ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Амаяк Абрамянц

СЛАДКИЙ ЯД ВЕНЕЦИИ
(новелла)

С ней уходил я в море,
С ней покидал я берег,
С нею я был далеко,
С нею забыл я близких…

А. Блок

1.

Знакомая с детства песня вдруг послышалась откуда-то. Казалось, где-то за стенкой работало радио. Аккуратно высвободив себя из-под руки спя-щего мужчины, она вскочила с кровати в чем мама родила, подбежала к окну, растворила жалюзи, и на нее пахнуло свежестью утренней Венеции. Майское небо было акварельно голубым с легкой позолотой над черепичными крышами и совершенно чистым, зеркальная вода в канальчике кое-где легко рябилась. Нет, это было не радио: эту песню распевал самый настоящий гондольеро, рабо-тая длинным желтым веслом (они с Вадимычем, опытным рыболовом сибиря-ком еще вчера, сидя в гондоле, удивлялись, как это получается – гребет веслом только с одной стороны, а лодка идет прямо!). Ну конечно же, это была «Санта-Лючия»! Та самая «Санта-Лючия», с которой в детстве у нее начинались уроки на пианино, когда ей только-только ставила руку соседка музыкантша, и над нотным станом рисунок был: гондола, гондольер, луна… Только сейчас было раннее утро и гондольер не стеснялся кому-нибудь помешать, разбудить (знал ведь, подлец, что прекрасное может только понравиться!) пел полным звучным голосом, пел вечернюю песню, видимо в шутку, без которой настоящий италь-янец не может прожить и минуты – соломенная шляпа, перехваченная красной ленточкой, смуглая жилистая шея, голубая матроска… пел непонятные слова прекрасного языка, становящиеся в мелодии еще более прекрасными, в которых различалось только одно знакомое - «Санта-а Лючи-ия! Са-анта Лючи-ия!»… Напротив, через канальчик, такие же кажущиеся безлюдными в этот час дома, гостиницы с жалюзи, висящие над водой цветы, балкончики, терраски… многие окна открыты и темнеют полости комнат, скрывающие еще чье-то счастье… Ведь это был город счастливых, алкающих счастья приезжих и путешественни-ков – местные жители давно почти все переселились на материк в Мэстрэ, а все эти дома и дворцы превратились в гостиницы, музеи, магазинчики, ресторанчи-ки… и со всего мира сюда приезжали веселиться, смеяться, любить… Казалось, она никогда за всю жизнь в России не видела столько ни к чему не обязываю-щих улыбок, часто совершенно ни к кому не обращенных, сколько за один только вчерашний день. Это был город счастья, созданный, приспособленный только для счастливых. Гондольер распрямился, вдруг перестал петь на полуф-разе (хочу пою, хочу – не пою!), она увидела его обветренно-смуглое лицо. Ши-роко и белозубо улыбнувшись, он приветливо помахал ей и послал воздушный поцелуй, и она, прикрыв левой рукой соски, помахала ему и тут почувствовала, как большая мягкая рука легла ей на плечо, и даже не обернулась, не шевельну-лась, ведь это была своя рука.

Вадимыч проснулся сразу как только она встала, и любовался ею сзади, удивляясь. Ну что за чудо, что за попка, прямо-таки итальянская – поду-маешь, какие-то там Феллини!… Может потому что у нее четвертинка еврей-ской крови? Ведь София Лорен тоже еврейка… И дался же ему на склоне лет такой подарок. И дело тут уж вовсе не в попке, их-то он навидался – всякие там медсестры, лаборантки, ординаторши, аспирантки… Тут было еще что-то со-всем другое необыкновенное, внутреннее… Ведь это был даже не секс в обыч-ном растиражированном понимании, а нечто ни на что прежде бывшее непохо-жее. «Когда сливаются дыханья и тела два становятся единым – все это сексом называют любви не знающие…» Кто это сочинил и когда, он не помнил, да это и не имело сейчас никакого значения. Это была совсем не та любовь, чем те, ко-торые ему пришлось пережить за свои почти шестьдесят лет. Он любил эту го-дящуюся ему в дочери девушку любовью мужчины, любовью отца, смутно предчувствуя в ней свою последнюю лебединую песню, и потому эта любовь была особенно острой. Он стоял, обнимая ее, позади были долгие годы нелегко-го труда, строительства семьи и воспитания дочери, годы научной работы, соз-дания кардиоцентра, защиты докторской…Да, нелегко ему, выходцу из Сибири, было пробивать себе дорогу без высоких покровителей в Москве, а теперь у не-го признание не только в России, но и за рубежом!… И вот она, награда за все, возможность стоять рядом с этой женщиной и обнимать, как свою, и смотреть вместе на Венецию, все прежнее, как ему сейчас показалось, существовало именно ради этого мига, когда он стоял, обнимая ее, открыв утреннему итальян-скому ветерку свою широкую, с седыми вьющимися волосками грудь, положив ей руку на плечо, и они смотрели (мог ли он вообразить себе нечто подобное лет пятнадцать-двадцать назад!?) на настоящую утреннюю Венецию! И гон-дольер, увидев его, приветливо помахал теперь им обоим: «Бон джорно!» – ве-село выкрикнул он, вновь обратясь к своему веслу, а он отсалютовал в ответ по-добно римским легионерам свободной рукой, не отрывая другую от талии лю-бимой женщины.

-Вот ради этого мига стоило жить! - выдохнул он.
-Да, - сказала она, - ради этого стоит жить.
Но каждый вложил в это восклицание что-то свое.

Как странно, будто легкая тучка прошла, но она даже не успела (или не захотела) вглядеться: они стояли на берегу Балтики, той части, которую мо-ряки называли Маркизовой Лужей, там, где кончался (или начинался) Петер-бург-Ленинград-Петербург, на горизонте хмурых вод угадывались зазубрины башен Кронштадских бастионов, а берег был какой-то сюрреалистический: куча автомобильного мусора из покрышек и старых аккумуляторов поодаль, высот-ные дома со странными темными арками… позади была впервые проведенная вместе счастливая ночь, и день был продолжением этого счастья, после безум-ного смешивания плоти оно было теперь насыщенным светлым и спокойным. Они стояли на свежесляпанной (судя по кое-где неубранным строительным дос-кам) бетонной набережной, в одной руке он держал бутылку пива, из которой с торжествующим видом постоянно отхлебывал, другой обнимал ее за талию, мо-росил дождик, но такой слабый, мелкий, что она даже не захотела раскрыть го-лубой зонтик и, несмотря на ветер, дождь и холодное пиво обоим казалось теп-ло от открывшейся, как чудо, не испытанной из них никем ранее взаимной люб-ви. «Вот ради этого стоит жить!» – сказал он, и она рассмеялась, и странно, что та полнота счастья испытанная в том убогом месте, была, уж во всяком случае, ничуть не меньше теперешней.


Но тучка мелькнула и ушла, не оформившись в воспоминание (она не хотела ничего вспоминать и объяснять), оставив лишь пустую точку легкой необъяснимой тревоги. Ей вдруг показалось, что в этот миг что-то остановилось и он будто странно застыл, а она не хотела никакой остановки, - только движе-ния вперед и вперед! В каждой остановке ей чудилась возможность возврата, скатывания в прошлое, в ту бесполезную навсегда жестко отрубленную боль, от которой она бежала и за которой ничего, кроме смерти. Она испугалась этого мелькнувшего крохотного чувства (может это равнодушие или нездоровье?), приложила руку к его сердцу (перед отлетом в Шереметьево в очереди на та-можню она заметила, как он украдкой глотал нитроглицерин).

-У тебя все в порядке?
-Конечно, конечно, малыш… - он заметил в ее темных глазах тревогу и недоверие.

Они относились друг к другу с той сумасшедшей чуткостью, кото-рую испытывают нечасто встречающиеся влюбленные, и за несколько дней не-прерывного общения он уже несколько устал держать эту повышенную ноту отношений, однако малейшая вибрация, следствие обычной усталости, могла быть ложно истолкована как равнодушие, утаивание чего-то важного, и он все-гда бодрился, улыбался, превозмогая порой накатывающее естественное утом-ление – лишь бы зря не беспокоить ее – и с удивлением ловил себя, что обычно искренний и прямой, начинает иногда играть и походить на киноартиста мыль-ного телесериала. Но далеко не всегда удавалось сыграть удачно и убедительно, она чувствовала малейшую фальшь в первоначально заданной высокой ноте, в малейшем сбое ритма ей чудилось какое-то предательство, пугающее охлажде-ние, - тут она сразу суровела и устраивала форменный допрос, а он не мог при-знаться, что просто устал ( это было равносильно признанию, что слишком стар для нее - как никак разница в 20 лет), и приходилось по ходу пьесы после безус-пешных попыток отнекивания и убеждения, мол «все в порядке» срочно приду-мывать что-то, например, будто вспомнились какие-то неприятности с кем-то из сотрудников или возникшие проблемы со здоровьем зятя. Но сейчас он и в са-мом деле чувствовал себя прекрасно.

Она прижала руку к его груди сильнее, преодолев сопротивление ко-ротких пружинистых волосков, почувствовала наконец дальние и равномерные удары и успокоилась.

-А ты что вдруг… - заботливо спросил он в свою очередь, уловив не-ожиданную мгновенную грусть в ее темных библейски глубоких глазах, в кото-рых ему порой виделись египетские пирамиды, верблюды и шагающий по пус-тыне к свободе Моисей (его часто удивляло, что она вдруг грустнела в, казалось бы, самые счастливые мгновения).

-Нет, все хорошо, - тряхнула она головой, будто от чего-то освобож-даясь и обняла его, откинув лицо, закрыв глаза и вздохнув глубоко и спокойно.

И, одеваясь, пока она плескалась в душе, представляя как стекают струи по ее телу, он думал о том, что она ведь тоже заслужила это сегодняшнее счастье. При ее внешности сто раз могла бы продаться наплодившимся новым русским со щеками торчащими из-за затылка (не раз видел как покатывали к концу рабочего дня на иномарках к ней гости в диагностическое отделение «по-благодарить» за своих детей, родственников, приятелей), могла бы стать женой денежного туза или, по крайней мере, обеспеченной любовницей. Так ведь нет, почему-то давала им всем ласковый отворот-поворот (что-то в них ее сущест-венно не устраивало). И пахала, пахала за десятерых мужиков в полутемном эхокардиографическом кабинете, чтобы хоть что-то заработать, не успевая за-ботиться о научном продвижении, одна растила сына… Поразительно, сколько сил и энергии было в этой невысокой, хрупкой, подтянутой, как струнка, жен-щине в белом халатике! Вставала раньше шести утра, везла с окраины Москвы, из Чертаново, сына в элитную гимназию в центре, а закончив работу снова мча-лась в гимназию и везла его в, музыкальную школу (он делал успехи в классе скрипки), ждала, пока занятия закончатся, а потом - домой, где родители пен-сионеры – им тоже надо помочь, купить продукты по дороге, зайти в аптеку, приготовить пищу, сделать уроки с ребенком, принять кучу телефонных звон-ков (кто-то из друзей или пациентов заболел, кому-то просто плохо и требова-лась моральная поддержка)… И так почти каждый день!

Одевалась просто, можно сказать, бедно (из украшений лишь сереб-ряный перстенек со змейкой), но при этом умудряясь не только сохранить, но и подчеркнуть какую-то особую элегантность, легкость стиля, так что старая вещь выглядела на ней будто новая. Но было страшно смотреть, как она в самые лю-тые холода бегает в осеннем десятилетней давности пальтишке. Увешанные зо-лотом замужние дамы кардиоцентра ее не любили, считали странненькой и, го-воря о ней, часто с недобрым женским смешком крутили у виска пальцем: «А наша-то Одинцова…!». Рассказывали, что она могла поздороваться с таракан-чиком, невесть откуда вылезшим на стену над аппаратом после санобработки в соседних помещениях, кто-то слышал, будто она беседовала с фиалками, выса-женными ею в горшочках на подоконнике…

Был у нее довольно долго какой-то журналист, но у них не сложи-лось, кажется, из-за того, что у журналиста была семья, двое детей… Она ему о нем рассказала после первой же близости и сразу бросила его. Журналист еще некоторое время дергался, чего-то добивался, звонил по ночам, то матерясь, то рыдая, как водится, запил… но она не из тех, кто получает удовольствие от двойной игры, нет - и никаких гвоздей! (Гораздо больше удовольствия и не-обычности она находила в достижении искренности - искренность ее возбужда-ла сильнее всего и в сексе). Раз журналист даже повеситься пытался: повязал веревку за абажурный крюк, да не учел, что крюк-то старый, ржавый, некачест-венный, как почти все сляпанное при социализме, крюк сломался, журналист упал и абажур ему на голову, - об этом он ей сам со смехом поведал, позвонив на следующее утро. Но все это было в прошлом, в котором профессор Влади-мир Вадимович Запрягаев, человек трезвый, практический, не любил копаться, тем более, когда настоящее вполне благополучно: «Было – и ладушки с приве-том!»…

И все-таки как удачно у них все получилось! Он устроил ей поездку на научную конференцию в Рим, как содокладчика, секретаря. Посмотрели и Форум, и Колизей, и Собор Святого Петра, бросили по монетке через левое плечо, встав спиной к фонтану Треви… Но все же Рим показался серым и тяже-ловатым, как любой большой столичный город, а оставалось еще целых два свободных дня, и они решили рвануть в Венецию (благо, валюты он припас на случай заранее). Итальянские коллеги, и в частности профессор Джакомо, не-смотря на ломаный английский Вадимыча, его прекрасно поняли и объяснили, как добраться, где остановиться, чтобы и хорошо, и не слишком дорого.

Они выехали из Рима на взятом напрокат серебристом фиате ранним утром. Мимо проплывали невысокие круглые горы, покрытые зелеными кудря-выми лесами с серо-серебристыми пятнами оливковых рощ. И она всякий раз восторгалась, когда вдруг на вершине какой-нибудь из гор возникал, как по волшебству, то монастырь, то замок с зубчатыми стенами, то старинный сред-невековый городок с длинной свечой колокольни посреди. Италия – ее виллы, горы, поля – пролетала мимо них, как песня, всегда новая, улыбающаяся и пре-красная… И каждый ее новый восторг наполнял его гордостью за себя, за то, что он смог дать ей это. Надо сказать, однако, что с утра он чувствовал неважно из-за обильного фуршета накануне, перешедшего в обильный ужин с кьянти и граппой, плохого сна, гонка по незнакомым дорогам как бы великолепны они ни были тоже съедала много сил и, проезжая мимо Больньи, пришлось даже вос-пользоваться нитроглицерином. После Болоньи пошла плоская, как украинская степь, равнина с полями и поселками вдоль шоссе (неизменно со свечой коло-кольни). Час тянулся за часом, и Вадимыч поймал себя на том, что его что-то тревожит и, наконец, понял: ни единой кучи мусора вдоль дороги, ни единой бесхозной доски они не увидели за весь путь! и это казалось настолько противо-естественным, что Вадимычу по этому поводу даже взгрустнулось. В Венецию они прибыли еще засветло и успели погулять по площади Святого Марка и даже прокатиться на гондоле. Ее, правда, поразила страшная дороговизна: двадцать долларов за какие-то двадцать минут, и она поначалу даже стала резко отказы-ваться, но он настоял.

Оказывается, в отеле были и другие россияне. Ее не слишком обра-довало присутствие соотечественников даже в таком довольно дорогом отеле (как впрочем, видимо, и их), но общительный Вадимыч за ужином сразу позна-комился: парочка совсем юных молодоженов из Саратова (очевидно детишки новых русских).

Они сидели за столиком с видом на большой на Большой Канал – Гранд Канале, по зеленой ряби которого с лебединой грацией скользили черные гондолы и деловито жужжали белые катера. Она зорко, еще с Рима, следила, чтобы он не ел ничего мясного: «Мясо – это смерть! Ну, ты же ученый, как ты не поймешь! Ты вспомни те самые холестериновые бляшки, которые ты собст-венными руками выковыриваешь на операциях из коронарных сосудов!»… И когда он попытался было сегодня взять бутерброд с ветчиной, она резко вос-препятствовала его намерению и Вадимычу пришлось со вздохом удовольство-ваться сырной булочкой. Отнюдь не желая себе смерти, Вадимыч знал и другую сторону вопроса из опыта: для будущей успешной ночи мясо необходимо. Черт с ним с сердцем, со всякими бляшками, ими займемся в Москве – когда рядом молодая красивая женщина ты не должен разочаровать ее, да еще здесь в Ита-лии! И он украдкой урывал, уплетал то гамбургер, то какие-то невесть откуда взявшиеся хот-доги, то немецкую копченую колбасу, которую прятал на дне чемодана – ночью, когда она засыпала, резал колбасу в темноте на крупные кус-ки охотничьим ножом. И здешняя граппа, надо сказать, помогала! Драгоценую виагру он в Москве так и не успел купить, а в итальянских аптеках при ней стеснялся спрашивать). У нее были свои способы восстановления его здоровья: вечерами она делала ему массаж, вкладывая в него, кажется, все годами нерас-траченное скопившееся желание – слишком сильно, иногда до боли, но он стес-нялся об этом сказать и терпел, хотя предпочел бы вместо этого просто минут двадцать вздремнуть.

-Тебя что-то беспокоит? – вдруг спросила она его. – Ты побледнел… - Он и в самом деле почувствовал легкое сжатие в левой половине груди.

-Ничего… кроме возраста… - криво усмехнулся Вадимыч.
Она неожиданно рванулась вперед и прижала свои пальцы к его гу-бам.

-Никогда! Никогда не говори о своем возрасте, дай слово! Ты моло-же всех тех молодых, которых я видела!

Что его подкупало в ней больше всего? Конечно, внешность, какой-то естественный открытый оптимизм. Но далеко не только это… После первой же близости она заявила, что это для нее достаточно серьезно. Он откровенно рассказал о своем предыдущем недавно законченном адьюльтере, а она о своей давно тянувшейся и близившейся к завершению, как она выразилась, «теме» с журналистом, окончательную точку в которой знаменовало то что они сделали. «Понимаешь, - она тогда впервые перешла на «ты», - я никогда не вру. Это мой принцип, я знаю, что не должна врать ни при каких обстоятельствах, меня за это Бог накажет. Я знаю точно, - я это поняла давно. И даже если у меня кто-нибудь будет, я первая тебе об этом сообщу… Да я так и делала!…» Наверное это и бы-ло тем зерном доверия, из которого произрастает настоящая большая любовь?… Со своей «законной» Ниной Игоревной он не жил как с женой уже лет пятна-дцать и, поэтому, не видел для себя никакой измены.

Но до чего же нежным и хрупким ему казалось временами это чудес-ное растение – доверие, - его надо было постоянно поливать, взрыхлять вокруг почву, создавать особую атмосферу… А иногда вдруг заползал червячок не-прошеного сомнения и больно покусывал нежный зеленый лист. «Я никогда не вру!»… А как тогда понять, если за все время их отношений она еще ни разу не сказала слова «люблю»? Интересно, а тому кто был до него, она это говори-ла?… - думал Боровиков, чувствуя будто на сердце капнуло металлом. Он пы-тался гнать сомнения. Но неумолимая логика достраивала звено за звеном, при-ближая к тому во что никак не хотелось верить, и свежая зеленая листва столь дорогого растения темнела, будто к осени.

Нет, конечно, она не из тех, кто продается, хотя его однажды и на-сторожила цинизмом как-то брошенное ею мимоходом в компании: «Ну должно же быть хоть что-нибудь в мужчине, с которым ложишься в постель!». А что, если это не только бравада? А что если все это с ее стороны лишь обыкновен-ный искушенный расчет, охота на крупного зверя и она вовсе не собирается вечно мириться с ролью любовницы? - Бабе тридцать шесть, последний звонок, как говориться, последняя возможность, наконец, устроить судьбу… (хотя вы-глядит необыкновенно свежо и молодо - свойство истеричек! - лет на двадцать пять, самое большое). В этом тоже ничего необычного: устала бороться впус-тую, устала ждать от жизни чуда вот и решила пуститься во все тяжкие?… А поди плохо стать в одночасье профессоршей и обеспечить благодаря его поло-жению и связям жизнь родителей и поступление сына в институт?… Да он и сам бы не против такого поворота, но куда деть тогда Нину Игоревну?…

Да нет же, он ей нравится гораздо более, иначе разве могла бы она однажды после близости сказать, задумчиво глядя на его руки: «У тебя умные руки!»… Ей нравилось, как много и ловко он умеет делать этими руками: и строить дом, и водить машину, и вязать лесу на рыбалке, и производить слож-нейшие операции на сердце.

Но все сомнения и смутные тревоги на дне души могло окончательно рассеять единственное золотое слово «люблю!», но она никогда не произносила его, отделываясь комплиментами вроде умных рук.

Молодая парочка из Саратова с аппетитом уплетала сэндвичи с вет-чиной, не думая об атеросклерозе. Надо же! теперь запросто можно приехать в Венецию из Саратова в свадебное путешествие! Разве можно было представить себе нечто подобное тридцать пять лет назад? Тогда они с Ниной Игоревной, вот такие же молодые, проводили свой медовый месяц в Сочи, в санатории ме-таллургов. И, любуясь закатом на набережной, не раз вздыхали, пытаясь пред-ставить себе за линией горизонта недостижимые, запретные и оттого кажущие-ся еще более заманчивыми дальние страны и города – Лондон, Париж, Вене-цию…

Наверное, эти молодые испытывают сейчас друг к другу нечто по-добное, что тридцать пять лет назад испытывали они с Ниной Игоревной, назы-вая это любовью – всего лишь избыток гормонов и опьянение от раскрывшегося ранее запретного. Он ясно помнил, с каким ужасом почувствовал в себе охлаж-дение к Ниночке после нескольких проведенных вместе ночей, когда биологи-ческое стихийное начало было удовлетворено, и как ему было жаль и ее, и себя, и как он необъяснимо чувствовал себя самым несчастным в мире. Но это про-шло, прошло и многое другое, они вырастили дочь, дали ей хорошее образова-ние и то, что раньше казалось любовью или охлаждением перешло в глубокую почти биологическую привычку, ряд условных рефлексов, привычку к комфор-ту, который она умела создать. Он защитил кандидатскую, потом докторскую, стал профессором, и его душевный покой до сих пор оставался ненарушенным. А Нина Игоревна состарилась и очень переживала уход из семьи дочери к зятю, отношения с которым не сложились. Она как-то сразу оказалась никому не нужной, одинокой, со своим диабетом, потускневшими глазами, в которых читалась почти животная грусть.

-Ну так что, вперед, на пьяцетту Святого Марка!? – весело восклик-нул он, решительно отбрасывая грустные мысли.

-Вперед, на пьяцетту! – весело откликнулась она.

2.

В глубине стеклодувной мастерской пылала красным глазом не-большая кирпичная печь, а на конце длинной металлической трубки в руках стеклодува искрился оранжевый вязкий прозрачный конгломерат. Резкий ко-роткий шипящий выдох сквозь сжатые губы (чтобы в легкие не попал обжи-гающий воздух) и на конце трубки вздувается оранжевый, как предзакатное солнце, шар, на глазах меркнущий, переливающийся цветами радуги, а стекло-дув, не теряя времени, крутит и вытягивает стеклянный пузырь, придавая ему форму приталенной вазы, ловко обкусывая вязкое стекло черными железными ножницами. Шар уже почти остыл, приобретая хрустальную ясность и прозрач-ность. А мастер прикладывает обкусанные, казалось, лишние кусочки стекла, еще тлеющие желто-коричневым жаром к бокам вазы, вытягивает их, образуя ручки, и вот, именно в тот момент, когда в стекле гаснет последний отблеск и оно все становиться холодно льдистым, ваза готова!

Всем желающим предлагалось надуть пузырь, и она сразу захотела («Только осторожно, не глотни воздух!» – предупредил он). Пузырь у нее полу-чился, как у прочих, какой-то перекошенный, треснул и под ее смех был от-правлен в мусор, раздробившись на осколки.

А стеклодув взял щипцами из печи новый вязкий светящийся крас-ным кусок. Ловко вытягивает из конгломерата (Ноги?… Голову? – Собака?…), обкусил, наложил волнистую сосульку (Грива!)… И стекло также фантастиче-ски меняло свой цвет от оранжево-искристого к тлеющему коричнево-желтому и, когда работа закончена, кусок стал прозрачным блестящим коньком.

Потом они бродили, как по выставке, по большому магазину изде-лий стекла, расположенному в смежном с мастерской помещении. Чего здесь только не было: посуда, стеклянные цветы, художественные поделки, часто не-понятные, причудливые, но загадочно прекрасные, кораблики в бутылках… Особенно их поразил большой стеклянный куст с ажурной листвой и синими стеклянными соловьями на нем.

-А знаешь, здесь, пожалуй поверишь, что нет ничего прекраснее обычного стекла и не такие уж дураки индейцы, когда обменивали у испанцев золото на стекло! – покачал он головой.

На набережной Скьявони было жарко и ярко светило солнце, зеле-ные волны набегали на белые ноздреватые ступени, и в такт им, туда и сюда, раскачивались в мутно-белой воде у кромки цветные кустики красно-буро-синих водорослей. Здесь было много всяких сувенирных и галантерейных лаво-чек и он попытался ей что-нибудь купить, карнавальную маску, к примеру, или шелковый платок, но она резко воспротивилась: все было страшно дорого. В отличие от предыдущих пассий она вообще не принимала у него дорогих по-дарков (если исключить сегодняшнюю оплату в гостинице): так, какие-нибудь пустяки на память. И цветы даже не брала… но этому воистину необыкновен-ному феномену было свое вполне приемлемое объяснение: «Они же уже мерт-вые! А я люблю живые, когда в горшочках.»

Однако, когда они увидели макет гондолы с гондольером, фонарика-ми и окошечками каюты зажигающимися изнутри лампочками, она не выдер-жала, представив себе восторг сына, и позволила ему купить. И хрупкая покуп-ка, помещенная в коробку, надежно проложенная поролоном, перекочевала в большой полиэтиленовый пакет.

Ему нравился ее сын, симпатичный парень с темными умными гла-зами, когда-то он мечтал о сыне. Иногда думал, а не начать ли еще одну жизнь, в которой станет ему отцом? Тем более - своего ребенка уже вырастил – дочери уже, слава Богу, тридцать, адвокат… Но куда деть Нину Игоревну, с которой они прошли всю жизнь, с ее диабетом, уколами инсулина?… Какой это будет для нее смертельный удар! Да и дочь вряд ли с восторгом отнесется к его затее, у нее свои виды на наследство: большую дачу с огромным пойменным лугом в излучине Оки, гараж, машину, пятикомнатную квартиру… Одним словом если уходить, то начинать все с нуля (пожалуй, лишь машину не отдаст). Но сможет ли он, потянет ли в свои пятьдесят шесть, ведь не зря и его звоночек позванива-ет: жмет все чаще в левой половине груди и под левой лопаткой, а заниматься собственным здоровьем просто некогда!… Да и на сколько еще лет его хватит как мужчину?… и он всячески отодвигал серьезное рассмотрение вопроса, предчувствуя через какую боль и грязь придется пройти, решись на такое, тем более, что существующее положение его лично вполне устраивало: покуда она и так привязана к нему достаточно крепко: в конце концов никто иной как толь-ко он и сможет помочь сыну при поступлении в институт...

-Знаешь, я только здесь почувствовала, что рядом нет Нины Игорев-ны! – вдруг сказала она.

-Почему? – удивился он, - Ты же знаешь наши взаимоотношения...
-Не знаю, не знаю, в Москве я все время чувствовала, что она будто рядом с тобой. Даже в Риме! А здесь только ты да я – все с нуля, все сначала…

И он поразился, что, в сущности, они думали в этот момент об одном и том же и даже теми же словами.

Легкие гондолы, привязанные к сваям, нетерпеливо приплясывали на мелких зеленых волнах. Вся набережная была заполнена праздной толпой. У края ее сидел в кресле-каталке инвалид в клетчатом пиджаке с пледом на коле-нях, немолодой черноглазый небритый человек, и грустно смотрел вдаль на остров Сан Джорджо Маджоре со свечой колокольни среди морских просторов. Он да его скучающий молодой спутник, стоящий позади каталки, исполняющий обязанности рикши, пожалуй, были здесь единственными людьми, которые не улыбались.

-Смотри-ка, - здесь даже инвалиды путешествуют запросто! – восхи-тился Запрягаев.

Они прошли через мостик над боковым канальчиком, в переспективе которого виднелась слегка покосившаяся колоколенка, и оказались у памятника Казанове.

Вадимыч не привык к авангаду, к необычным средствам выражения в искусстве, всегда предпочитая сугубый реализм (лучший писатель – Лев Тол-стой, лучший художник – Шишкин), но в этом выполненном из черного мрамо-ра памятнике, безусловно, что-то завораживало, беспокоило. Два мощных льви-ных тулова с головами прекрасных дев на длинных шеях, по шесть прекрасных грудей на каждом торсе, выставленные как пушечные батареи, с человеческими черепами между передних лап – стражи порока, изысканного разврата и сокру-шающей человека страсти… А между ним сам король порока, перед которым не устояла ни одна самая добропорядочная женщина – Казанова! С желчной улыб-кой, в парике и камзоле по моде 18 века он галантно склонился, протягивая руку к крохотной даме-куколке, будто в приглашении на танец.

Бравый чистенький итальянский бамбино бесстрашно вскарабкался на львиную спину, деловито охватив верхние груди порока, чтобы не свалиться, вызвав смех у стоящих внизу итальянцев – взрослые защелкали фотоаппарата-ми.

Она тоже захотела сняться, взбежала по ступенькам к Казанове, за-крыв собой куколку и, смеясь, вложила в его руку свою. И хотя это было со-вершенным безумием - ревновать к мраморной статуе, он почувствовал, делая снимок, что ее легкий смех ему сейчас отчего-то не так приятен, как обычно, даже страшноват, будто проступил прообраз неизбежной, предопределенной всякой красивой, пусть и самой добродетельной женщине, измены, мысль о ко-торой он всякий раз от себя гнал.

Сегодня они решили взять катер: на гондоле слишком дорого и слишком короткие маршруты, а тут за меньшую цену и всю Венецию увидишь! – Экскурсия на два часа вдоль всего Большого Канала, главного проспекта Ве-неции, и возвращение по малым.

Они устроились на корме белого открытого катера, которым управ-лял светлоглазый коричневый итальянец с крошечной серьгой в ухе, и он, вы-тащив видеокамеру, принялся ее снимать, пока она поправляла сбившиеся от бойкого ветерка волосы.

Отчалила набережная, осталась позади Площадь Святого Марка с Дворцом Дожей и, когда слева появились голубые фигуры, поддерживающие золотой шар, и купол Санта Мария де ла Салюте, они вошли в Гранд Канал.

Был ли это был сон, или вся жизнь до того, как они попали в Вене-цию была сном, а сейчас они наконец проснулись?… Казалось, они попали на иную планету, где живут только по законам красоты. Мимо проплывали колон-ны, купола, кружево окон, цветы над молочно-зелеными плещущимися вода-ми… Она то снимала фотоаппаратом, то смотрела удивленно и растерянно, он крутил головой до хруста в позвонках, хватался то и дело за видеокамеру и вся-кий раз жалел, снимая, что в этот момент пропускает другие планы, не успевая охватить объективом все. Потом оставил видеокамеру, чтобы не израсходовать всю батарею, - здесь можно было снимать все подряд и непрерывно - не оши-бешься, - и стал просто смотреть.

Боже мой, какой дурацкой и дикой показалась предыдущая жизнь его страны, вернее та ее политическая часть, которая считалась главной, сколько времени и сил отнимала она у единственного истинного – науки: все эти парт-собрания, парткомы, политинформации, на которых полуграмотный косноязыч-ный отставной генерал учил маститых ученых института «правильному» взгля-ду на международную обстановку. Зачем мы хотели переделать мир по своему образу и подобию, исковеркать других также как и себя? И кому теперь нужна наша нечастная история, думал Вадимыч? Кому нужен наш зловещий «урок», этим веселым итальянцам, кормящим голубей попкорном на площади Святого Марка? Чему полезному она их может научить? – Чужое все это для них, лиш-нее… Нет, наша несчастная история нужна только нам самим, но именно мы и не собираемся ничему у нее учиться!…

3.

После обеда, погрузившись в уютный диван холла отеля, он приятно расслабился, а она прошла дальше к выходу, где находились телефон автоматы: она частенько звонила из Италии сыну и родителям и, кстати, слышимость была отличная, лучше, чем когда звонишь из Москвы в Подмосковье, будто человек в соседней комнате находится. Дальняя музыка духового оркестра, итальянская и английская речь группы туристов у стойки портье плавно отступили куда-то, и Вадимыч оказался в странном городе. Это была Венеция, но какая-то серая, без-ликая и совершенно безлюдная, запутанный лабиринт улочек, переходов, мос-тиков и улиц. Вадимыч одновременно видел город сверху и находился в одном из коленец лабиринта. Странное, тревожное ощущение вдруг охватило его, и в следующий миг он понял его причину - ее почему-то не было рядом!… Она бы-ла совсем недалеко, очевидно, они как-то разминулись в этом хитросплетении, сверху он четко видел сияющую точку – ее местонахождение, куда и пытался добраться, но лабиринт всякий раз уводил в сторону. Страх за нее вдруг сдавил горло, когда он увидел, что в городе они не одни: кто-то, сидящий на каталке, серый, костлявый, с неразличимым лицом бойко перебирая руками колеса, мчался по лабиринтам к ней, неуклонно приближаясь к светящейся точке, и по ее спокойному свечению он чувствовал, что она ничего не подозревает. Вгля-девшись он увидел его тайное лицо, оно усмехалось, и эту усмешку он узнал сразу – Казанова! Горечь, ненависть и ревность прожгли насквозь, кулаки сжа-лись. Во что бы то ни стало надо было опередить, убить негодяя, задушить, спа-сти ее, но проклятый лабиринт подводил и снова уводил от заветной цели. Вся Венеция вдруг представилась ему гигантской мышеловкой, ловушкой, в кото-рую они попали, а тот старый самоуверенный распутник спешил, и слышалось его хриплое, жадное дыханье, спешил и Вадимыч, в отчаянном усилии он весь напрягся, крупно вздрогнул и проснулся…

Группа туристов исчезла, и портье беседовал с каким-то не то англи-чанином, не то американцем, поблескивали люстры, отражая дневной спокой-ный свет. Четкая реальность быстро выветривала фантасмагорию кошмара, и он подумал, что и вправду, пожалуй, мясо есть вредно. Однако ему вдруг нестер-пимо захотелось увидеть ее сейчас, и, встав с дивана, он зашагал к телефонам.

Вадимыч подходил к ней сзади, собираясь положить ей неожиданно и ласково руку на плечо – и все остатки послеобеденной дури, навеянные, оче-видно, какими-то смутными и несправедливыми подозрениями развеются, но то, что он услышал заставило его мгновенно окоченеть, застыть как соляной библейский столб. Она не говорила, она кричала в телефонную трубку так, что не услышать было невозможно: «Да-да-да, сколько мне тебе повторять, я люби-ла тебя, люблю и буду любить!»… потом говорила еще что-то, горячо, неисто-во… но он уже не слышал что, да это уже и не имело никакого значения.

Он почувствовал, как во рту стало сухо, отдернул протянутую было к ней руку, развернулся и медленно, очень медленно, опустив плечи и, постарев лет на десять, прошел в холл, ощущая, что ноги вдруг стали ватными, а в левой половине груди знакомо и нехорошо сжало.

Он вновь сел на оставленный было диван и, положив под язык таб-летку нитроглицерина, закрыл глаза и горько подумал, что вот сейчас она вер-нется с таким видом будто ничего и не случилось, будет также улыбаться, что-то говорить… А он-то, старый дурак, поверил, понадеялся – врушка, как и все! Хотя, с другой стороны, ведь и ни разу не говорила, что любит его. Значит, формально честная… а по сути вранье высшего пилотажа! Выходит, просто расчет, стать профессорской любовницей или женой даже, использовать его лишь как средство. И в этом нежелании получать подарки лишь нежелание раз-мениваться по пустякам, ей нужен был он весь сразу, с потрохами! Конечно, мысля трезво, он должен был себе сказать, что не будь у него того положения и возможностей, которое дает это положение, эта красивая капризная женщина и не взглянула бы в его сторону: в ее глазах, при всех его способностях он остался бы просто пожилым полубольным человеком.

Он сидел так довольно долго, не желая открывать глаз, как услышал, что она окликает его по имени.

Открыв глаза, поразился: она стояла перед ним, и по ее лицу текли слезы.

-Что случилось?!
-Он умирает, а все потому, что нет денег на плазму!… - она разрыда-лась, и он, невольно встав, привлек ее к себе, обнял, ощутив подбородком мяг-кость ее темных пьянящих волос.
-Что случилось? Успокойся, доча, - гладил он ее, - расскажи, в чем дело, я все пойму…
-Ему форез надо делать, а для этого плазма нужна! Чтобы еще год прожить! – всхлипывала она.

Конечно, это тот, который был… Она как-то вскользь говорила, что они иногда перезваниваются, и у него редкая неизличимая болезнь почек, что-то аутоимунное – модный в современной медицине диагноз. А как-то даже упомя-нула, что наконец достала ему какое-то очень редкое иностранное лекарство. Но он не слишком обратил на это внимание, посчитав это какими-то остатками, следами… В душе шевельнулось темное подозрение, но ее слезы одолели, рас-творили его без остатка, оставив единственное желание - чего бы это ни стоило – помочь!

-Послушай! – вдруг пронзила голову мысль, - да у нас же в институте этой плазмы – залейся! Я сейчас позвоню и все устрою… прямо сейчас!
-Ты!?… - она подняла к нему темные блестящие от слез благодарные глаза (Ну ни дать ни взять – Мадонна!)

-Сейчас… вот, - он нащупал во внутреннем кармане пиджака запис-ную книжку, - телефоны-то все со мною, я Петровичу, завлабу, звякну, ему как себе доверяю, только б на месте был…

Потом они стояли у телефона, и он кричал в трубку, не глядя на таб-ло, стремительно отсчитывающее лиры. Он искал по разным телефонам Петро-вича, а его не было: в лаборатории просили позвонить в операционную, в опе-рационной сказали, что он в ординаторской, в ординаторской сообщили, что он уже ушел в лабораторию… Наконец, Петрович нашелся.

-Петрович?… Запрягаев говорит… Где тебя носит… обедал?… Киш-ку зарядил?… Ну да, я, из Венеции… Ничего погодка, а теперь слушай сюда…

Потом звонила она и говорила, глядя на него:

-Вот, послушай, тебе Вадимыч плазму достал… да, договорился… отсюда… записывай…
-Он спасибо говорит, - сказала она, глядя на него, медленно вешая трубку и добавила задумчиво:
-Ты хороший. Большой. Добрый…
-Только вот ты не любишь меня… - грустно и как-то виновато ус-мехнулся он.

Она вдруг доверчиво прижалась к нему и тихо зашептала в ухо:
-Пожалуйста, не надо так говорить… Я тебя очень, очень уважаю… А это слово я тебе скажу обязательно, обещай только не торопить, я знаю себя, знаю, как это сделать, главное, верь, нужно дать только вызреть, как ребенку в утробе…

-Мы с тобой уже шесть месяцев…
-Вот видишь, даже для доношенного ребенка надо больше, - наконец улыбнулась она, и, не в силах удержаться, он поцеловал ее.

Потом они вернулись в холл, сели на диван и некоторое время мол-чали, чувствуя покой и необыкновенное внутреннее единение, которое до сих пор не посещало их даже в постели.

-А с ним ведь у нас давно ничего - правда - тихо сказала она. - Мне только, знаешь, мысль иногда приходит: а может, его болячка из-за меня…
-Что за глупости ты говоришь, выкинь из головы! У тебя ведь выс-шее медицинское образование, ты ведь знаешь, что есть различные теории, хо-тя, конечно, причина не выяснена…

-Вот то-то, - вздохнула она.
-Во всяком случае, никакой взаимосвязи аутоимунных заболеваний с нервной системой не установлено! – решительно подвел он черту. – И нечего тебе, девочка, вешать на себя его личные проблемы! Ты о себе думай, о ребен-ке!

-Веришь ли ты в меня? – спросила она.
-Верую… - твердо кивнул он.
-Веришь ли ты в меня? – спросил он.
-Еще бы!… Я бы и встречаться с тобой не стала бы…

Ей вдруг во что бы то ни стало захотелось в церковь, но не в раззо-лоченный собор Святого Марка, где не протолкнуться среди туристов. Руково-дствуясь картой-схемой, они двинулись через город, по переулкам, порой таким узким, что едва могли разойтись в них двое встречных, по мостикам через кана-лы... В течение пути она была молчалива и замкнута. Довольно скоро они ока-зались на площади с конной статуей кондотьеру Бартолемео Коллеони перед собором Святого Павла. Пожилой и желчный кондотьер презрительно погляды-вал на прохожих с высоты своего делающего шаг коня.

В соборе было тихо прохладно и, как во всех итальянских соборах, роскошно: росписи библейских сцен на потолках и картины на стенах – работы прославленных мастеров… А туристов – лишь одна группа с ровно вещающим что-то информационно важное на немецком языке гидом, от которой они по-спешили отойти подальше. Она вздохнула: «Жалко здесь свечек не ставят!»… Потом остановилась у картины изображающей Мадонну с Младенцем, и долго на нее смотрела: думала о чем-то своем и, наверное, молилась. А он, тактично поотстав, стоял у колонны. Здешние храмы ему напоминали картинные галереи. Их пересеченные колоннадами пространства казались громадными в сравнении с православными храмами, однако их роскошь была столь вызывающей и зем-ной, что в ней терялся некий дух отрешенности от мира, который он невольно ощущал в любой русской православной церквушке.

Когда они выходили из храма, настроение ее, кажется, улучшилось и она даже улыбнулась. Оставался еще целый час свободного времени и они ре-шили просто побродить по городу, заглянуть в магазинчики, купить сувениры. «Да, и твоей Нине Игоревне надо тоже кое-что присмотреть…» – оборонила она, зыркнув жестким взглядом, и он согласился: действительно, вот умница, вовремя напомнила, ведь за всю поездку он жене и в самом деле еще так ничего и не купил! (Любовницы не раз в командировках давали ему дельные советы, что привезти жене). К тому же ему так хотелось сделать ей приятное, и на этот раз он собирался вновь попытаться преодолеть это непонятное глупое сопро-тивление и подарить ей что-нибудь, несмотря на то, что в Венеции все ужасно дорого, раза в два дороже, чем на материке, ведь это был их последний час в Венеции, а потом гулять по магазинам будет некогда: потом гонка на фиате в Рим, аэропорт Леонардо да Винчи, перелет через Альпы, Шереметьево-2, Моск-ва, просторная профессорская квартира с Ниной Игоревной, всегда, в любое время года занимающейся какими-то домашними заготовками, хлопотами ( как обычно, к его приезду традиционный пирог с яйцом и капустой), чай, уютный диван, где можно будет расслабиться, положив на голову журнал «Cardiology”, приятно холодящий лоб глянцевыми страницами…

Он вдруг почувствовал в ней какую-то перемену, отчуждение: на во-просы отвечала резковато и односложно, диковато смотрела куда-то в сторо-ну… «Ну, ничего, бабье, пройдет!» – подумал он, решив не лезть в душу и вести себя как ни в чем не бывало.

После получаса блужданий они оказались в магазинчике, где прода-вали дамские кожаные сумочки с гравированными видами Венеции. «Вот такая Нине Игоревне подойдет…» - ткнула она на одну из сумочек. И в самом деле, сумочка была симпатичная, небольшая с мостом Риальто и даже цена вполне подходящая! Вот что значит женский глаз!

-Пожалуй, и вправду, - пробормотал он, нащупывая бумажник, - а то сама понимаешь, как-то неудобно…

-Слушай, а давай я тебе такую же куплю. То есть, конечно не такую же, торопливо поправился он, - а с другим рисунком, гораздо лучше… вон ту, со львом…

-Я не возьму! – неожиданно яростно отрезала она.
-Ну почему? Я тебя прошу…
-Думай о своей Нине Игоревне!
-Господи, какая ерунда, да при чем здесь Нина Игоревна, ты знаешь кто ты для меня!

-Знаю: любовница, девочка по вызову…
Голова вдруг загудела так, будто по ней ударил палкой самурай, в груди сдавило.
-Что ты несешь! Ты никогда для меня не была любовницей, ты – лю-бимая женщина!…
-Спасибо… - она быстро зашагала к выходу.
-Куда?
-В отель…
-Но ты же не найдешь сама.
-Найду…
Он выскочил вслед за ней на улицу… Ну, ладно, - подумал, останав-ливаясь, - черт с тобой, я не мальчик, чтобы за тобою бегать! Боже мой, и к ко-му приревновать – к несчастной Нине Игоревне!…

Ее удаляющаяся фигура мелькала среди прохожих. «Только бы в правильном направлении пошла, а то ведь заблудится, дура! Ну не дура ли? Не дура! Ох, дура!… Вот тебе и тонкие чувства!» – в том, что она ориентируется отвратительно, он уже убеждался не раз, и в Риме, и здесь… Ну так и есть, черт дери! - Свернула в противоположную сторону и исчезла в переулке и уже одни чужие лица и фигуры… так ведь они и в аэропорт опоздать могут!

То ли легкий ветерок прошел по редким волосам, то ли ужас после-обеденного кошмара услужливо всплыл: ему вдруг показалось, что он ее боль-ше никогда не увидит, а старый Казанова, заманивающий ее неизведанными сладостными пороками захихикал над ухом... Он рванулся вперед, отбрасывая бред (догнать бы и просто надавать по попке!), сначала быстрым шагом, но яв-но недостаточным, чтобы догнать, и, ненавидя себя и ее, бросился бегом: она успела уйти уже далеко. Десятки, сотни счастливых людей с удивлением огля-дывались на тяжело бегущего немолодого мужчину с мечущимися несчастными глазами. В переулке он ее не увидел: лишь чужие улыбающиеся счастливые ли-ца, он бросился впереди и стал громко звать ее по имени…

Наконец, выскочил на небольшую площадь с каким-то каменным че-ловеком на постаменте, и тут в грудь ударила острая раскалывающая боль. Ос-тановившись, он зашатался, сделав несколько шагов ухватился за постамент ту-по, непонятно зачем вчитываясь в латинские буквы: « GOLDONI » и стал оседать…

Откуда-то издали доносились голоса встревоженных итальянцев: «Il medico!… Il medico!…”, а он уже чувствовал, что ему становиться все покойней и веселее.

………………………………………………….
-Милый, милый, что с тобой! – пыталась она докричаться, но лицо его было мраморно-белым, и глаза закрыты. Она приподняла веко: черный зра-чок расползался, разливался, истончая радужный окоем.

Она рванула на груди рубашку, приложив ухо к груди с седыми во-лосками, но не услышала ничего, кроме шума собственной крови в ушах. Она знала как это делать: их тренировали на муляжах, и она видела на практике в реанимации: непрямой массаж сердца, искусственное дыхание рот в рот…

-Раз!.. Два!… Три!… Четыре!… - резко нажимала она на грудь, затем кинулась к голове и, запрокинув ее вдохнула в него воздух, жизнь, почувствовав языком знакомый холодок золотой коронки.

Неожиданно появился некто рыжий светлоглазый с рюкзачком и в панаме. Он стал энергично помогать: вдавливать ладони ему в грудь, и делал это весьма четко и профессионально, а она дышала.

One… Two… Three… Four… Breath! – деловито командовал рыжий (очевидно коллега – врач или студент медик), и затем она делала очередной вы-дох, от которого грудь профессора приподнималась.

От частых вдохов и выдохов в голове помутилось и зашумело.

-Change? – весело спросил рыжий, описав в воздухе круг пальцем.
Она кивнула и они поменялись местами. В руках у рыжего появился носовой платок, которым он накрыл рот лежащего. Теперь она нажимала, а он аккуратно дышал через свой платок.

Так они работали, иногда менялись местами. Казалось, время затор-мозилось, исчезло - у него не было права двигаться!… То и дело она кидалась смотреть глаз: зрачок не суживался. Откуда-то вдруг появились носилки, и ка-кой-то человек с прозрачным маской-мешком для искусственного дыхания вдруг оттеснил ее от него, а рыжий, нажимая, все так же бодро, будто наслажда-ясь своим умением, считал:

-One… Two… Three… Four… Breath!

-Милый, не уходи! – крикнула она, ударив его по щеке, ударив еще и еще, но холодная и тяжелая голова оставалась неподвижна. – Не уходи, милый, я тебя люблю!…

Осень. 2001г.

Дополнительная информация:

Источник: Proza.ru

Публикуется с разрешения автора. © Амаяк Абрамянц.
Перепечатка и публикация без разрешения автора запрещается.

См. также:

Амаяк Абрамянц - биография

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice