Отделение меньшинства от государства, в состав коего оно входит, и присоединение его к другому государству не могут рассматриваться иначе, как крайнее и совершенно исключительное средство, применяемое тогда, когда это государство не желает или не в состоянии обеспечить справедливые и действительные гарантии”.

По мнению Мандельштама, “только приняв вышеизложенную точку зрения Лиги Наций, можно будет безболезненно разрешить проблему пантуранизма”, т. е. выхода из пределов России тюркско-татарских племен. Автор вспомнил, что когда в самом начале карабахских событий появился Комитет российской интеллигенции “Карабах”, позволивший себе говорить об этих событиях правду, Прокуратура СССР возбудила против его членов уголовное дело “за разжигание межнациональной вражды”. А ведь члены комитета всего лишь предупреждали, что в Турции вновь заговорили о “Великом Туране” – иными словами, о новой сверхдержаве, которая объединила бы все тюркоязычные регионы планеты.

БОЛЕЗНЬ ХРИСТЕНКО

Уволившись из МИД и взяв расчет, Вардан приехал в Москву. Он решил остановиться у той же хозяйки, у которой снимал комнату в годы романа с Натальей. Заметно постаревшая Прасковья Никитична, увидев на пороге Вардана, в первый момент не узнала его, и только могучий рост гостя и неповторимые черты лица напомнили ей бывшего квартиранта. Она догадалась, что с Варданом произошло что-то неладное. Наскоро накрыв чайный стол, она выслушала его горький рассказ.

Прасковью Никитичну растрогали слова Вардана, что он всегда вспоминал ее заботливость и прямо-таки материнское тепло.

– Да я и нынче с радостью вам помогла бы, – сказала она и вдруг расплакалась.

Вардан успокоил ее, рассказал о своих планах на ближайшие дни. Старушка отвела его в комнату, где он когда-то жил. Вардан вынул из саквояжа последнюю фотографию Натальи, сделанную за год до рождения Оленьки (именно это семейное фото помещено на обложке книги, которую читатель держит в руках), показал хозяйке и установил на комоде. Та пожелала ему спокойной ночи и удалилась, а на него снова нахлынули воспоминания.

Проведя беспокойную ночь, Вардан с утра отправился в Московский университет и выяснил, что за годы его отсутствия скончался заведующий кафедрой, некогда рекомендовавший Вардана в магистратуру. Дожидаясь нового заведующего, он познакомился с Алексеем Карповичем Дживелеговым, уроженцем Ростова-на-Дону, тольоко что окончившим историко-филологический факультет. Ученый совет предложил ему было остаться на факультете, но вскоре последовал отказ со ссылкой на секретный циркуляр, возражающий против приема в штат неправославных. Основной же причиной отказа, полагал Дживелегов, было его активное участие в студенческом движении: он два года представлял кавказское землячество в Союзном совете – руководящем органе этого движения – и энергично отстаивал интересы либерально настроенной части студенчества, которая требовала автономии высших учебных заведений и свободы преподавания в них.

Несмотря на молодость, Дживелегов уже успел жениться. Его избранницей оказалась дочь покойного московского профессора Елены Николаевны Нерсесовой и известного врача Константина Ивановича Худабашьяна. Последний имел в Москве частную клинику и пользовался большой популярностью в среде армянской интеллигенции. Дживелегов сказал Вардану, что в декабре ожидает прибавления в семействе.

– Расходы увеличатся, нужно зарабатывать и кормить семью, – откровенно и обезоруживающе улыбнулся он. – Я человек пишущий и уже договорился о сотрудничестве в “Русских ведомостях”. Какие-никакие деньги, выбирать не приходится.

Вардану запомнились глаза нового знакомого – живые, внимательные и очень к себе располагающие. Наверное, поэтому мой герой и согласился встретиться с Алексеем в более непринужденной обстановке. Они встретились, потом еще раз и незаметно подружились.

Представившись новому заведующему кафедрой Петру Григорьевичу Виноградову, Вардан объяснил, что дипломатическая работа помешала ему вовремя завершить диссертацию и что он собирается сдать необходимые для этого магистерские экзамены. Заведующий кафедрой предупредил Вардана, что за прошедшие годы многое изменилось. Теперь магистерские экзамены сдаются в течение четырех дней, причем в первые три – по каждому из предметов, предусмотренных для данного разряда, на четвертый же день пишется обстоятельное эссе по теме, которую предлагает экзаменационная комиссия. Для подготовки к экзаменам Виноградов передал Вардану список необходимой научной литературы и порекомендовал воспользоваться фондами Румянцевской библиотеки. Поблагодарив профессора, Вардан предупредил, что в связи с отъездом возвратится в Москву в конце сентября.

Уезжая из Феодосии, Вардан захватил с собой адрес супругов Христенко. Хотелось повидаться, к тому же весть о болезни Владимира Павловича не на шутку его обеспокоила. Сел на паровой трамвай, курсировавший в Петровско-Разумовское от Бутырской заставы по Бутырской улице и далее по лесам, полям и опытным лесным дачам до Петровской сельскохозяйственной академии, и, помня рассказы Ольги Васильевны, легко нашел их дом.

Потянул за свисавшую сверху цепочку. Послышался мелодичный звон колокольчика. Вардану не терпелось увидеть старых приятелей. Но когда дверь открылась, он не поверил своим глазам: Ольга Васильевна заметно сдала. При виде Вардана она так растерялась, что даже забыла пригласить его в дом. Через минуту, придя в себя, она потянулась поцеловать гостя. Сделать это было не так-то просто. Вардану пришлось немного нагнуться и приподнять Ольгу Васильевну за талию. В этот миг он вспомнил, что точно так же она поцеловала его, прощаясь, на вечере по случаю их возвращения на родину. Было это два года назад в посольстве...

Ольга Васильевна провела Вардана в гостиную. Прежде чем она предупредила Владимира Павловича, гость успел осмотреться и увидел на стене ту самую картину Айвазовского. Хозяйка позвала его в спальню. Вардан шагнул в слабо освещенную комнату и понял, что резкий свет скорее всего раздражает больного. На широкой кровати лежал Владимир Павлович, очень исхудавший и бледный. Они обнялись.

– Присаживайтесь, Вардан. И не обращайте внимания на мой вид.

– Во-первых, не преувеличивайте. Болезнь, она никого не красит. А во-вторых, мне сейчас не до вида...

– Да, конечно. Мы вам так сочувствуем. Это известие совершенно нас поразило. Бедная Наташа, кто бы мог подумать... А мы и знать ничего не знали. Нам сказала об этом... об этой новости... Людмила, наша дочь.

– Я помню, вы много о ней рассказывали. Она ведь, если не ошибаюсь, очень серьезная фигура.

– Да будет вам шутить...

– Я вовсе не шучу. Архивариус в архиве Министерства иностранных дел – какие уж тут шутки. Тем более для бывшего дипломата, тем более для историка, который без архива – как без рук.

– В свое время за нее замолвил словечко Александр Иванович Нелидов.

Узнав о ближайших планах Вардана, Владимир Павлович позвал Ольгу Васильевну.

– Оля, на письменном столе лежит книга, принеси ее, пожалуйста. – И повернулся к Вардану: – Английский журналист Малькольм Мак-Коль написал целое исследование “Султан и Державы”. Ее перевели у нас и издали в 97-м году. Я подумал, что вы скорее всего ее пропустили. Так что держите, куплена специально для вас.

Наскоро перелистав книгу, Вардан сказал, что вплотную займется ею примерно через месяц, когда снова приедет в Москву. Ольга Васильевна предложила:

– Тогда пусть она побудет у нас. Приедете – заберёте.

Хозяйка вышла с книгой из спальни, а Вардан принялся рассказывать Владимиру Павловичу о посольских новостях, о том, что произошло после отъезда супругов Христенко из Турции. Минут через пять он заметил, что собеседник умолк. Уснул, понял Вардан и, стараясь не шуметь, на цыпочках прошел в гостиную.

Там его представили вернувшейся со службы Людмиле Владимировне. Та в эту минуту внимательно изучала фотографическое изображение семьи Вардана и нашла большое сходство между Натальей и Амалией.

Из спальни раздался голос больного:

– Олечка?

Ольга Васильевна быстро направилась в спальню.

– Ну, как ты себя чувствуешь?

Муж пожал плечами:

– Ничего.

Она молча дала ему две таблетки опия. Подождала, пока он их проглотил, и поцеловала в лоб.

– Может быть, хочешь молока с яйцом или медом? Или бульона?

– Лучше молока.

Ольга Васильевна взяла кувшин, стоявший в крошеном льду и налила молоко в стакан. Он шепнул:

– Я тебе кое-что скажу.

Она с улыбкой подняла на него глаза, но он неожиданно выругался:

– Проклятие!

Его не смутило даже, что в спальню вошел Вардан.

Начался сильный приступ. Лицо больного стало белым. Глаза закрылись, тело сотрясалось от судорог. В последний раз Ольга Васильевна наблюдала подобный приступ позавчера вечером. В отчаянии, что не может мужу помочь, она схватила его за руку.

Приступ быстро закончился, но лишил Владимира Павловича последних сил. Он потерял сознания. Не говоря ни слова, Ольга Васильевна и прибежавшая на помощь Людмила вместе сменили на нем влажное от пота белье.

Глядя, как Ольга Васильевна протирает смоченным платком лицо мужа, Вардан решительно сказал:

– Надо найти хорошего доктора. Я попытаюсь.

Он вспомнил про тестя Дживелегова.

Ольга Васильевна вопросительно посмотрела на него.

– Вы же видите, ему теперь уже ничего не поможет.

– Константин Худабашьян тесть моего знакомого, – объяснил Вардан. – О нем отзываются как о блестящем, нетрадиционно мыслящем враче. Кроме того у него две специальности, он терапевт и хирург.

Ольга Васильевна колебалась, однако была готова схватиться и за соломинку. Вардан еще решительней сказал:

– Пусть он, по крайней мере, обследует Владимира Павловича. Если вам не понравится то, что он предложит, если вам покажется, что Владимиру Павловичу станет от этого только хуже, врач, я думаю, прислушается. Разрешите мне его пригласить. Нельзя же сидеть сложа руки.

Глубоко вздохнув, Ольга Васильевна согласилась:

– Хорошо. Пригласите своего хирурга.

Услышав эти слова, Людмила скорее выбежала, чем вышла из комнаты. Ольга Васильевна поправила простыню и одеяло и поцеловала мужа.

– Я люблю тебя, Володя, – шепнула она ему на ухо. – И всегда буду любить.

Она не знала, обрадуют ли мужа эти слова. Но она должна была их сказать.

Встретившись на следующее утро с Алексеем Дживелеговым, Вардан рассказал ему о болезни бывшего сослуживца. Тот с пониманием отнесся к просьбе Вардана, и они вдвоем отправились за Константином Ивановичем. Им понадобилось несколько часов, чтобы найти врача и отвезти его к Христенко. Дверь им открыла Людмила. Оставив Дживелегова в гостиной, Вардан взял доктора под руку и прошел с ним в спальню.

Владимиру Павловичу несколько полегчало, и он понемногу приходил в себя. Ольга Васильевна сидела рядом с ним. Она держала мужа за руку и вглядывалась в его лицо с такой сосредоточенностью, словно от этого зависело, будет или нет больной жить.

Она поспешно встала навстречу вошедшим.

– Слава Богу, что вы приехали, – вздохнула она.

– Ольга Васильевна! Познакомьтесь, это доктор Худабашьян, тесть моего друга и очень хороший врач. Костантин Иванович, это Ольга Васильевна, крестная моих детей.

И Вардан вышел в гостиную.

Врач между тем поставил свою медицинскую сумку возле кровати:

– Ну-с, а сейчас расскажите мне о болезни вашего мужа.

Худабашьян был моложе, чем ей показалось сначала, не старше пятидесяти, хотя он был уже совсем седой. Его глаза светились умом, от него так и веяло невозмутимым спокойствием. Хорошо все-таки, что мы его пригласили, подумала Ольга Васильевна.

– Боли начались у него, кажется, в конце весны или в начале лета. Его осмотрел наш знакомый врач и нашел раковые опухоли в желудке и печени.

– Это скорее описание, чем диагноз, – отозвался Константин Иванович. – Каковы же симптомы болезни?

Жалея, что не расспросила в свое время лечащего врача поподробней, Ольга Васильевна все же постаралась ответить на вопрос.

Худабашьян принялся осматривать больного. После обычной в таких случаях пальпации он заявил:

– Не вижу никакой опухоли. Если что-то и есть, то только болезненная чувствительность.

Вот это было бесспорно. Даже в беспамятстве Владимир Павлович стонал от прикосновений врача. Сердце Ольги Васильевны сжималось от жалости.

– Так он болен не столь тяжело, как мы предполагали? – спросила она с надеждой в голосе.

– Состояние вашего мужа критическое, это вне сомнений, – сказал доктор нахмурившись и достал из своей сумки шприц. – Но должен признаться, не понимаю, чем вызвана болезнь.

Ольга Васильевна с замиранием сердца наблюдала, как он поднял руку Владимира Павловича и всадил иглу в самую середину ладони. Больной почти не отреагировал, чего никак нельзя было сказать о его жене. Всё в ней восставало против “зверских методов” медицины. Но, внимательно наблюдая за действиями врача, женщина вспомнила слова мужа, что он призвал бы к себе всех московских шарлатанов, будь у него хоть малейшая надежда на исцеление. Всякая надежда, пусть и самая малая, лучше безнадежности.

Врач прервал ее мысли.

– Ольга Васильевна, Людмила, Вардан и Алексей, подойдите сюда. Надо поговорить.

Заметив, как напряглось лицо мужа, Ольга Васильевна взяла с прикроватного столика флакончик и вопросительно взглянула на больного. Владимир Павлович устало кивнул. Она вытряхнула на ладонь две пилюли, налила стакан воды. “Как она заботится о муже, - отметил про себя Вардан”. Ольга Васильевна напомнила ему Наталью, а в его представлении не существовало похвалы выше.

– Вы поставили диагноз, доктор? – спросила Людмила.

– Да. Но не решаюсь огласить его, так он невероятен. Не хотелось бы внушать ложные надежды, но лишь этот диагноз отвечает всем симптомам...

Врач запустил руку в свою седую шевелюру, чем окончательно ее разлохматил.

– Если я не ошибаюсь, этот диагноз в корне меняет ситуацию. И все же у меня не укладывается в голове...

Он умолк, явно чем-то обеспокоенный.

– Ради Бога, доктор, – поторопил Вардан, – не тяните.

Поколебавшись еще минуту, врач медленно сказал:

– Я предполагаю, что болезнь объясняется действием яда.

Ответом ему было всеобщее молчание. На лицах явственно читалось изумление. Больной насторожился и тотчас отказался от пилюль, которые протянула ему Ольга Васильевна. Если врач прав, они, что называется, не лечат, а калечат.

– То есть как?

– Абсурд, – выпалила Людмила. – Кому взбредет в голову травить папу?

– Такое может произойти самопроизвольно. Симптомы свидетельствуют об отравлении мышьяком, а он широко употребляется не только в медицине, но и, например, при изготовлении обоев. Я ведь не говорю о злом умысле.

Врач внимательно взглянул на Владимира Павловича:

– Если я не ошибаюсь, вы непременно выздоровеете.

Вардан глотнул воздух, а Людмила, наоборот, выдохнула:

– Боже мой! – она перевела взгляд на отца. – Неужели это возможно?

Предположение ошеломило ее сильнее предыдущего. В этот момент Владимир Павлович почувствовал странное онемение во всем теле. Близость смерти казалась ему столь очевидной, что исключала всякую надежду на поправку. Тут он ощутил, как жена стиснула его руку. В ее выразительных глазах он увидел почти нестерпимый свет надежды. Если врач заблуждается, она просто не переживет этого.

Пусть он окажется прав, взмолился про себя Владимир Павлович. И даже не ради меня, а ради нее...

– И как же лечить отравление мышьяком?

– Вообще-то молоко, которое вы только что выпили, – лучшее в данном случае противоядие. Оно не только нейтрализует действие яда на пищевод и желудок, но и связывает мышьяк, оберегает организм от непоправимого. – И Константин Иванович подвел итог: – Если мой диагноз правилен и нам удастся установить источник отравления, выздоровление начнется незамедлительно.

Бывшая акушерка, Ольга Васильевна кое-что понимала в медицине:

– А если у мужа какое-то желудочное заболевание? С чего вы, собственно, взяли, что дело в мышьяке?

– Видите ли, у меня было два весьма похожих эпизода. В первом случае молодая женщина решила избавиться от богатого старого мужа. Во втором случае ребенок отравлялся парами свежих обоев в спальне. Факторы воздействия могут быть самые разные.

Врач пристально оглядел больного:

– Но что касается вас, ума не приложу...

Ольга Васильевна издала сдавленный стон.

– По вашим словам, вы заболели спустя полтора года после возвращения из Турции. У вас было несколько острых приступов, однако большинство симптомов свидетельствует о хроническом отравлении.

– Откуда же оно? – спросила Людмила.

Все недоуменно молчали. Тяжелую тишину нарушила Ольга Васильевна:

– Боюсь, Володя, причина в твоих пилюлях. Откуда нам знать, что там, кроме опия! – она разжала ладонь, где лежали отвергнутые больным таблетки. – Прежде ты принимал по одной в день. А в последнее время удвоил дозу.

– Кто вам их дал? – резко спросил Константин Иванович.

Владимир Павлович не отводил взгляда от маленьких и таких безобидных с виду таблеток. У него похолодело в груди.

– Мой лечащий врач Иван Арсеньевич Винокур. Он, кстати, скоро придет.

Все снова замолчали, на этот раз уже не удивленные, а потрясенные. В напряженном этом безмолвии особенно громко проскрипела дверь, и в комнату вошел Иван Винокур. “Уж не галлюцинация ли это?” – подумал Владимир Павлович и вспомнил, что с Винокуром их познакомила Людмила. Впервые она пригласила его домой в феврале.”Брат моей близкой подруги, – представила его дочь, – вдовец, любитель антиквариата и хороший врач”.

Винокур замер, остро почувствовав, что все взгляды устремлены на него.

– Что-то с Владимиром Павловичем? Неужели он... – его голос надломился, лицо побледнело.

– Нет, он не мертв! – проревел Вардан и, как пантера, набросился на Винокура. – Это ты, ублюдок, все время травил его мышьяком! – И он прижал Винокура к стене.

– Подождите, – запротестовал Константин Иванович. – Быть может, источник отравления не в пилюлях.

Но Винокур даже не пытался отпираться. На его исказившемся лице застыл неприкрытый ужас. Это было признание, и все в комнате правильно его истолковали.

“Стало быть, это все-таки яд, а не смертельная болезнь”, - обрадовался Владимир Павлович. Он не умрет, он будет жить. Жить! Это простое понятие с трудом укладывалось в голове старого дипломата, уже свыкшегося с мыслью о смерти. Но как отыскать выход из критического положения? Черпая силы из поистине неведомых запасов, Владимир Павлович сказал жене:

– Помоги мне сесть.

– Ты не умрешь! – воскликнула Ольга Васильевна. Она так и светилась. Приподняла мужа, подложила подушки.

Владимир Павлович усадил жену на краю кровати и повернулся к человеку, который едва не убил его.

– Поскольку он злоумышлял против моей жизни, мне и принадлежит право допросить его. Доктор, вы признаетесь, что хотели убить меня?

– Я... я не хотел вас убивать, – пролепетал Винокур. – Все началось весной, когда я лечил вас от пищевого отравления. Мышьяк содержался лишь в четверти таблеток, и его количество менялось от пилюли к пилюле. Возможность получить летальную дозу, если и существовала, то крайне малая.

– Однако со временем эти, с позволения сказать, лекарства привели к хроническому отравлению и острым приступам, – мрачно констатировал Константин Иванович.

– Дьявольский замысел. Чем больше пилюль он принимал, тем ближе был к смерти.

– Боже! – в ужасе воскликнула Ольга Васильевна, швырнула таблетки на пол и с отвращением вытерла ладонь о платье.

Владимир Павлович припомнил, что первые боли и в самом деле начались после легкого пищевого отравления; приступы всегда следовали за принятием пилюль. Вардан прав – это и вправду был дьявольский замысел.

– Господин Винокур, – ледяным голосом произнес Владимир Павлович, – почему вы покушались на мою жизнь?

– Я не предполагал, что дело может зайти так далеко. – Винокур прислонился к стене, его бил озноб. – Хотел переждать несколько острых приступов и уже затем вылечить вас. Для всех это было бы чудесным исцелением. Людмила обещала мне за него картину Айвазовского. Ту, что висит у вас в гостиной.

Все взгляды как по команде устремились на Людмилу. Она громко рыдала, закрыв ладонями лицо. Разряжая обстановку, Вардан продолжил допрос.

– Так вы чуть не убили человека, чтобы потрафить своему честолюбию? – изумился он. – Не думал, что врач способен пасть так низко.

Ольга Васильевна поддержала Вардана.

– Хотя бы объясните, зачем вам это? Вы преуспевающий врач, пользуетесь уважением. Уже два года вы дружите с моей дочерью. Вам отнюдь не нужны чудеса, чтобы чувствовать себя уверенно. Неужели из-за картины? Теперь-то мне понятно, почему вы целыми вечерами не сводили с нее глаз... – И вдруг ее поразила страшная мысль: – А может, вы и других пациентов отравляли ?

– Нет, – замотал головой Винокур. – Клянусь, я никому не причинял вреда, по крайней мере, умышленного.

Как ни странно, Владимир Павлович ему поверил. Если б он умел убедительно лгать, он бы и тут отрицал свою вину.

Тяжелую тишину снова резко нарушила Ольга Васильевна.

– Господин Винокур, – ее голос то и дело срывался от негодования, – дочь как-то сказала, что вы не только занимаетесь медицинской практикой, но и приторговываете антиквариатом. Если бы Людмила выполнила свое обещание, как бы вы поступили с картиной?

Винокур поднял голову и в упор посмотрел на нее.

– Вы... вы угадали... – неожиданно твердо произнес он, хотя лицо у него было серым. – У меня уже имелся покупатель.

Его цинизм ошеломил всех. Не дав опомниться, он продолжил:

– Я хотел... чтобы московский свет обратил на меня внимание. Вылечив безнадежного больного, к тому же дипломата, я не только снискал бы себе славу замечательного доктора, но и обеспечил безбедное существование на всю оставшуюся жизнь.

На обратном пути, под перестуки трамвайных колес, Вардан рассказал попутчикам историю злополучной картины.

ПОСЛЕДНИЕ ШТРИХИ

Вечером следующего дня Вардан уехал в Симферополь. Уже в поезде он вспомнил, что так и не взял у Христенко английскую книгу, подаренную ему Владимиром Павловичем, и пожалел об этом. Чтение отвлекло бы его от мрачных мыслей, теснившихся в голове после вчерашнего. События в доме Христенко разворачивались с такой непредсказуемостью, что все, кто в них участвовал, еще долго не могли прийти в себя. Причем каждый оценивал их по степени собственного участия в предотвращении надвигавшейся трагедии.

Ольга Васильевна ликовала, потому что муж будет жить, была бесконечно благодарна Вардану и презирала подлеца Винокура.

Зато Людмила Владимировна глубоко переживала свою вину, испытывала ненависть к потенциальному жениху, вдруг обнаружившему неслыханную низость, и бесчестие, и корыстолюбие. И с этим человеком она собиралась связать свою жизнь! После стольких лет одиночества главным для нее было завести семью, найти в ней опору и поддержку. А картина... Она бы все равно рано или поздно досталась ей по наследству. Теперь всё рухнуло.

Да, на свете немало плохих врачей, немало среди них и проходимцев. Но лечить людей методом “от обратного”, то есть сперва довести больного до полусмерти, а потом попытаться спасти – воля ваша, это уж чересчур.

Едва перешагнув порог феодосийского дома, Вардан бросился в спальню, где в детской кроватке, сладко посапывая во сне, лежала Оленька. За минувшие пятнадцать дней она заметно изменилась: личико побелело, а щечки округлились. Вардан нашел большое сходство между нею и маленькой Амалией.

Дети играли в садике. Увидев отца, они стремглав бросились навстречу и повисли у него на руках и шее. Вардан с удовольствием принялся раздавать им подарки. Подарки он уложил перед отъездом в ранце, купленном для Амалии, которой предстояло пойти в школу. Когда очередь дошла до всевозможных пеналов, тетрадок, ручек, ластиков и папок, то дети, не знавшие их назначения, восприняли школьные принадлежности как новые игрушки. Вардану пришлось убрать их с глаз долой и припрятать до первого сентября.

Он вспомнил, как еще три месяца назад обсуждал с Натальей, что их ожидает. Они прекрасно понимали, что переход семилетней Амалии из дошкольниц в первоклассницы – огромное событие не только в ее жизни, но также их собственной. Первый звонок, первая учительница, первое домашнее задание, первые достижения и первые неудачи... Они сознавали, что с первого школьного дня учеба станет для дочки обязанностью, и малышке нужно дать время приспособиться к изменениям. Чтобы облегчить переходный период, Наталья заранее освоила с ней большую часть программы первого класса. Она твердо верила, что, уже обученная письму, счету и чтению, Амалия быстро проявит себя.

Еще в Турции супруги решили, что не будут помогать ей делать уроки, а только контролировать, как она выполнила домашние задания. Когда девочка впервые выбежала после уроков из школы, она с восторгом затараторила, что в их классе три Ани и еще несколько девочек с одинаковыми именами, а вот Амалия — одна. И сидеть она будет на первой парте. И учиться будет хорошо. Это значило, что пока для нее в школе все ново и интересно. Вардан успокоился, убедившись, что будничный мир уроков и оценок показался его дочери заманчивым и праздничным миром открытий.

Чтобы уберечь детей от дополнительных переживаний, сороковины Натальи решили отметить в узком семейном кругу. После кладбища собрались в доме великого мариниста. Ованес Константинович сам настоял на этом и, как и во время похорон Натальи, взял на себя все расходы. Дети Вардана остались у Берсабе Никитичны на попечении кормилицы.

В середине сентября Вардан возвратился в Москву. Навестив вечером чету Христенко, нашел обоих в полном здравии и согласии. За чаем рассказал хозяевам, как прошли сороковины, о первых успехах Амалии в школе и о своих планах на ближайшие месяцы. В разговоре выяснилось, что Людмила Владимировна порвала с женихом. Однако подавленной она не выглядела, интересовалась учеными занятиями Вардана и предложила ему подобрать необходимые архивные материалы. Это было очень кстати. В книге, подаренной ему Владимиром Павловичем, имелась глава о политике Англии по Армянскому вопросу, и Вардан попросил Людмилу подобрать материалы по сходной теме: Франция и Армянский вопрос.

Ежедневно в течение нескольких месяцев с десяти утра и до шести вечера, не отрываясь даже на обед, он попеременно работал в читальном зале Румянцевской библиотеки и в архиве МИД. А вернувшись домой, до поздней ночи систематизировал свои записи, размышлял над ними.

Окончательный вариант диссертации Вардан переслал с оказией в Турцию, чтобы согласовать с Андреем Николаевичем срок ее публичной защиты. Он написал Мандельштаму, что включил в работу два дополнительных параграфа. В первом из них, “Роль Англии в решении кавказских проблем”, использовались новые архивные материалы и материалы, содержавшиеся в книге Мак-Коля “Султан и Державы”. Мак-Коль убедительно и конкретно показал, как в первые десятилетия XIX века турецкая политика Англии зависела от политической ситуации в Европе. Но при всех изменениях этой политики она всегда была неизменно привержена одной концепции. Смысл ее таков: надлежит сохранять целостность Османской империи, при этом всячески вовлекать ее в европейскую систему как необходимое условие равновесия сил в Европе. Эта концепция демонстрировала “умеренно протурецкую, открыто враждебную и сильно антирусскую политику” и, кроме всего прочего, оставляла Армению под турецким господством. Между тем самым верным решением Армянского вопроса явилось бы соглашение между европейскими державами о разделе Османской империи.

Вардан делал вывод, что как только России активизировала свою политику в Турции, Британия проявляла подчеркнутое внимание и интерес к Армянскому вопросу и судьбам армянского народа. И, напротив, когда российская политика теряла свою наступательность, Англия предавала этот вопрос забвению. “Страны под названием Армения не существует, – цинично заявляла она, – и нелепо обсуждать вопрос о формах управления в ней”.

Кроме того Вардан тщательно проанализировал семнадцатую главу книги “Султан и Державы”, где говорилось о “Синей книге” лорда Солсбери, опубликованной в 1892 году и посвященной Армении. В “Синей книге” доказывалось, что “султан более года тщательно занимался организацией истребления армян”. Вардан лишний раз убедился, как двулична политика России относительно Армянского вопроса. Он наткнулся на депешу британского посланника в Санкт-Петербурге, направленную 14 июня 1895 года лорду Кемберли. Фрагмент из нее он воспроизвел в своей диссертации: “Итак, князь Лобанов повторил мне подробно то, что он говорил мне 4-го текущего месяца и что я уже имел честь донести в моей депеше от того же числа. Он сказал, что Россия будет в высшей степени рада улучшению, внесенному в турецкий режим, и большей обеспеченности жизни и собственности христианских подданных султана, но она будет противиться созданию в Азии территории, где бы армяне пользовались исключительными преимуществами (выделено мною. – С. К.). Согласно плану посланников, территория эта должна иметь весьма большое протяжение и обнимать почти всю Малую Азию... Он понимает, что правительство ее величества смотрит на это дело с известным равнодушием, вследствие далекого расстояния между Англией или какими-либо английскими владениями и упомянутой территорией; но Россия не может согласиться на образование другой Болгарии на своей границе”.

Людмила Владимировна подобрала для Вардана несколько книг и статей французских авторов, посвященных трагической судьбе армянского народа. Среди них “Умирающая Армения и христианская Европа” миссионера Фердинанда Шарметана, который задолго до “Желтой книги” опубликовал данные о погромах 1895—1896 годов; выступление барона Кара де Во, зачитанное на заседании Библиографического общества в Париже 9 ноября 1896 года; книга очевидца резни армян Георга Аппиа, содержащая большой фактический материал. Согласно последней 3 ноября 1896 года в Национальном собрании Франции с критикой позиции своего правительства выступил социалист Жан Жорес, утверждавший, что великие державы стали соучастниками турецких преступлений против армянского народа. А в декабре того же года писатели Эмиль Золя, Франсуа Коппе, Альфонс Доде и ряд других предложили итальянским композиторам, писателям и артистам присоединиться к французским коллегам и потребовать от европейских держав радикально решить Армянский вопрос и освободить армянский народ из-под многовекового турецкого ига.

В заключение следует отметить, что к десяткам русских и зарубежных исследователей горькой судьбы армянского народа примкнули не только Вардан и его коллега по МИД Андрей Мандельштам, но и Алексей Дживелегов. Крупный авторитетный театровед, он с 1906 по 1946 годы опубликовал шестьдесят три работы по политической арменистике. Первую из них “Армяне в России”, изданную в Москве в 1906 году, он подарил Вардану, когда гостил у него в Армавире. Здесь Дживелегов предложил свой вариант будущего устройства Закавказья. В его основе лежала идея исторической законности единого многонационального Российского государства. Вместе с тем Дживелегов отмечал, что грубая политика русификации (закрытие армянских школ, преследование национальной печати, конфискация имущества Армянской церкви, попытки не допускать армян на какие бы то ни было посты) и разжигания национальной розни, проводимая реакционным крылом царского правительства, угрожает единству России. Именно поэтому автор и критиковал такую национальную политику. “Нужно привить культуру Кавказу, а не насаждать в нем человеконенавистничество. А это можно сделать только одним путем – нужно дать полную свободу культурной деятельности. Перед ней не устоит ничто”.

В своих последующих работах Алексей Карпович не раз высказывал мысли, не потерявшие актуальности и сегодня. Так, например, в его книге “Будущее Турецкой Армении”, опубликованной в Москве в 1911 году, сказано: “Международная политика великих держав уже давно, с тех пор, как наступила капиталистическая эра, руководствуется экономическими интересами” и “голос капитала больше, чем какой-нибудь другой мотив, двигает ходами дипломатии”.

Не будучи историком, он очень точно указывает здесь на причины, побудившие армян встать в русско-турецкой войне 1877–1878 годов на сторону России: “Тут собственно и начинается Армянский вопрос вообще. Родиною этого злополучного детища международных страхов и внутренних опасений была Турция. Султан стал мстить армянам за поддержку, оказанную русским войскам, и не только забыл о реформах, ввести которые он трижды обязался перед Россией и перед Европой, но стал принимать меры к тому, чтобы реформы вообще сделались лишними. В больном мозгу этого фанатика постепенно сложился чудовищный план истребления армян в Турции – план, отчасти осуществленный в 1894–1896 годах, когда 300 тысяч армян... погибли от рук верных сынов султана. Из одного этого, конечно, Армянского вопроса не возникло бы, но он явился на политическом горизонте, когда армяне восстали на Аллаха, избивавшего их...”

ПРОВАЛЕННАЯ ЗАЩИТА

Вардан внес в диссертацию последние дополнения и поправки, переслал Андрею Мандельштаму окончательный вариант и несколько экземпляров передал заведующему кафедрой Петру Виноградову. Петр Григорьевич поинтересовался, как идет подготовка к магистерским экзаменам, и назначил ориентировочную их дату – май 1899 года. И пообещал ознакомить с работой специальную комиссию, состоявшую из профессоров нескольких университетов. Комиссия и вынесет решение о ее допуске к публичной защите.

В соответствии с распоряжением министра народного просвещения соискатель обязан был напечатать и размножить свою диссертацию и разослать ее в адрес министра, его товарища, председателя Ученого комитета, попечителя учебного округа, его помощника, во все российские университеты, в университетскую библиотеку по месту защиты, обер-прокурору Св. Синода, в духовные академии и в фундаментальную библиотеку.

Список литературы по истории кавказских народов, влиянию России и других ведущих европейских стран на их исторические судьбы – Вардан получил его еще при знакомстве с Виноградовым – насчитывал примерно пятьсот названий русских и зарубежных авторов. Сейчас заведующий кафедрой добавил к нему еще полторы сотни названий; это были научные работы по международному и государственному праву. Передавая дополнительный список, Петр Григорьевич напомнил: рассчитывать на успех можно только при хорошем знании всех этих работ.

Еще обучаясь в магистратуре, Вардан присутствовал на защите магистерских и докторских диссертаций в Петербургском и Московском университетах. В конце 1898 года, уже после возвращения на родину и готовясь к магистерским экзаменам, он увидел объявление: экономист Михаил Иванович Туган-Барановский должен был защищать докторскую диссертацию “Русская фабрика в прошлом и настоящем”. Они с Дживелеговым из любопытства заскочили на защиту. Завершилась она успешно, и новоиспеченный доктор наук вскоре занял профессорскую кафедру на юридическом факультете в Петербурге. Сравнивая защиты, проходившие десять лет назад с этой, Вардан не обнаружил никаких существенных изменений.

Неприятности для него начались после успешно сданных экзаменов. Он пришел на кафедру, чтобы уточнить окончательную дату своей защиты. Виноградов встретил его необычно холодно и по ходу разговора огорошил брошенной вскользь репликой, мол, Вардану лучше было бы написать работу по армянской филологии.

– Что, собственно, случилось? – недоуменно спросил Вардан.

Заведующий кафедрой не преминул сухо пояснить:

– Видите ли, в вашей работе имеются ссылки на секретные документы. Это осложняет защиту, она не может быть открытой. Мы получили официальное предписание – организовать закрытую защиту. Состоится она 17 декабря 1899 года.

Сразу же стало ясно, что Мандельштам автоматически выпадает из числа возможных оппонентов – он еще не успел получить степень доктора наук. Немедленно сообщив об этом Андрею Николаевичу, Вардан очень удивился, когда в сентябре, после возвращения из Феодосии, ему вручили на кафедре отзыв на диссертацию за подписью Мандельштама. Оказывается, приехав в отпуск, Андрей Николаевич посчитал своим долгом все-таки написать отзыв и приложить к нему ходатайство: “Прошу считать меня участником диспута и зачитать мой отзыв. Драгоман посольства России в Турции А. Мандельштам. Москва. 29 августа 1899 года”.

В отзыве Андрея Николаевича, в частности, говорилось, что диссертационная работа Вардана привлекает внимание как содержанием, так и личностью диссертанта и он расценивает ее “как серьезную правоведческую работу, многие положения которой должны лечь в основу последующих правовых построений”.

Опуская частности, приведу весьма лестные для Вардана заключительные абзацы отзыва: “Бог послал мне счастье познакомиться с автором диссертации. Даже более, я сменил его на посту драгомана русского посольства. Мне кажется, талантливых людей влечет в дипломатию огромный творческий потенциал нашей работы. Дипломатия – занятие многофункциональное, в ней раскрываются самые разнообразные, порой неожиданные качества человека.

Знакомясь с магистерской диссертацией, я отмечаю высокий интеллектуальный и культурный уровень ее автора, его владение иностранными языками, неординарность мышления, умение глубоко осмысливать и адекватно оценивать обстановку. Диссертант предстает перед нами сильной, богато одаренной личностью. Прежде всего бросается в глаза его недюжинная умственная сила; в самых трудных и запутанных вопросах он разбирается так уверенно, что эта уверенность передается и другим; сложнейшие правовые головоломки, имеющие судьбоносное значение для армянского народа, он уяснил себе до конца; даже те, кто не вполне согласен с его мировоззрением и выводами, к которым он пришел, не могут не отметить их стройность и цельность”.

Андрей Николаевич призвал членов университетского совета проголосовать за присвоение Вардану искомой магистерской степени. Но его призыв остался гласом вопиющего в пустыне, поскольку дискуссию с самого начала нацелили на отрицательный результат.

За несколько дней до защиты Вардан встретился с Алексеем Дживелеговым и подкорректировал вместе с ним текст своего выступления. Вот основной его тезис. В контексте русских интересов Армянский вопрос в данный момент следует рассматривать как неотъемлемую часть международных отношений не только на Кавказе и Армянском нагорье, но и в соседних регионах Ближнего и Среднего Востока. Подобный подход обусловлен тем, что армянское национальное самосознание определяет свой этнос как один из древнейших на этих территориях. Особый акцент Вардан ставил на автохтонность армян, а начало их государственности связывал с Ванским царством, или Урарту. Армянская социально-политическая общность формировалась в условиях жесткой борьбы за выживание, а принятие христианства рассматривалось армянским самосознанием как важный рубеж, ибо именно оно определило европейскую ориентацию народа.

Для армян всегда было характерно обостренное и болезненное чувство внешней опасности, которая со временем стала отождествляться с Османской империей и постоянной турецкой угрозой. Недаром – и Вардан собирался обратить на это внимание присутствующих – в своей работе он рассматривал проблему прав и выживания армянского народа не как самостоятельную тему в европейской политике, а как тесно переплетенную с интересами великих держав.

Резюмируя, Вардан собирался подчеркнуть, что, хотя правовые проблемы Армянского вопроса начали формироваться в XIX веке, некоторое время сам он существовал как “вещь в себе”, в том смысле, что христиане-армяне составляли лишь одну из общин в этнически и религиозно многообразной Османской империи. Кроме того, этническая память по-прежнему идентифицировала армян с территорией зарождения нации, с ее историческими государствами, а стремление к свободному культурному самовыражению и внутренний протест против имперского насилия оформился в идею национального самоопределения и воссоздания собственной государственности.

Свое окончательное политико-дипломатическое и юридическое оформление правовые аспекты Армянского вопроса должны были получить после русско-турецкой войны 1877–1878 годов, когда он вышел за рамки русско-османских отношений и приобрел международно-правовой статус (Сан-Стефанские соглашения, Берлинский конгресс). С этого момента решение Армянского вопроса связывалось с реформами в Османской империи, а затем и с автономией Западной Армении.

В заключение Вардан решил огласить свой основной вывод: “Можно ли вести речь об автономии Турецкой Армении, если даже Восточная Армения включена в состав России без каких-либо прав на минимальное самоуправление, а само ее присоединение к империи обусловливалось исключительно геополитическими расчетами и дипломатическими манёврами?”

Мнения оппонентов во время защиты разделились. Если оценка второго оппонента была близка к зачитанному по ходу дискуссии отзыву Мандельштама, то первый оппонент оценил диссертацию диаметрально противоположным образом. Он построил свое выступление весьма оригинально: без всяких комментариев прочитал выписки, сделанные им из отдельных глав и параграфов работы. Вот некоторые из зачитанных им цитат:

1. “Полтора десятилетия между подписанием Берлинского мирного договора 1878 года и резней, устроенной Абдулом Гамидом в 1893–1896 годах, изобилуют случаями, когда русская дипломатия закрывала глаза на тактику неуступчивого султана, который и не собирался всерьез осуществлять программу реформ, задуманную, разработанную и уточненную Россией совместно с другими великими державами”.

2. “Архитектором этой политики был Николай Гирс. Соглашаясь, что армяне подвергаются страшным гонениям, он одновременно заявлял, что Россию это не интересует и, разочаровавшись в отношении к ней балканских народов, она не стремится ускорить решение армянских проблем”.

3. “Преемник Гирса, князь Алексей Лобанов-Ростовский, после Берлинского конгресса сдружился с Абдулом Гамидом, постоянно встречался с ним и даже убедил его игнорировать предусмотренные Берлинским договором реформы для Армении. Более того, участвуя в решающих переговорах держав по вопросу армянских реформ (март–октябрь 1895 года), российский министр иностранных дел дважды заявлял сэру Фрэнку Кавендиш-Лассельсу, британскому послу в России, что русское правительство не желает иметь на своей южной границе “вторую Болгарию”.

4. “Князь фон Радолин, который в то время был германским послом в России, сообщал в Берлин: “В то время как русское правительство внешне и официально сотрудничает с Англией, оно втайне подает султану всякого рода поддерживающие сигналы, советуя ему не принимать всерьез реформы в Армении”.

5. “Попытки вмешательства со стороны великих держав Европы, как бы они ни были слабы и жалки, давали совершавшим резню повод прибегнуть к религиозной пропаганде, изображая конфликт как противостояние христианства и ислама”.

Прочитав эти выписки, оппонент допустил несколько демагогических заявлений, которые вовсе не красили заведующего кафедрой международного права Петербургского университета. Он обвинил Вардана во всех смертных грехах, начиная от злоупотребления служебным положением – использовал секретные документы! – и кончая национализмом, вбивающим клин в русско-армянские отношения. Попытки Вардана опровергнуть эти утверждения и доказать научную ценность диссертации, а также реплики присутствовавших не утихомирили зарвавшегося оппонента и были встречены председательствующим в штыки: не дав дискуссии по-настоящему развернуться, он поспешил перейти к заключительной стадии – голосованию. Результаты тайного голосования: пять голосов за присуждение магистерской степени, шесть – против. Судьба преподнесла Вардану еще один горький подарок.

Дживелегов долго не решался подойти к понурившемуся соискателю. Он сразу сообразил: утешать Вардана глупо, лучший же способ отвлечь его от грустных мыслей – пригласить к себе на день рождения дочурки, которой в тот день исполнился годик.

Друзья сгребли со стола и запихнули в саквояж ненужные бумаги и направились к извозчику.

ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ

Вардан возвратился домой поздно вечером. Прасковья Никитична легла, так и не дождавшись постояльца. Он тщетно пытался отключиться от впечатлений дня. Сон упорно не шел.

Он был очень благодарен Дживелегову. Его домочадцы окружили Вардана таким вниманием и вели себя настолько деликатно, что в какой-то момент Вардан начисто забыл о недавней нервотрепке. В семье Алексея царила атмосфера дружелюбия и гостеприимства, и он с головой в нее окунулся. Зато в постели Вардан долго ворочался с боку на бок и, окончательно потеряв надежду уснуть, не нашел ничего лучшего, как еще раз проанализировать события, произошедшие после кончины Натальи. Он прекрасно понимал, что с четырьмя малолетними детьми и пожилой тещей на руках надо срочно искать работу, которая обеспечила бы безбедную жизнь его семье.

С другой стороны, он не мог не довести до конца плод своих многолетних трудов – диссертацию, тем более тема ее оказалась исключительно актуальной в свете трагических событий, очевидцем которых он был в течение восьми лет. Что он сделал после возвращения в Россию? Оставил осиротевших детей на попечение тещи и ее сестры и потратил почти полтора года, чтобы получить искомую степень. Чего ради? Надеялся, что, став магистром государственного права, сможет поступить в любой университет в качестве приват-доцента. Иначе говоря, перед ним открылась бы дорога в храм науки, где он всегда, начиная с Лазаревского института, чувствовал себя как свой среди своих. И что же? Бросить всё на полпути при первой же неудаче?

После смерти Натальи его часто одолевали философские раздумья о смысле жизни. Особенно легко он погружался в них в поезде по дороге из Москвы в Феодосию и обратно. Еще в студенческие годы он понял, что жизнь сводится по сути к эмоциональным взаимоотношениям между людьми – симпатиям и антипатиям. И в этом смысле каждый из нас зависит от других. Со смертью Натальи сеть взаимной зависимости оказалась нарушенной, и это вызвало в душе нестерпимую боль. Нестерпимую настолько, что окружающим казалось – ему никогда с ней не справиться.

Чтобы выйти из этого состояния, Вардан утешал себя умозрительными построениями. Жена, говорил он себе, на самом деле вовсе не умерла, она просто переместилась в другой мир, и ей там хорошо. Вардан испытывал благодарное чувство к тем, кто его окружал, потому что своей поддержкой и пониманием они постепенно закрепляли в его сознании эту неординарную мысль. Особенно признателен он был Людмиле Владимировне Христенко. Та очень дипломатично, но регулярно подкладывала в стопку литературы, которую подбирала для Вардана, книги определенного направления. В них неопровержимо доказывалось, что парапсихологические явления не выдумка. Полтора года ее последовательных усилий значительно пополнили довольно скудный запас его философских, биологических, физических и медицинских познаний относительно пространства, времени, живой материи и, наконец, проблемы разума.

Нет, он не боялся сполна пережить свою боль, осознать утрату и не уклонялся от этого. Но чтобы перестроить свое бытие, чтобы восстановить вкус к жизни и довести до конца ту тяжелую миссию, которую он добровольно взвалил себе на плечи, ему нужны были все его душевные силы.

Он интуитивно понимал, что потерю жены нужно не только осознать умом, но и пережить эмоционально, сердцем. Его мучило еще и то, что он не успел с ней проститься. Эта боль, глубоко запавшая ему в душу, очень мешала вернуться к ежедневной, будничной жизни. Людмила с матерью шли на многие ухищрения, чтобы помочь ему. В те редкие дни, когда Вардан отвлекался от занятий и навещал крестных своих детей, обе женщины методично внушали ему – умерла вовсе не Наталья, а лишь ее земное тело.

Начитавшись книг, заботливо подобранных Людмилой Владимировной, Вардан все основательней проникался новыми для себя идеями и, в свою очередь, начиная уверять знакомых и близких, что земной мир – один из многих и что существуют и другие населенные миры. Свою правоту он доказывал ощущениями, испытанными им в первые дни после смерти Натальи. Чем лучше и чище мы думаем о другом мире, говорил он с глубокой убежденностью, тем легче нам перенести боль утраты и тем ушедшему легче приспособиться к его новому состоянию. Что видела Наталья, покинув их? Одну только боль и страдание – родственники не находили себе места и были не в силах успокоиться. Это вызывало в ней соответственную реакцию, она хотела бы помочь им, но, к сожалению, не могла. Свои новые идеи Вардан подкреплял цитатой из Плутарха: “Мы признаем за непреложную истину, что наша Душа нетленна и бессмертна. Нам следует думать, что мертвые перешли в лучший мир и живут счастливее нашего. Давайте же будем вести себя соответственно этому, будем упорядочивать нашу внешнюю жизнь, а внутренне становиться все более чистыми, мудрыми и честными”.

Уезжая в Феодосию, Вардан простился с семьей Христенко. Все трое знали, как прошла его защита, но предпочитали не заводить об этом разговора. Собственно, Вардан и не думал скрывать событий, развернувшихся 17 декабря в Московском университете, и того, как они с Дживелеговым “обмывали” провал. Он уверял – в его судьбе наступил некий перелом, она должна совершить виток, не имеющий ничего общего с его предыдущей жизнью.

– А что будет с вашей работой? – спросил Владимир Павлович. – Обидно оставлять ее под спудом. Ждать лучших времен рискованно, можно и не дождаться.

– То же самое говорит мне Алексей Карпович. Он советует плюнуть на все и поскорее опубликовать диссертацию. Я так и сделаю. Монография, по-моему, не пройдет незамеченной. А еще Дживелегов убедил меня переехать с детьми в Армавир. У него там есть хорошие знакомые, они помогут мне заняться преподаванием.

Перед уходом, откланиваясь, Вардан церемонно заявил:

– Ну, друзья, поздравляю вас с наступающим Рождеством и желаю счастья в Новом году и в XX веке. Не забыли, что он вот-вот наступит?

Ольга Васильевна вынесла из спальни большущую коробку с рождественскими подарками для своих крестников. И пока она выходила, Людмила Владимировна тайком от отца успела передать Вардану запечатанный конверт, на котором мелким почерком было написано: “Вскрыть 31 декабря 1899 года”.

...Нарядив елку, Вардан отошел к окну. Феодосия светилась праздничными огнями. Он осторожно вскрыл конверт и обнаружил в нем стихи – семнадцать написанных Людмилой Владимировной стихотворений. Ему вспомнилось, что ровно столько книг про загробную жизнь и прочие парапсихологические явления она подобрала для него за полтора года. Так и есть. “Каждый из этих опусов, – поясняла Людмила в коротенькой записке, – я писала накануне вечером. А утром, передавая вам очередную книгу, не решалась вложить в нее стихи”.

Вардан залпом прочитал стихотворения и пришел в замешательство. Это было не что иное, как заочное объяснение в любви, и большей неожиданности с ним не могло бы случиться. Как оказалось, Людмила Владимировна полюбила его в первые дни их знакомства. Она изливала в стихах свои чувства и переживания, а Вардана тем временем всецело поглотили обрушившиеся на него проблемы и неурядицы, и он попросту прозевал замечательный сюрприз, преподнесенный ему судьбой. Забегая вперед, скажу, что, добровольно отказавшись от личной жизни, Вардан все же до конца своих дней бережно хранил стихи и письма Людмилы. Для него стало традицией перечитывать их перед Новым годом.

Конверт с этими письмами и стихами случайно обнаружила через несколько месяцев после смерти Вардана его младшая дочь Ольга. Она по достоинству оценила, как верен был отец памяти жены – ее, Ольгиной, матери.

Автору хочется завершить эту часть книги стихами Людмилы Владимировны и высказать мнение, что в поисках своего Христа-спасителя она совершенно безосновательно корила себя за свои чувства:

Живу я или нет? Скорблю в преддверьи чуда.
Которого все нет, и взяться неоткуда.
А истина проста, как дважды два – четыре.
Я все ищу Христа в порочном этом мире.
Ищу, чтоб поклониться, чтобы себя понять.
Грешить или молиться, страдать или предать.
Хочу себя измерить и выпить свой позор,
Чтоб как печать на теле Христа потухший взор.
Не будет больше чуда и истина проста.
Найдется свой Иуда на каждого Христа.
Свой приговор я знаю, и это – боль моя.
Куда ни убегаю, Иуда – это я.

ПАМЯТИ ВЕЛИКОГО МАРИНИСТА

Возвратившись перед самым Новым годом в Феодосию, Вардан подробно рассказал теще и ее сестре, как протекала защита его диссертации. Рассказывал спокойно, было видно, что трагедии он из этого провала не делает. Женщины оценили чуткость и внимание Дживелегова. Они, конечно, понимали, что Алексей Карпович пригласил Вардана на день рождения дочурки только затем, чтобы отвлечь от грустных мыслей. И, конечно, на них произвело впечатление, что он и в дальнейшем не оставил друга в беде. Рекомендательное письмо смотрителю Армавирского двухклассного училища Иосифу Осиповичу Уфимцеву, которое вез с собой Вардан, позволяло ему надеяться на новое самоутверждение.

По окончании рождественских праздников Вардан тотчас отправился в Армавир. Иосиф Осипович встретил его доброжелательно и вкратце познакомил с историей училища.

Они совершили экскурсию по училищу, которое очень понравилось Вардану. Над угловым фасадом здания, прорезанном рядами высоких арочных окон, поднимались три высоких купола со шпилями и чешуйчатой кровлей. Из вестибюля на второй этаж вела металлическая парадная лестница. Классы, кабинеты и учительская были просторными и светлыми. На втором этаже находился большой актовый зал со сценой. Двор украшали уютный сад и декоративный цветник.

Почувствовав в собеседнике всесторонне образованного человека, Уфимцев сделал Вардану неожиданное предложение:

– Мне пора уже на пенсию. Сами видите, возраст. Что, если вы замените меня? Должность смотрителя училища, конечно, ответственная, но вы справитесь. У вас есть для этого все данные.

– Позвольте, но кто же меня утвердит? Я человек здесь новый и никому не известный.

– Это беда поправимая. Попробую согласовать вашу кандидатуру с Виктором Игнатьевичем Луниным. Он крупный в наших масштабах общественный деятель, председатель местного Общества попечения о детях. Его голос будет решающим. Если всё пройдет удачно, прямо с сентября и приступите. Как бы то ни было, о результатах наших с ним переговоров я сообщу вам письмом. Попытка не пытка.

Возвратившись в Феодосию, Вардан вплотную занялся воспитанием детей. Он испытывал по временам угрызения совести. Обещал всецело посвятить себя детям, а за полтора года общался с ними лишь урывками. Но благие намерения снова натолкнулись на помеху.

19 апреля 1900 года внезапно скончался Ованес Константинович Айвазовский. Ему было уже за восемьдесят, однако работал он практически ежедневно. Смерть застала его, можно сказать, за мольбертом – он писал картину “Гибель турецкого корабля”, которая так и осталась незавершенной. Вардан не мог не отплатить добром за добро и принял деятельное участие в организации похорон великого мариниста. Впрочем, он был далеко не одинок. Феодосийцы считали Айвазовского душой города, своим добрым гением. В знак безграничного уважения к его личности и деятельности, “в уважение особых заслуг, оказанных им городу”, Феодосия признала его своим почетным гражданином. Похороны вполне соответствовали этому статусу. С художником прощался весь город. Дорога к армянской церкви Сурб Саркис, во дворе которой согласно последней воле Айвазовского его погребли и где состоялось отпевание, была сплошь усыпана цветами. Последние почести своему художнику отдавал и воинский гарнизон Феодосии. В час похорон весенний день потускнел, стал накрапывать дождь, море печалью билось о берег.

Каждый, кто присутствовал за поминальным столом, посчитал своим долгом сказать несколько теплых слов о жизни и творчестве Ованеса Константиновича. Вспомнили Ивана Николаевича Крамского, всегда ценившего творчество великого певца моря; стоя у его марины, художник-передвижник воскликнул: “Это поистине Дух Божий, носящийся над бездною”. И далее: “Ритм идущих одна за другой волн и гряды облаков своим неутомимым движением создают образ стихии, таящей в себе грозные бури”.

Кто-то из выступавших вспомнил, как тяжело пережил Айвазовский резню армян 1893–1896 годов. И процитировал строки из письма великого мариниста Католикосу всех армян Мкртичу Хримяну: “Глубокой болью опечалила мое сердце неслыханная и невиданная резня несчастных армян. Ваше святейшество там, я здесь и все мы повсюду оплакиваем тяжелые утраты армянского народа и скорбим над ними". В знак протеста против варварств турок, сказал оратор, Иван Константинович выбросил в море все турецкие ордена, которыми был награжден, и заявил турецкому консулу: “Ордена, данные мне твоим кровавым хозяином, я бросил в море. Вот их ленты, пошли ему. Захочет, пускай тоже выбросит в море мои картины, мне не жаль...” Вы поняли, кого Иван Константинович назвал кровавым хозяином? Султана!

Айвазовский не только морально, но и материально поддерживал свой народ. В помощь армянам, спасшимся от резни, он организовал в Одессе выставку, а вырученные деньги, разделил пополам между организациями, помогавшими спасшимся от преследований армянам и грекам. Вардан вспомнил, как Айвазовский прислал русскому консулу в Константинополе 3000 франков – “для вспомоществования бедным армянам”.

А незадолго до своей кончины, словно подводя итог прожитому, великий художник заметил: “Счастье улыбнулось мне”. От себя Вардан добавил, что даже в столь преклонном возрасте Ованес Константинович сохранил все основные свойства своей богатой личности. Он был прекрасен той особой красотой, той мудростью, которые даются годами, и до последних дней сохранил ясный ум, трезвость мышления и вкус к искусству. Именно поэтому его большая жизнь, охватившая почти весь XIX век, от его начала до самого конца, была прожита достойно. В ней не было бурь и катаклизмов, столь частых на его картинах. Он ни разу не усомнился в правильности избранного пути и до конца столетия донес заветы романтического искусства, усвоенные им на заре его творчества: сочетал повышенную эмоциональность с реалистическим изображением окружающего мира.

Воспоминания продолжились и после ухода гостей. Из рассказов иногородних родственников Ивана Константиновича Вардану особенно запомнились слова Константина Арцеулова, мужа Жанны Ивановны – одной из четырех дочерей Айвазовского от первого брака. Будучи офицером флота, корабельным инженером, Арцеулов в конце 1898 года приехал из Севастополя в Феодосию и остановился в доме тестя. В мастерской художника в это время стояло два мольберта. На одном из них он увидел огромную картину, изображающую штормовое море. Впоследствии она получила название “Среди волн”. Внимательно изучив ее, Арцеулов сделал несколько замечаний по части внешнего вида парусника. Он сказал, что корабль похож на корыто, невозможно определить его класс, а рантгоут и мачты изображены неверно. Ованес Константинович молча выслушал зятя и с руками за спиной удалился, тихо напевая под нос какую-то мелодию. Домашние знали: это значит, что Айвазовский крайне недоволен и рассержен. Однако утром Арцеулов обнаружил, что корабль исчез, остались только громадные волны.

Вдова великого мариниста заметила – ее супруг, как правило, писал картину за один день: вставал у мольберта в восемь утра, а к пяти вечера картина была уже закончена. У него даже краски располагались на палитре в строгой последовательности: белила, неаполитанская желтая, кадиум оранжевый, охра, красная, черная, затем ультрамарин... Ованес Константинович однажды сказал по этому поводу: “Краски на палитре – что клавиши на рояле. Как играл бы пианист, если б они располагались как придется? На клавиши музыкант не смотрит, безошибочно извлекает нужную ноту нужной продолжительности. Так достигается гармония. Я тоже почти не смотрю на палитру, только на холст”.

Пока выступали родственники, Вардан вспомнил, что, первый раз приехав в Феодосию, они с Натальей отправились осматривать картинную галерею художника. Об одной из картин, изображавших морскую гладь, она отозвалась весьма профессионально: здесь хорошо видно, как мастерски Ованес Константинович пользовался полупрозрачным слоем краски, используя белый грунт как светящую подкладку; таким путем он виртуозно достигал эффекта прозрачности воды, а это очень трудно. Два года работы в галерее позволили Наталье стать неплохим специалистом в области живописи.

ОТКРОВЕНИЯ ВАРДАНА

В первых числах мая Вардан получил долгожданное письмо из Армавира. Иосиф Осипович Уфимцев сообщал, что его переговоры с Виктором Игнатьевичем Луниным не увенчались успехом. Тот по неизвестным причинам отказался предоставить Вардану пост смотрителя. Уфимцев по собственной инициативе переговорил с мировым судьей Армавирского судебно-мирового округа, в порядке аренды занимавшего первый этаж училища. Узнав, что Вардан знаком с основами гражданского и международного права, мировой судья любезно согласился принять его на соответствующую вакансию.

Со своей стороны Уфимцев предложил Вардану преподавать любой из нескольких предметов. А чтобы Вардан сумел сориентироваться, Иосиф Осипович приложил к письму справочные данные, собранные Кубанским областным правлением в 1896 году.

Ознакомившись с ними, Вардан известил смотрителя училища, что условия его устраивают и он переберется в Армавир в начале августа. К тому времени должна была вернуться в Москву семья Христенко, которую Вардан еще зимой пригласил отдохнуть у Черного моря.

Христенко приехали втроем. В начале июля Вардан встретил гостей на симферопольском вокзале. Когда коляска подкатила к дому Берсабе Никитичны, дети поджидали ее на улице. Амалия тотчас узнала Ольгу Васильевну и повисла у нее на шее. Мурад и Бюзанд успели забыть своих крестных, очень робкими шажками подошли к ним и столь же робко прижались к юбке Ольги Васильевны. Женщина крепко обняла малышей и бросила немного виноватый взгляд на Вардана. Людмила Владимировна с рук на руки взяла у Берсабе Никитичны маленькую Оленьку и принялась осыпать ее поцелуями. У Владимира Павловича на глаза навернулись слезы...

Вечером за чаем обсуждали предстоящий переезд семейства Бояджянов в Армавир. Гостей удивил необычный для сложившейся ситуации оптимизм Вардана. Фактически он устремлялся в полную неизвестность – новое место, новая служба, новые люди. Однако литература, столь основательно подобранная Людмилой Владимировной, особенно книги Елены Петровны Блаватской, полностью изменила его взгляды на жизнь.

Случайно ли всё, что произошло, произвольны ли эти следующие друг за другом удары судьбы, чем объяснить эту внезапную перемену в сознании взрослого, давно сформировавшегося мужчины? Без ответов на подобные вопросы было не обойтись, и гости с интересом слушали новые откровения Вардана.

Вардан начал издалека. Готовясь к переезду в Армавир, он недавно познакомился с административно-юридической базой, на которой строилась жизнь армавирских армян, и волей-неволей сравнил ее с обстановкой беззакония и произвола, окружавшей его соотечественников в Турции. Вардан пришел к убеждению, что выжить, полнокровно, по-человечески жить и процветать способна только нравственно развитая и развивающаяся раса. Тех же, кому не дано развиваться морально, преследуют всяческие несчастья, более того, они обречены на вымирание.

– Я и на собственном примере, и наблюдая за жизнью своего окружения, убедился, что судьбы отдельных людей бессмысленно рассматривать с точки зрения справедливости. За свои сорок без малого лет я часто видел, как безнравственные и жестокие люди упиваются властью и успехом, а лучшие из лучших, напротив, страдают и морально, и физически.

Все беды человека проистекают из его уверенности, что живет он один раз. Он воспринимает это как своеобразную индульгенцию – в отношениях с другими людьми незачем церемониться. Человек рассуждает примерно так: если жизнь дается лишь единожды, значит, надо ее прожить подольше и получше, чтобы всего было побольше. А коли так, то можно украсть, можно убить, можно, расталкивая локтями менее расторопных, всеми правдами и неправдами занять должность, о которой, учитывая твой низкий интеллектуальный и нравственный уровень, ты не вправе даже мечтать. Если получится, тогда все прекрасно, жизнь удалась.

Всё изменится, когда люди убедятся, что родились не только для того, чтобы прожить положенный им срок и оставить после себя потомство. Они должны проникнуться простой и в то же время сложной, очень сложной мыслью – наша жизнь не кончается смертью. Часто общаясь с духом Натальи, я постиг, что умерло только ее тело, только физическая ее оболочка. Душа ее по-прежнему существует и помогает мне вынести беды и невзгоды.

Заслышав имя дочери, Берсабе Никитична тихо вышла из комнаты. У Людмилы Владимировны как-то сразу, внезапно, вдруг упало настроение. Но Вардан этого даже не заметил.

– Нет оснований утверждать, что мы – самая блестящая и высокоразвитая цивилизация, когда-либо существовавшая на Земле, – продолжал он. – Неизвестно, лучше ли, счастливее ли мы тех, кто жил триста или три тысячи лет назад. Зато несомненно, что сегодняшняя жизнь гораздо беспокойнее, а вот умиротворенности в ней несравнимо меньше, чем в былые времена. Грусть и безнадежность земного бытия становятся очевидны, когда зло выходит на поверхность. Многим даже кажется, что человечество никогда не победит его. Мне знакомо это чувство. Я и сам испытывал нечто подобное, пока служил в Турции. Кровопролитие и смерть, которые восемь лет беспрерывно творились у меня на глазах, я объясняю существующей в природе дисгармонией.

Недавно мы похоронили великого мариниста Ивана Константиновича Айвазовского. Одна из его картин сейчас висит в вашем доме, – продолжил после паузы Вардан, обращаясь к гостям. – Я убежден, что художники, как и пророки, в минуты вдохновения проникают в тайны других миров и символически рассказывают о том, что им открылось. В величайших религиозных произведениях живописи непременно присутствует одна деталь – ангел, изображаемый в образе ребенка с крылышками. Эти ангелы словно бы воплощают мечту о бессмертных людях, вечно юных и никогда не взрослеющих. Они символизируют чистоту и невинность и не создают впечатления мощных носителей высшего разума.

Другой путь к вечной жизни хаотичен и трагичен. Более того, он опасен, опасен в самом прямом смысле, потому что неудача на этом пути обрекает человека на вечную смерть, и людей, обреченных на нее, много. Смерть, она своего рода клапан безопасности, ограничивающий страдания и боль, которые человек может причинить себе подобным. Смерть определяет, сколько времени пребудут у власти хищные как звери угнетатели и тираны, периодически появляющиеся на земле. Не будь при существующих обстоятельствах естественной смерти, не было бы и свободы воли, стала бы незначительна и не нужна эволюция души. На них было бы наложено вето, и это превратило бы земную жизнь в ад. Если разумная жизнь несовершенна и не устроена должным образом, смерть – насущная необходимость. А на высшем и совершенном уровне жизни она не нужна и вопиюще абсурдна.

Вардан завершил свой долгий монолог, и в комнате воцарилась непроницаемая, даже гнетущая тишина. Никто не мог предположить, что за чрезвычайно короткое время, преследуемый чередой неудач, Вардан и глубоко, и по-настоящему основательно разработает собственную философскую концепцию вечной борьбы добра со злом. А ведь чтобы разработать ее, требовалось убедить себя в реальности вечной жизни, рядом с которой земная жизнь не более чем отблеск внезапно появившейся на небе и тут же погасшей звезды.

Наутро Людмила Владимировна незаметно передала Вардану конверт. В нем лежало ее восемнадцатое стихотворение. Она написала его ночью:

Я смотрю на тебя, и мне больно,
Сколько можно сидеть и смотреть.
Насмотрелась уже – и довольно!
Только мне эту боль не стерпеть.

Как мне выразить это молчаньем?
Как мне это сказать, не сказав?
Только взглядом последним, прощальным
Боль признанья тебе передав.

Есть ли толк от такого признанья
В этом мире словесных оков?
И ведь тот, кто не слышит молчанья,
Не услышит и сказанных слов.

ПИСЬМО ЛЮДМИЛЕ

Прочитав эти стихи, Вардан решил, что его упорное молчание потеряло всякий смысл и в отношения с Людмилой пора внести ясность. Написать ей он собирался, как только вернулся из Москвы, но сознательно медлил с ответом – может быть, время остудит чувства Людмилы Владимировны и ему удастся избежать неприятного для обоих разговора. Свое послание Вардан обдумывал все эти семь месяцев. А написал после восемнадцатого стихотворения, вечером, когда утомленные гости удалились на покой.

Первый день семьи Христенко в Феодосии выдался на редкость напряженным. Позавтракав, гости вместе с Варданом отправились на кладбище, возложили цветы на могилы Натальи и Ивана Константиновича. Затем совершили пешую экскурсию по достопримечательностям, связанным с именем великого мариниста, и посетили его картинную галерею. Их любезно встретила вдова художника, наслышанная о семье Христенко от Натальи и Вардана.

Домой они возвратились поздно вечером. В течение всего дня Вардан чувствовал на себе вопросительный взгляд Людмилы, и прежде чем пожелать гостям спокойной ночи, успел шепнуть, что ночью напишет ей письмо. Заглянул в детскую, поцеловав детей в кроватках. И вот он у себя. Потребовалось еще полчаса, чтобы собраться с мыслями и взяться за перо. Почему он тянул и медлил? Ни весь его опыт, ни образ жизни не способствовали любовным посланиям. Он так и не научился составлять их. Сиротское детство, учеба в институте и университетской магистратуре, роман с Натальей и служба не оставляли ни времени, ни желания для амурных похождений. В итоге сорока лет от роду ему впервые предстояло написать полюбившей его женщине.

Понимая бессмысленность своей затеи, он долго ломал голову. Устав от мучительных сомнений, несколько раз принимался писать и резко всё зачёркивал. Наконец вывел на бумаге два бесспорных слова: “Дорогая Людмила!” и вдруг понял, что мысли его потекли куда-то не туда. В сердцах отодвинул от себя злополучную тетрадку, заимствованную из портфеля Амалии. “Какой ты никчемный, жалкий тип! – заклеймил он себя. – Женщина, которая всего на дeсять лет моложе, взяла инициативу на себя, призналась тебе в любви. Действуй решительней, ответь ей: “Да” или “Нет”. Причина твоих колебаний на поверхности – тобою владеет странное, непонятное беспокойство. Это в твоем-то возрасте! Ты не мальчик, у тебя четверо детей! Многого же ты достиг, кретин несчастный! В сорок лет впервые получил любовные стихи! А не сбился ли ты со счету? Может, на самом-то деле тебе не сорок, а шестьдесят, семьдесят? Ведь ты даже ни разу ее не поцеловал! Безнадежный неудачник – вот ты кто!"

Соответствующего опыта Вардан, конечно, не имел, но интуитивно чувствовал, что любовные письма сопряжены с определенным риском. Человек, раскрывающий свои истинные чувства, беззащитен и уязвим, особенно если их отвергнут. Когда пишут любимому, жаждут открыть ему душу и сильнее почувствовать духовную близость. Это возможно при непременном условии – получатель обязан проявить чуткость и такт. Читая обращенные к тебе стихи, ты должен уважать чувства автора. Не в состоянии ответить взаимностью – вразумительно объясни, в чем дело.

Устав от бесплодных рассуждений, Вардан наконец взялся за письмо.

“Я очень ценю твою готовность выслушать меня и поддержать, – начал он. – Надеюсь, твое участие и понимание позволят мне освободиться от отрицательных эмоций, которые покамест одолевают меня. Надеюсь также, что это письмо поможет тебе получше узнать мои желания, потребности, стремления. Хотел бы обратить твое внимание на ряд обстоятельств, мешающих нашему сближению. Во-первых, это мое сиротское детство. Я рос без родительской любви, ласки и тепла. Именно поэтому мои дети, тоже наполовину осиротевшие, не должны вдруг ощутить, что их отец больше заботится о собственном благополучии, чем о них. И без того, пока я занимался своей диссертацией, они полтора года находились на попечении Берсабе Никитичны и ее сестры.

Я не вправе предъявлять этим самоотверженным женщинам какие бы то ни было претензии, но, пока я углубился в свои научные дела, дети как-то отошли от меня. Особенно это касается Оленьки. Девочка подрастала, почти не видя отца, потому чурается меня и предпочитает общество кормилицы – та ей ближе и привычней. Наверное, Ольга Васильевна, будущая Оленькина крестная, рассказала тебе, что в свое время мы с Натальей перечитали гору литературы по детской психологии. То была теория. Дети, однако, рождались и подрастали, и мы последовательно претворяли ее в жизнь, по крайней мере, пытались использовать почерпнутые из книг рекомендации. Я, например, запомнил фразу: для ребенка существует только “сейчас”, и лишь через много лет у него появляется ощущение времени. Большинство людей только к сорока–пятидесяти годам осознаёт, что такое день или месяц по сравнению с отпущенной им жизнью. Младенец же пребывает в вечном “сейчас”. Его держат на руках – он бесконечно счастлив, если нет – горюет и тоскует.

Я не допущу, чтобы потеря матери стала для моих детей потерей “всего на свете”. На своем примере я хочу показать им: взрослому, зрелому человеку свойственна скорбь, он может на время забыть обо всём и погрузиться в себя, но лишь затем, чтобы набраться сил и приспособиться к новым обстоятельствам. Пускай дети извлекут пользу из моего опыта, пускай предметов, ситуаций и людей будет вокруг них больше, чем им в данный момент нужно, пускай они беспрепятственно раскрывают и развивают свои способности. И конечно, пространство вокруг них должно в достаточной мере и достаточно часто меняться, но всё-таки не слишком резко и не слишком часто.

Мы с Натальей подавали нашим детям примеры своим естественным поведением: сосредоточенно занимались обыденными делами, не обращая на них особого внимания и замечая только тогда, когда это требовалось, и только в необходимой мере. Когда жена работала по дому, то позволяла Амалии участвовать в уборке настолько, насколько девочке хочется: мести пол маленькой метлой, вытирать пыль или, забравшись на стул, мыть посуду. Еще в Турции Амалия, сама малышка, чтобы помочь матери, взяла на себя заботы по уходу за младшими братьями. И сейчас я убедился – она занимается этим не по обязанности, а с любовью, не забывая при этом о своих детских играх или о школьных заданиях. Я даже думаю, забота о маленьких и бесконечные терпение и любовь, необходимые для этого, заложены в каждом ребенке, будь то девочка или мальчик.

Своим поведением я хотел бы сформировать у детей модель отношения к окружающему их миру, ненавязчиво, но последовательно заложить в них эталоны, на которые они будут равняться, нормы, образцы.

Дорогая Людмила! Тешу себя надеждой, что мои откровения тебе не безразличны. Верю, что ты, человек чуткий и тактичный, не обидишься на меня и прочтёшь это письмо до конца. Если тебе есть что сказать, я с радостью выслушаю тебя. Искренне твой Вардан”.

Мой герой закончил свое послание во втором часу ночи. Положил его в заранее приготовленный конверт и улегся в постель. Его не покидало ощущение, будто в комнате витает дух Натальи. Жена словно бы благодарила его за верность ей и детям и давала понять, что полностью доверяет ему. Остаток ночи он провел в некоей полудреме – то ли во сне, то ли мысленно перенесся на десять лет назад. А вернее, он воссоздал в памяти, что происходило в этой комнате сразу же после их с Натальей свадьбы.

Утром Вардана не покидала иллюзия, что они с женой только что расстались – она вышла на кухню приготовить для семьи завтрак. Из столовой доносились голоса гостей, чета Христенко делилась с Берсабе Никитичной своими впечатлениями от картинной галереи Ивана Константиновича. Голоса Людмилы Вардан не расслышал. Из своей комнаты он направился прямо на кухню. Людмила стояла рядом с умывальником. Шагнув навстречу Вардану, она вдруг резко отступила в сторону, словно увернулась от столкновения, и своей мягкой грудью прикоснулась сзади к его локтю. Вардан ни на миг не усомнился, что это сделано непреднамеренно, просто Людмила не сориентировалась.

– Вот... держите... – прошептал он и кольнул ее ладонь уголком жесткого конверта.

Пальцы Людмилы хищно сжались, словно она поймала птенца и намерена раздавить его. Конверт – самый обыкновенный, из тех, что любят школьницы, – показался ей невероятно тяжелым. Она взглянула на него боязливо, украдкой, как на нечто недозволенное.

– Не сейчас, потом, – сдавленно шепнул Вардан.

После завтрака шумная компания во главе с Варданом отправилась на пляж. Людмила сослалась на недомогание и осталась дома. Странное дело: Вардан вдруг почувствовал, что ему доставляет удовольствие ее лукавство. Сценка чем-то напоминала самый захватывающий момент игры в прятки: водящий отвернулся и считает, а остальные разбегаются в поисках укрытия.

КРЕЩЕНИЕ ОЛЬГИ

Крещение Оленьки было назначено на ближайшую субботу. В отличие от Амалии, Мурада и Бюзанда, которых крестили в Константинополе в церкви Григория Просветителя на сороковой день их жизни, крещение Оленьки нарушало установленные сроки. Объяснялось это болезнью Владимира Павловича. Вообще-то в строго каноническом смысле Ольгу Васильевну следовало считать крестной матерью Амалии и Оленьки, а Владимира Павловича – крестным отцом Мурада и Бюзанда. Но по многовековому армянскому обычаю у каждого из детей Вардана стало два восприемника – супруги Христенко. Как и три раза до этого, они купили для своей младшей подопечной золотой крестик и крестильную рубашечку, а вдобавок привезли еще и маленькую копию иконы Святой Ольги, оригинал которой хранился в Троицком соборе Пскова. Крещение состоялось в церкви Сурб Саркис, где, кстати, был крещён и Айвазовский.

В назначенный день и час Вардан и чета Христенко с нетерпением переминались у часовни. Неподалеку от них расположились Людмила Владимировна с Оленькой на руках и Берсабе Никитична с остальными детьми. Наконец подошёл молодой священник отец Тарон Жамкочян. Величие происходящего наложило отчётливый отпечаток на лицо каждого. Священник обращался к ребенку с вопросами, но ответы давали его восприемники – крёстные отец и мать. Крещение совершалось в особом приделе церкви – крещальне. Купель, куда погрузили девочку, вмещала три–четыре ведра подогретой воды... Но вот обряд кончился, и все его участники вновь окунулись в мирскую жизнь.

Три недели, проведённые семьёй Христенко в Феодосии, пролетели почти мгновенно. В первые дни гости по неосторожности сгорели под жгучим черноморским солнцем и несколько последующих вынуждены были отсиживаться дома. Затем они побывали с экскурсиями в Алуште, Ялте и Севастополе. В каждом из городов они задерживались по два-три дня, подробно их осматривали и, конечно, купались. Пока Христенко занимались обычным для курортника времяпрепровождением, Вардан усиленно готовился к переезду в Армавир. Поскольку переезжать предстояло с семьей, забот оказалось предостаточно. В канун возвращения гостей домой состоялось окончательное выяснение отношений между Людмилой и Варданом.

По тем отрывочным фразам, которыми они время от времени обменивались, Вардан пришел к выводу, что Людмила Владимировна внимательно прочла письмо и правильно его поняла. Оставалось только внести завершающую ясность и поставить все точки над i. Откровенный разговор состоялся на феодосийском пляже, куда гости и хозяева, как всегда, прибыли шумной компанией. Быстро переодев детей, Людмила схватила их за руки, и они побежали к воде.

Ей всегда нравилось ходить по песку босиком, приятно ощущая его тепло, а подчас и нестерпимый жар. Сейчас, когда она стала взрослой женщиной, ей чудилось, что ходить босиком неприлично, – даже по пляжу, даже в сопровождении малолетних детей. Когда взрослеешь, что-то меняется. Утрачивается прежняя непринужденность, внутренняя свобода. Тускнеют и сходят на нет мечты... У самой кромки берега Людмила взяла на руки маленькую Оленьку, как-то внезапно, беспричинно остановилась и посмотрела на волнующееся море.

Едва шумная компания ступила на пляж, Людмилу охватило странное чувство отчужденности. Она понимала, сегодня она, возможно, в последний раз будет рядом с Варданом, а дальше – та самая отчужденность, которая заранее томит ее. Людмила даже не сказала морю своего ежедневного “здравствуй…” Картинная галерея Айвазовского произвела на нее, как и на родителей, неизгладимое впечатление. Они увидели десятки картин моря во всех мыслимых его разновидностях: ласковое море и грозное море с бесконечно набегающими на берег волнами, море с прозрачной бирюзой на гладкой поверхности в штиль и то же море, только штормовое, с водою густой черноты. Московские гости столько вглядывались в морские пейзажи, что вжились в них; эти морские виды обернулись частью их жизни. Вот почему Людмила все же прошептала сквозь подступающие слезы: “Здравствуй… Давно не виделись… Ты совсем не изменилось. Время не властно над тобой…”

Ей показалось, что море зашумело чуть сильнее, будто отвечая ей. Будто тоже сказало “здравствуй”. Но так ли? В предыдущие дни Людмила легко понимала его язык, а сегодня, похоже, подзабыла. Она посмотрела вдаль, за горизонт, перевела взгляд на Оленьку и привычно удивилась – девочка отличалась от старших братьев и сестренки не только светлыми кудрявыми волосами, но и хитрой улыбкой, словно бы говорившей: “Тетя Люда, я тут не при чем. Это я в тебя такая…”

За месяц общения с детьми Людмила распознала, каковы они. Не в пример спокойной и не по возрасту рано повзрослевшей Амалии, Оленька росла настоящим живчиком. Что еще отличало ее от старшей сестры, так это взбалмошный, упрямый характер. Людмила, тяжело вздохнув, присела на корточки. “Черное море... Я не разбираю больше твоих речей…” Ей было грустно, она вновь опустила глаза. Море отсвечивало золотистыми солнечными лучами, вздымаясь, ударяло пенистыми волнами о прибрежные скалы и разбрасывало по сторонам соленые брызги. “Не желаю больше слушать тебя, – мысленно прошептала Людмила, – ты и без того сказало мне много-много. В первый же день ты вселило в меня веру. И я поверила. И вот что из этого вышло… Не желаю больше тебя слушать, довольно. Не говори мне ничего …”

Вардан искупался, выбрался на берег и тоже загрустил от предстоящей разлуки с полюбившимся ему Черным морем. Он лежал на тонком одеяле – его предусмотрительно клала в пляжную сумку Берсабе Никитична – и, мысленно прощаясь с водной стихией, задумчиво любовался белоснежными барашками, которые ряд за рядом накатывали на берег. Они притягивали его, манили, зазывали… Блаженно улыбнувшись, Вардан закрыл на несколько мгновений глаза – со смеженными веками легче осознать увиденное и запомнить, да так, чтобы это великолепие и могущество никогда не стерлось из памяти. Ему казалось, будто, заново рождаясь, он познает размеренное сердцебиение моря, чувствует душу горячего песка. Шум прибоя и крики чаек над волнами помогали ему забыться, уйти в себя. И еще ему казалось, что наблюдать за восходящим и заходящим солнцем, упиваться приятным дуновением ветерка, слушать гармоничное пение птиц – всего этого достаточно, чтобы испытывать счастье. Но, даже чувствуя себя счастливым, он одновременно переживал одиночество и неприкаянность.

Народу на пляже было немало, в основном мамы с детьми. Ну а дети есть дети – возились в песочнице, бегали с громкими криками наперегонки, шумно плескались у берега. Солнце достигло зенита, и жара стояла нестерпимая. Людмила оставила детей на попечении родителей, вышла на берег и направилась в сторону прилегшего на одеяле Вардана.

Увидев приближающуюся Людмилу, Вардан подвинулся на край одеяла, приглашая ее прилечь. Обтеревшись широким полотенцем, Людмила сложила его, встряхнула мокрыми волосами и пристроилась рядом с Варданом. А тот накинул на голову полотенце и оперся на согнутые в локтях руки. С полотенцем на голове он напомнил Людмиле бредущего по пустыне бедуина, что она и не преминула с улыбкой высказать. Впрочем, это сравнение не вполне соответствовало действительности, можно сказать, оно запоздало. В годовщину смерти жены Вардан наконец сбрил иссиня-черную бороду, роднившую его с обитателями пустынь, и теперь имел облик респектабельного европейца.

Когда Людмила встряхнула мокрыми волосами, брызги вывели Вардана из отрешённого состояния и освежили, а сравнение с бедуином и вовсе рассмешило. Но смех прозвучал как-то натянуто. Предстоял нелегкий разговор, и у обоих кошки скребли на душе. Людмила отвернулась. Отступать было некуда, и в последний перед отъездом день она решила пробить броню его самозащиты, заставить ее понять. Его письмо навело Людмилу на мысль, что добиться этого она сможет лишь предельной откровенностью. Интересно ему или нет, он узнает подробности ее двухлетней связи с Винокуром. Однако, совсем уже собравшись поведать о своих прежних романах, она вдруг опять засомневалась: сработает ли это? Может, лучше признаться сначала в первопричине не вполне приличных ее откровений – она хочет иметь ребенка от Вардана.

Нервы у нее – все вместе и каждый в отдельности – натянулись до предела. Нет, если он услышит о ее намерениях, он, пожалуй, как раз и не поймет ее. Свяжет ли этот воображаемый ребенок их судьбы? Неизвестно. А она хотела быть уверенной в своей правоте. Ситуация настолько сложна, что придется поступать по обстоятельствам. Ей очень хотелось, чтобы события разворачивались так, как она заранее их себе представляла. Но единственное, к чему Людмила была готова, так это к откровенному рассказу о своем несостоявшемся материнстве. Но как отреагирует на ее рассказ Вардан? Она не могла себе этого вообразить.

Как, в самом деле, рассказать ему о Винокуре? Нельзя же приступить к рассказу прямо, без всякого вступления. Да и вообще, хватит ли у нее мужества? Она в этом не уверена. Если Вардан ее не любит, к чему так унижаться? В течение полутора лет, начиная с того дня, как они познакомились, каждая ее мысль о нем окрашивалась особой чувственностью, и она ничего не могла с собою поделать. Все, что переживала, она как умела выразила в стихах. А теперь, как ни странно, воображение уносило ее от предстоящего разговора к упоительным картинам гармонии и счастья. Счастья, которое наступило бы, если бы все утряслось. Да, она влюблена в Вардана. Она полюбила и его необыкновенно крупное тело, и его мужественность. А вот испытывает ли он к ней хоть что-то похожее на любовь?

Еще только направляясь к Вардану, она мечтала, чтобы неотвратимый разговор уже остался позади. Но для этого нужно было его начать. Людмила вынырнула из своих грез. Они были прекрасны, но далеки от реальности. В реальности же, набравшись храбрости, она приступила к своему рассказу. Начала с того, что спросила Вардана, знает ли он что-нибудь о ее бывшем женихе? Ответ был отрицательным.

– Когда подруга познакомила меня со своим братом, – тихо произнесла Людмила, – я заметила, что Иван Арсеньевич любит покрасоваться перед публикой и потешить свое самолюбие. Кстати, в отличие от вас. Это, однако, меня не насторожило. Перед женщинами он и вовсе распускал перья, как павлин. А они, женщины, всё равно находили его неотразимым. Говоря “они”, имею в виду и себя. Его непринужденные манеры, его остроумие! Он часто использовал в разговоре медицинские словечки и термины, и это делало его значительным в моих глазах, а общение с ним приятным и заманчивым. Мы проводили вместе много времени, ходили вдвоем на концерты, в оперу, в гости. Подруга предупреждала меня, что ее брат самолюбив, эгоистичен, иногда и безжалостен. Увы, я пропускала ее предостережения мимо ушей. А она приводила мне в пример его жен, их горькие истории.

Людмила помолчала. Вардан не проронил ни слова, и она продолжила:

– Первая жена Винокура умерла, со второй они жили не венчанными, оба брака были бездетными. Он и не скрывал, что не хочет детей. Несправедливо, разглагольствовал он, обрекать их на существование в этом бренном и горестном мире. Хотя, глядя на меня, порой смягчался сердцем и спрашивал себя вслух – а может, имеет смысл завести ребенка? Именно в минуту слабости он и поддался на мои уговоры. И остался у меня на ночь. Это случилось в разгар его аферы с лечением папы, за два месяца до того, как его планы лопнули. На следующий день после того, как его разоблачили и выдворили, у меня случился выкидыш. Узнав об этом от сестры, он нисколько не огорчился. “Теперь это не имеет никакого значения, – заявил он. – Слишком поздно думать о детях. Слава Богу, я снова свободен”. Его сестра сама мне всё рассказала.

Людмила говорила медленно, тщательно подбирая слова. Видно было, что тема ее тяготит. И все-таки она не умолкала.

В тот и трагический, и счастливый для семьи Христенко день Людмила поняла всю степень опасности, грозившей ее отцу. Владимир Павлович всегда был для нее кумиром и лучшим другом. Она любила его всем сердцем с тех пор, как помнила себя. Еще до его службы в Турции у нее сложилось впечатление, что молодые люди скучны и куда интереснее и полезнее проводить время в обществе друзей отца. Те в свою очередь оценили ее начитанность, глубину, любовь к истории, потому и порекомендовали принять ее в архив МИД.

Она считала Вардана лучшим другом своего отца. Она влюбилась в него, как семнадцатилетняя девчонка. Она хотела родить от него ребенка. Все это так, однако надо было как-то сказать это ему. Чего ей стоило превозмочь себя и решиться... С трудом ворочая языком, она попросила Вардана: будьте отцом моего ребенка.

Он отреагировал совсем не так, как ожидала Людмила. Прервал ее и, как ни в чем не бывало, предложил пойти окунуться.

Людмила не винила Вардана в уходе от прямого ответа. Она поставила себя на его место. Что бы с ней сталось, обрушься на нее такие убийственные откровения? Если бы в довершение всего прозвучала эта неслыханная... да что там неслыханная – неприличная просьба?

Правильно оценив ситуацию, Людмила резко сменила тему. Мягко посочувствовала Вардану, испытавшему такие невзгоды, сказала, что очень ценит его беззаветную преданность памяти жены. И добавила, что несмотря ни на что надеется встретиться с ним в Москве.

ПЕРЕЕЗД В АРМАВИР

Проводив гостей в Симферополь, Вардан прямо на вокзале договорился с извозчиком, и тот взялся довезти его с чадами и домочадцами через два дня до Керчи. Правда, Берсабе Никитична из-за внезапных болей в ногах решила остаться с сестрой в Феодосии, за детьми же днём любезно согласилась ухаживать Оленькина кормилица. Эта двадцатилетняя армянка рожала одновременно с Натальей и в той же больнице. Ее первенец родился мертвым, и всю свою нерастраченную материнскую энергию она отдала Оленьке. Ее муж, тоже армянин, зарабатывал сапожным ремеслом, и ему было всё равно, где чинить обувь. Вот почему он с легкостью согласился на переезд в Армавир.

Прощание с крёстными было грустным и трогательным. Накануне Ольга Васильевна с согласия Берсабе Никитичны испекла огромный мясной пирог. Пирог подали на обед вместе с изумительно аппетитным украинским борщом, чей запах мгновенно распространился по всему двору. За вечерним чаем Людмила передала Вардану свое девятнадцатое стихотворение:

Как показать слепому, что такое слон?
Как рассказать глухому, что такое стон?
Как научить поститься льва, вкусившего кровь?
Как объяснить блуднице, что такое любовь?
Как показать, как высказать душу мою тебе?
Как отыскать то слово, что я прошепчу во сне?
Слово, что умирает в безжалостном свете дня.
Слово, что обвенчает навеки тебя и меня.

На следующий день, прощаясь с Людмилой, Вардан сказал, что ответит ей из Армавира письмом и сообщит свой новый адрес.

В последний день июля 1900 года рано утром к дому Берсабе Никитичны подкатил новехонький тарантас канареечно-желтого цвета с красными колесами, окаймленными зеленой полоской.

Поколдовав над картой, Вардан выбрал самый короткий путь. По его расчетам в первый день они доберутся по вновь отстроенной дороге до Керчи и пересекут на пароме Керченский пролив. Назавтра, переночевав в Тамани, достигнут Екатеринодара, на третий же день приедут в Армавир.

Разместив своих пассажиров, извозчик взмахнул кнутом, и тарантас отправился в путь. Из обильно плодоносящих крымских садов по обе стороны дороги путешественников весело окликали птицы. Крестьяне в деревнях снимали шапки, чинно здоровались и угощали детей фруктами. Поздним вечером они добрались до керченской пристани, отпустили извозчика, пересекли на пароме пролив и остановились на ночлег в таманской гостинице.

Было очень душно, и, уложив детей, Вардан вышел на балкон. Звезды на небе всё разгорались и разгорались, и желтая луна, молча и невесть откуда вынырнувшая, придвинулась поближе, чтобы послушать, о чем он говорит с духом Натальи. А дух между тем поведал, что Наталья весь день пробыла с ними, вместе с ними любовалась красивым пейзажем и очень встревожилась, когда Мурад и Бюзанд свесились на пароме через поручни. Но завидев детей в постелях, успокоилась и теперь совершенно безмятежна. “Спокойной ночи, дети! – благословила она малышей. – У вас начинается новая, настоящая жизнь”.

На балконе гостиницы Вардан вспомнил, что в Тамани побывал Александр Пушкин, когда направлялся в 1820 году с семейством генерала Николая Николаевича Раевского с Кавказа в Крым. “С полуострова Тамань, древнего Тмутараканского княжества, открылись мне берега Крыма", – писал он брату. С Таманью связано также имя Михаила Лермонтова. Поэт приезжал сюда в 1837 году “по казенной надобности". Результатом недолгого пребывания стала прекрасная повесть “Тамань”.

Ранним утром 1 августа уже на другом тарантасе путешественники направились в сторону Екатеринодара. Высоко в небе белели маленькие облака, гонимые сильным ветром. Их тени скользили по яркой свежей зелени травы, по жирно-коричневым пятнам пахоты. Сияло знойное южное солнце, в конце концов угасшее. Закат отгорел, и полная луна облила дорогу мертвенным серебром. Было тихо, лишь ветер, никогда в этих местах не стихающий, заставлял еле слышно шептаться вершины деревьев. Он дул всегда в одном направлении – с Кавказских гор и на север. Стоявшие поодиночке окраинные деревья сгибались от его напора в вечном поклоне, их ветви тянулись в одну сторону. Этот ветер зарождался высоко в горах, на промороженных ледниках, где горело холодное сизое солнце и не было места ни зверю, ни человеку. Здесь, внизу, на прожаренной, как сковородка, равнине, смертоносное дыхание льдов становилось живительно-влажным и позволяло выращивать отменные урожаи. Под утро слабые ещё солнечные лучи косо падали на лесные вершины, и на косматых головах великанов, где ночью играли и прятались звёзды, одна за другой вспыхивали огненные короны.

Свет и тепло медленно сползали вниз по стволам деревьев, когда вдали показались огни Екатеринодара, который в 1860 году стал центром Кубанской области. Когда на Северном Кавказе провели железную дорогу Тихорецк–Екатеринодар–Новороссийск, он превратился в крупный торгово-промышленный и транспортный узел.

Что касается города, куда направлялись мои путешественники, то он возник в 1837 году, когда сорок семейств горских армян (черкесогаев), перебравшихся на Кубань из Крыма, поселились на равнине и назвали свое село в честь одной из древних столиц Армении – Армавиром. Вардан выяснил, что в конце XIX века, когда через Армавир прошла Владикавказская железная дорога, он быстро превратился в крупный торгово-промышленный центр. Массовый приток крестьянского и ремесленного люда из центральной России изменил структуру населения, подавляющее большинство в Армавире составили русские жители. Их, как и других переселенцев, на Кубани называли иногородними. По инициативе иногородних в Армавире открылись новые начальные школы и училища. Относительно места своей будущей работы – Армавирского педагогического училища – Вардан выяснил, что вначале здесь было всего-то по одному преподавателю русского и армянского языка и законоучитель. Содержалось училище на средства правления. В 1882 году училище получило название Александровского – в честь императора Александра III.

Судьбы выпускников училища обычно были схожими. Юноши поступали на службу в магазины, склады и конторы (чаще всего к своим родственникам), исполняя обязанности продавцов, разносчиков, упаковщиков или просто “мальчиков" для различных поручений. Многим потом удавалось дослужиться до приказчиков, управляющих, а порой и открыть собственное дело.

Иосиф Осипович Уфимцев встретил своих гостей очень радушно и, чтобы дать им отдохнуть с дороги, пригласил к себе, но Вардан вежливо отказался.

Дом, снятый смотрителем, с первого взгляда понравился Вардану. Светлый и просторный, с расписными ставнями и верандой, утопающей в синих и розовых вьюнках, он находился недалеко от училища. И шесть его комнат, и само здание можно было всячески украшать и обхаживать как изнутри, так и снаружи. Жили в нем старые-престарые бабушка с дедом. Их сын, хороший плотник, купив и отреставрировав для них этот дом, уехал на заработки в Саратов. Две взрослые дочери давно обзавелись семьями, но часто наведывались с детьми к престарелым родителям. В отсутствие же детей и внуков единственной радостью для стариков стал огромный сад. Плодородная почва и чудесный климат благоприятствовали богатым урожаям. Старики вкладывали в сад с огородом столько сил и времени, что вскоре превратили их в полную овощей и фруктов скатерть-самобранку. Два десятка яблонь, оставшихся от прежних хозяев, теперь обильно плодоносили. Чего здесь только не росло! Вишни, сливы, абрикосы. Знаменитые на всю округу огурцы и помидоры. Даже арбузы и дыни, огромные и сахарные. Вардан пришел от этого изобилия в восторг и горячо поблагодарил Уфимцева за прекрасный подарок.

Расставаясь, они договорились встретиться утром в училище. В кабинете смотрителя Вардан познакомился с Александром Михайловичем Егоряном, молодым человеком очень приятной наружности, тоже новым преподавателем. Его жена Зинаида Николаевна поступила в училище одновременно с мужем и стала по всеобщим отзывам блестящим учителем русской словесности.

Близко сойдясь с Егорянами и часто с ними общаясь вне стен училища, Вардан выяснил, что в течение многих лет их духовным наставником и старшим товарищем был Виктор Игнатьевич Лунин – тот самый председатель Общества попечения о детях, который отказался принять Вардана на должность смотрителя. Но поступил так не по своей воле. Однажды в порыве откровенности Лунин признался Вардану, что получил секретную депешу, предупреждавшую о его, Вардана Бояджяна, антирусских настроениях.

ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ

Обустроившись в новом доме, Вардан пригласил чету Уфимцевых и чету Егорянов на новоселье. Гостей приятно удивило раскрепощенное поведение детей: все они абсолютно свободно общались с ними на русском языке, хотя с кормилицей говорили по-армянски. Когда младшей из них Ольге настало время идти в школу, она уже несколько подзабыла армянский. После года жизни в Армавире ее кормилица объявила, что ждет ребенка и что ее муж намерен возвратиться в Феодосию. Заботу о малышке, пока старшие дети находились в школе, любезно взяли на себя хозяева дома, и с ними Ольга, естественно, говорила по-русски.

К этому времени Вардан уже работал в трех местах. Кроме преподавания в Александровском училище и консультирования в местном судебно-мировом округе, ему предложили должность редактора в электротипографии Мурадова, разместившейся на первом этаже здания училища. Служба в типографии позволила быстро и без особых осложнений издать монографию, в основу которой легла злополучная магистерская диссертация. Сигнальный экземпляр Вардан сразу же послал Алексею Дживелегову. Как оказалось, он правильно сделал, что не стал дожидаться тиража: полиция с непостижимой поспешностью конфисковала основной тираж, поскольку книга-де дискредитирует внешнюю политику России.

Состоя в трех должностях одновременно, Вардан мало бывал дома. Благие намерения посвятить себя воспитанию детей так и остались намерениями. Слишком много времени и сил отнимала служба. Порой, приходя домой, он отказывался от ужина, без сил валился на кровать и спал как убитый, пока утренний звонок будильника не звал его опять на службу. При этом он был спокоен и, если подчас и упрекал себя, то не очень, поскольку полностью доверял Амалии. Старшая дочка замечательно присматривала за младшими. Она не только ухаживала за ними, но и выкраивала время для кухни. Уроки бабушки не прошли даром, оказалось, что за два года Амалия и вправду научилась готовить вкусные обеды по традиционным армянским рецептам.

В Феодосии Амалия посещала русскую школу, и Зинаида Николаевна Егорян порекомендовала Вардану продолжить ее образование в казенной женской гимназии, курс обучения в которой соответствовал курсу мужской гимназии. На новом месте Амалия вскоре стала всеобщей любимицей. Преподаватели отмечали в ее характере мечтательность и развитое воображение. Ее тонкая душа располагала подруг к доверию, помогала быстро устанавливать откровенные отношения. Что до заложенного еще в раннем детстве трудолюбия, оно у нее сохранилось на всю жизнь. Амалии нравилось быть воспитательницей для младших братьев и сестренки, а те с удовольствием ей подчинялись. Она была добра и великодушно прощала шалости подопечных.

Что касается Мурада и Бюзанда, то, достигнув школьного возраста, оба пошли в двухклассное училище и каждое утро в сопровождении отца отправлялись на уроки.

Смышлёный от рождения Мурад и в училище сразу же проявил себя и радовал домашних отличными оценками. Особенно выделялся он в точных науках, тем более что давались они ему легко. Недаром он сызмальства любил логические игры. Однажды за победу в математической олимпиаде ему даже дали денежную премию. Обладая не по возрасту большими знаниями, Мурад вовсе не кичился этим; общительный и весёлый, он с первых же дней стал любимцем преподавателей.

Вскоре и Бюзанду приспела пора идти в школу. Волосы у него еще сильнее почернели, и он стал очень походить на отца. В отличие от брата и сестры, Бюзанд не блистал в учебе особыми успехами. Но зато был заводилой во всех внешкольных и общественных делах, и за это его все любили. Быстро летело время. Однажды Бюзанд сказал отцу, что будет ставить в училище спектакль об Иисусе и первых днях его жизни. Рождественскую пьесу написал он сам и собирался исполнить роль волхва, а на роль пастуха решил пригласить Мурада. На исполнительницу роли ангела он пригласил Ольгу, которой к Рождеству уже исполнилось восемь лет:

“Я буду сидеть у костра, когда к нам прилетит ангел и возвестит, что родился Иисус Христос – Спаситель мира. И мы пойдем Ему кланяться”.

Перед премьерой спектакля всю, от мала до велика, семью Бояджянов охватило даже не волнение, а подлинный трепет. “Дети хотят получить тепло и заботу. Знать, что о тебе заботятся, чрезвычайно важно для каждого человека, и они, на мой взгляд, ощущают и переживают эту заботу всем сердечком”, – написал Вардан после спектакля в своем очередном письме Людмиле. Их переписке ниже посвящен отдельный рассказ, и не будем опережать события. Через пять месяцев маленькие артисты показали на сцене училища другую библейскую историю – “Сретенье Господне”. И написал ее, и поставил опять же Бюзанд.

На премьере этого спектакля присутствовал Алексей Дживелегов. Он направлялся в Кисловодск подлечить свое рановато пошатнувшееся здоровье и заехал по пути к другу. Алексей Карпович подарил Вардану свою только что изданную первую книгу “Армяне в России”, где он проанализировал основные тенденции армяно-русских отношений, охарактеризовал национальную политику Российской империи на Кавказе и поставил вопрос о будущем устройстве Закавказья. Сто лет тому назад он никак не мог предположить, что три главные закавказские нации выйдут из состава России и провозгласят независимые государства. Однако уже в 1906 году его проект переустройства Закавказья требовал широкой автономии для народов империи. В списке использованной литературы Вардан обнаружил ссылку и на свою конфискованную монографию.

Он всей душой радовался приезду друга – все-таки вдали от столицы Вардан испытывал одиночество и оторванность от бурно развивающихся событий. Здесь, в провинции люди почти не чувствовали перемен, которые несла с собой революция. Алексей Карпович успокоил его, поделился своим взглядом на революционные перемены, а под конец заявил:

– Всё это в конечном итоге второстепенно. Главное для каждого из нас – это дети. А с детьми вам повезло. Я ими без преувеличения восхищен. А спектакль, поставленный Бюзандом, отменно хорош. Какая удача, что мне посчастливилось на нем присутствовать!

Созданная Бюзандом в училище театральная труппа не замыкалась в узких стенах и постепенно расширяла свою аудиторию. Осенью, зимой и весной она с успехом выступала не только в четырех землячествах Армавира – Гяурхабль, Хатукай, Егерухай, Хакубхабль, – но и в армянской школе Екатеринодара.

Как рассказал Вардану руководитель этой школы Месроп Суренович Мануков, у его ребят и педагогов установились хорошие дружеские отношения с городским профессиональным театральным коллективом. Они тесно между собой сотрудничали. Под руководством режиссера-профессионала дети стали заправскими актерами. Манукову понравилась труппа Бюзанда, и он предложил, чтобы впредь его ученики и их армавирские сверстники регулярно обменивались постановками.

ПЕРЕПИСКА С ЛЮДМИЛОЙ

Вардан выполнил обещание и послал Людмиле свой армавирский адрес. Ответное письмо пришло быстро. Людмила несколько церемонно “от имени своих родителей и от себя лично” благодарила Вардана, Берсабе Никитичну и ее сестру за радушие, гостеприимство и прекрасные условия для полноценного отдыха на берегу Черного моря. Зато поздравления, посланные Варданом в связи с Рождеством и Новым 1901 годом, почему-то остались без ответа. Вардан объяснил молчание Людмилы простейшим образом – он же отказался от ее столь необычной и отчасти соблазнительной просьбы, какая после этого переписка!

Только спустя три года, летом 1904-го, он неожиданно получил письмо, в котором Людмила сообщала, что вышла замуж за дипломата и уезжает в Швейцарию, где ее муж служит в посольстве России. Вардан незамедлительно поздравил Людмилу с важнейшим событием в ее жизни и почему-то счел своим долгом сопроводить свои благопожелания целым ворохом наставлений – они, по его мнению, поспособствуют укреплению ее брака.

Он писал:

“Дорогая Людмила! Я очень рад твоему счастью, потому что ты его давно заслужила. В Феодосии мы долго говорили с твоей мамой о вашем с Винокуром разрыве и его причинах и пришли к такому выводу: даже не будь твой бывший жених таким негодяем, ты все равно рассталась бы с ним. Уверен, с первого дня вашего знакомства ты руководствовалась ошибочными посылами Ольги Васильевны.

Теперь мне понятно, почему ты целых два года старалась выглядеть менее эрудированной и умной, чем он. Его сестра с самого же начала предупреждала, что он любит чувствовать себя этаким пупом земли. И ты решила уйти в тень. Например, почему ты скрывала от него, что закончила гимназию с отличием? Далее. Два года общаясь с тобой, он так и не узнал, как свободно ты говоришь по-французски. О том, что тебе предлагали хорошее место в преуспевающей и престижной парижской фирме, он тоже не имел понятия. По словам Ольги Васильевны, ты сознательно умалчивала об этом – это, мол, не имеет существенного значения. Возмутительно, что Винокур считал свою профессию более важной, чем твоя. Разве легко было справиться с той поистине гигантской работой в архивах МИД, которую ты проделала для меня?! Здесь требовались не только кропотливое усердие, но, главное, компетентность.

Поскольку тебе предстоит приводить в порядок архив русского посольства в Швейцарии, о чем, как ты пишешь, уже договорился твой муж, я хочу, чтобы ты с первого своего шага не скрывала своих достижений и не принижала важности своего дела. Ты, может быть, не знаешь одного примечательного обстоятельства. Еще в нашу бытность в Турции твоя мама призналась Наталье, что, прожив более тридцати лет с Владимиром Павловичем, она тоже привыкла скрывать от него свои успехи и способности. Чем незаметнее жена, думала она, тем больше будет любить ее муж. А уже в Феодосии Ольга Васильевна рассказала, как внушала тебе, совсем еще девочке: “Играя с мальчиком, сделай так, чтобы он всегда выигрывал. Тогда больше будешь ему нравиться”. А когда ты повзрослела, она поучала тебя в том же духе: “Не старайся демонстрировать мужчинам свои способности. Они побаиваются умных женщин, и ты останешься одна, не будут они за тобой ухаживать. Старайся поднять их авторитет, пусть они чувствуют себя более сильными, умными и успешными, чем ты. Только создав у мужчин ощущение превосходства над нами, мы добьемся их любви. И наоборот, если будем выглядеть в глазах мужчин слишком уверенными в себе, образованными, на многое способными, это спугнет их. Они такого не переносят”.

Извини, конечно, но твоя мама не права. По-моему, ее теория – вздор.

Собственный горький опыт подсказывает мне: чем больших успехов я достигал, тем больше людей начинали мне завидовать и тем меньше друзей у меня оставалось. Именно поэтому теперь я стараюсь не запугивать посторонних своими успехами. Впрочем, это легко мне даётся, ведь особыми достижениями я в последнее время не блистал. Однако же отношения между супругами – совсем другое дело.

Скрывая от мужа свои достоинства, ты убиваешь очень многое, может быть, и страсть в том числе. Продолжая вести себя в том же стиле, то есть умаляясь и прибедняясь, не рассчитывай, что будешь выглядеть в его глазах более привлекательно. Нет и нет. На самом деле ты добьешься абсолютно противоположного результата.

Мужчины любят в женщинах совершенство. Они привыкли стремиться к нему сами и признают эти качества в других, их притягивают яркие личности. Женщины, преисполненные уверенности в себе, необыкновенно для нас привлекательны. Мужчины уважают таких женщин и воспринимают их всерьез.

Привыкая скрывать от мужа свои достоинства, ты в конце концов начнешь скрывать их и от себя. Не случайно говорят: чего не видишь, то легко забывается. Поэтому повторяю снова и снова – извлеки урок из прежних своих ошибок и заблуждений. Учитывая характер деятельности мужа, тебе часто придется участвовать в разного рода дипломатических приемах, появляться на раутах. Не мешало бы тебе составить список своих наиболее выигрышных качеств и демонстрировать их при каждом удобном случае. Уверен, ты поразишь и восхитишь мужа”.

Письмо Вардана показалось Людмиле дельным, и, не долго думая, она показала его мужу. Тот по достоинству оценил наставления Вардана, проникся к нему заочной симпатией и сказал, что слышал о нем от сотрудников аппарата МИД немало лестного.

Ответ Вардан получил уже из Швейцарии. Он был датирован 8 августа 1904 года.

“Дорогой Вардан! Твое письмо заставило меня глубоко, даже очень глубоко задуматься. Поскольку перед посторонними и малознакомыми людьми я очень сдержанно выражаю свои эмоции, то не может быть и речи, чтобы я составила список “своих наиболее выигрышных качеств” и тем более “демонстрировала их при каждом удобном случае”.

Но, поглубже копнув у себя в душе, я пришла к выводу, что прежде куда чаще руководствовалась не чьими-то словами, а собственными поступками. Даже больше: оказалось, что я подсознательно не верю чужим словам. Я согласна с известным афоризмом (его приписывают какому-то дипломату): “слова говорят затем, чтобы скрыть мысли”.

И еще у меня сложилось твердое убеждение, что обилие слов прикрывает недостаток поступков. Вспомнилась пословица: “Ничто не стоит нам так дешево и не ценится так дорого, как вежливость”. Если ее перефразировать применительно к любовным признаниям, которых я от тебя так и не услышала, то получится вот что. Незачем дарить любимой “вселенную”, можно отделаться “работой голосовых связок”. Кстати, Винокур именно так и поступал.

Я попыталась вспомнить и проанализировать все, что касается отношения ко мне разных людей. Меньше всего меня занимали слова. Наоборот, чем чаще я слышала лестные слова, тем меньше им доверяла. Больше всего я доверяю таким индикаторам, как “мелочи и совпадения”. И у нас с тобою они были в течение полутора лет, когда ты упорно не замечал моей влюбленности. Помнишь, ты уехал в Феодосию, наши отношения прервались на полгода. С тобой были только мои стихи. Но стоило мне увидеть тебя на перроне симферопольского вокзала, я почувствовала, что в пору нашей разлуки взаимодействовали наши “энергии”, то есть мы с тобой общались, даже когда между нами отсутствовал информационный контакт.

Кстати, перечитав адресованные тебе стихи, я обнаружила, что в них в основном описываются мои “страдания”. Душа разрывалась и болела из-за множества противоречий в моих ощущениях. В народе говорят: “И хочется, и колется, и мама не велит”. В подтверждение привожу свое двадцатое стихотворение:

Вот бежать бы и с разбегу мне в тумане раствориться.
Вместе с болью и тревогой о седой утес разбиться.

Или в омут головою – чтобы сердце не болело.
Чтоб душа моя тоскою до глубин не леденела.

В небесах мне распрямиться, а потом комочком серым
Кануть в бездну и разбиться... Я в себя теряю веру...

Сегодня суббота. Пишу тебе, долго размышляя над каждым предложением. Тишина. За окном щебечут птицы. Думаю над понятием “любовь”. После наших разговоров в Феодосии и чтения книг, которые я подбирала тебе в Москве, для меня оно представляется сейчас открытием энергетического канала. Канала не столько даже между мужчиной и женщиной, сколько между человеком и Космосом (или Богом). Это сугубо “духовная субстанция”, ничего общего не имеющая с материальным миром. Я уверена, что основные эмоциональные конфликты между мужчиной и женщиной возникают, когда их материальные и духовные планы приходят в противоречие.

В одной из подобранных для тебя книг автор объясняет любовь и красоту через функциональность. Мол, мужчинам нравятся девушки с длинными ногами (потому, что быстрее бегают), широкими бедрами (потому, что легче рожают) и полной грудью (потому, что лучше выкармливают детей). Функциональность откладывается в подсознании и преобразуется в красоту. А любовь – это всего лишь эмоциональная окраска инстинкта продолжения рода. И не будь она так приятна, люди бы и не занимались любовью.

Но мне всегда казалось, что в этих рассуждениях Божий дар путают с яичницей. А как же тогда быть с чувством, сметающим с пути всё материальное: и карьеру, и брак, а порою и жизнь?

По этому поводу я приготовила для тебя еще одно стихотворение:

Давно я не пишу стихов, давно упала “в прозу жизни”.
Смеюсь над шуткой пошляков и перестала быть капризной.

Что предлагают – то беру: в хозяйстве может пригодиться.
И от страстей своих бегу, а вдруг ночами будут сниться?

А вдруг расстроится мой сон и дней привычное теченье.
На край обрыва позовет меня безумное влеченье.

И упаду в водоворот и дух захватит от желанья
Безумных слов, сводящих рот в пьянящей радости свиданья.

Давно я не пишу стихов, моя душа давно разбилась
О рифы будней, скалы слов, как воск на солнце растопилась.

Реальность лучше и надежней иллюзий дивной красоты.
Осталась я сама с собою, с самим собой остался ты...

И скорбно музыка заката умолкла где-то меж полей.
“Реальна только сила злата”, – пропел и умер мой Орфей.

Желаю тебе творческих успехов.
Твоя сестра Людмила”.

Прочитав письмо, Вардан задумался. Может быть, и лучше, что он не изменил клятве, данной на могиле Натальи. Мало-помалу становится несомненным – путь избран правильно. На будущий год уже пойдет в школу заметно подросшая Ольга. Еще через два года заканчивает гимназию Амалия, а еще через два – Мурад. Пора поразмышлять об их будущем.

Но, как всегда бывает в жизни, Вардану пришлось подкорректировать свои планы. В январе 1905 года скончалась от сердечного приступа Берсабе Никитична. Ее похоронили рядом с Натальей, а за домом попросили присмотреть кормилицу с мужем, сыну которой уже стукнуло три годика. В июне Вардан получил тревожное письмо от Ольги Васильевны: самочувствие Владимира Павловича, сообщала она, резко ухудшилось. Как только Людмила уехала в Швейцарию, муж начал жаловаться на частое мочеиспускание. В апреле его осмотрел генерал медицинской службы Иван Иванович Коваленко. Его диагноз неутешителен: злокачественная аденома простаты. Учитывая состояние Владимира Павловича, отягощенное множеством сопутствующих заболеваний сердечно-сосудистой системы, ни о каком оперативном вмешательстве не может быть и речи. Доктор порекомендовал использовать консервативное лечение, основанное на методах народной медицины.

Ольга Васильевна выяснила у сведущих людей, что прежде на Кубани умели бороться с этим недугом, какое-то снадобье дарило казакам и физическое долголетие, и жизнь без страданий. Она просила Вардана раздобыть мазь, которая вводилась в прямую кишку и препятствовала распространению опухоли. Потратив несколько дней на поиск этого народного средства, Вардан ответил, что подобная мазь на Кубани действительно существовала, но, к сожалению, ныне секрет ее изготовления утерян.

Ольга Васильевна сделала еще одну отчаянную попытку спасти мужа – уговорила его поехать на лечение к дочери, в Швейцарию. Людмилу они застали на девятом месяце беременности. Увы, цюрихские врачи ничем уже не могли помочь Владимиру Павловичу, и за две недели до рождения внука его не стало. В связи с предстоящими родами Людмилы о том, чтобы хоронить покойного в Москве, не могло быть и речи.

Сейчас прах Владимира Павловича покоится на русском кладбище в маленьком городке под Цюрихом. Местная русская община заботится о могиле старого дипломата. Она же в день похорон организовала в тамошней церкви Вознесения Господня богослужение и поминальную трапезу.

Получив телеграмму о кончине крестного своих детей, Вардан выразил Ольге Васильевне, Людмиле и ее мужу искреннее сочувствие. А несколько месяцев спустя узнал, что у Людмилы родился сын, нареченный Владимиром.

Дополнительная информация:

Источник: Саркис Кантарджян. "Разные судьбы. Хроника жизни одной семьи." Издательство "Тигран Мец", Ереван, 2006г.
Предоставлено: Саркис Кантарджян

Публикуется с разрешения автора. © Саркис Кантарджян

См. также:
Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice