ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Ваагн Григорян

ЗАПЕРТАЯ КОМНАТА


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Простите, но я совсем не волнуюсь. Нисколько. Просто трудно вспомнить все по порядку, а вы, если я не ошибаюсь, требуете именно этого. Словом, она как-то странно посмотрела на меня и сказала: «Нет, нет, пока я жива, никто не войдет в эту комнату». Может быть, в ее взгляде и не было ничего странного, но мне и сейчас кажется, что тот, кто говорит подобную вещь, не может смотреть на собеседника спокойно. А ведь мое предложение было вполне безобидным. Она жаловалась, что материально стеснена, и это была правда, тогда я сказал, что напрасно она не сдает вторую комнату, это ей дало бы еще тридцать рублей. За свою комнату я плачу именно столько. Раз уж она сдает одну комнату, подумал я, почему бы ей не сдавать и другую? Но лучше бы мне этого не говорить! Словно ужаснувшись, она поднесла к губам ладонь и продолжала: «Эту комнату выбрось из головы: ни тебе, ни кому другому я ее не сдам!» Ну и не надо, мне-то что! Я рассмеялся. Честно говоря, мне было как-то не по себе, и смех у меня вырвался невольно. «Тетя Варсик, — сказал я, — признайся, уж не золото ли ты прячешь в этой комнате?» Я пошутил, а она ответила серьезно: «Нет, нет, господь с тобой. Эта комната проклята, туда никто не должен входить. Я и ключ от нее попросила выбросить, да так, чтобы он никогда не отыскался».

Мы впервые заговорили об этой комнате. Не могу сказать, чтобы она не интересовала меня раньше. Все-таки, когда ты долго живешь в одном месте, а я прожил там около года, и когда твоя хозяйка, старая одинокая женщина, называет тебя сыночком, ты и вправду становишься чем-то вроде члена семьи. А с другой стороны, я всего-навсего квартирант, и какое мне дело до того, почему эта дверь постоянно заперта! Неужели не ясно, что хозяйка, вопреки своей материнской любви ко мне, не пожелала посвятить меня в тайну комнаты. Следовательно, мне оставалось лишь благодарить ее за доброе отношение и не совать нос в дела, которые меня совершенно не касались, не правда ли? Я платил за свою комнату, и дело с концом!

Конечно, когда мыслями возвращаешься к увиденному и услышанному, поневоле удивляешься самому себе: как это ты столького не заметил, прошел равнодушно мимо таких интересных вещей. Но когда на прошлое смотришь глазами прошлого, убеждаешься, что ничего сверхъестественного в этом нет. Да, объяснение было необычным, но она, моя хозяйка, особого доверия не внушала. В том смысле, что была очень старой, хотя и хорошей женщиной. Говоря хорошей, я имею в виду ее доброту, а для определения старых женщин иных критериев, мне кажется, быть не может. Она была уже в том возрасте, когда с человека трудно требовать отчета в том, что он говорит или делает. К примеру, она никогда не давала мне спокойно заниматься. Открывала дверь, заглядывала в комнату и озабоченно спрашивала, не нужно ли мне чего. Поскольку всякий раз я лишь благодарил ее, говоря, что у меня все в порядке, вопросы эти носили чисто формальный характер и служили моей хозяйке предлогом, чтобы вовлечь меня в разговор. «Ты слишком много читаешь, — говорила она, — так и глаза испортить недолго». И уже смело входила в комнату и садилась на кровать. Я слушал ее вполуха, а то и вовсе не слушал, Но, согласитесь, трудно сосредоточиться, когда тебя, во-первых, отрывают от дела, а во-вторых, не столько рассказывают тебе о чем-то, сколько беседуют сами с собой. Не в обиду будь сказано, но несведущий человек понял бы из ее рассказов куда меньше, чем зритель, сидящий в кинозале с завязанными глазами. Я тоже почти ничего не понимал: имена, события, а что, зачем, почему — неизвестно. Мне кажется, ее в общем-то не интересовало, слушаю я или нет и понимаю ли то, что она говорит. Да, она думала, вспоминала, но делала все это вслух. Я же нужен был ей всего лишь как фон, чтобы создавалась видимость беседы. Конечно, получалось это у нее непреднамеренно, вначале она действительно обращалась ко мне — одну минуту, две минуты, а потом я для нее постепенно исчезал, и она оставалась наедине со своими воспоминаниями. Она проводила в моей комнате почти все вечера, когда я был дома, и несмотря на то, что сейчас напротив меня сидите вы, я без всякого труда — ну не удивительно ли? — без всяких усилий могу представить здесь ее. Она сидит на краешке кровати, маленькая, хрупкая старушка, и руки ее беспокойно мечутся по коленям. Вот одна неожиданно взмывает вверх — для того, чтобы удивить, ошеломить, а то и просто что-то подчеркнуть, — потом бессильно падает, горестно бьет по колену и снова беспрестанно мечется, мечется. Голос ее, старчески глуховатый, а порой на редкость бодрый, разносится по комнате и достигает моих ушей — обиженный или умиротворенный, сердитый или жалобный, оживленный или усталый. Так пролетал вечер, она все говорила и говорила, а я, обложившись учебниками, нервничал и зевал, пробовал читать и не понимал прочитанного, пытался хотя бы слушать ее — и не мог.

Я отвлекся, знаю, еще немного и вы — вижу по вашему лицу — прервете меня, но я сделал это умышленно. Хочу, чтобы вы лучше представили мою хозяйку, увидели ее такой, какой она была, какой запомнилась мне. Конечно, с моей стороны нелепо было бы утверждать, что в течение целого года, пока она осаждала меня и без конца тараторила, я совершенно ничего не слышал. Но, поверьте, о запертой комнате и о тех, кто стал впоследствии центром событий, не было сказано ни слова, тут моя хозяйка была нема, как рыба.

События же, а точнее беды, начались с мая этого года. После всего, что я слышал о запертой комнате, легко представить мое удивление, когда однажды, вернувшись домой поздно вечером, я увидел в окне этой комнаты свет. Был май — значит, прошел ровно год с того дня, как я поселился в этом доме, и вот впервые за это время кто-то открыл дверь запертой комнаты. Само собой, если внутри горит свет, значит, там кто-то есть и этот кто-то проник в комнату через дверь. Так я рассуждал, приближаясь к дому.

В коридоре я остановился. Узкая полоса света виднелась из-под двери. Я до сих пор думаю о том, что, стоило мне бесшумно подойти и приложить ухо к двери, я услышал бы очень многое, если не все. Но я произвел слишком много шума, половицы скрипели у меня под ногами, и голоса, звучавшие в комнате, тут же смолкли. Только после этого я понял, что допустил ошибку, и начал внимательно прислушиваться. Но за дверью молчали, и, конечно же, причиной тому был мой приход. Так я стоял, обратившись в слух, наверное, больше минуты, и вот, наконец, услышал сказанные почти шепотом слова, которые тем не менее ничего мне не объяснили, ибо незнакомая женщина (что это не была моя хозяйка, я понял сразу) несколько раз повторила: «Боже мой, боже мой, боже мой!» Я сказал «незнакомая женщина», но это не совсем так, потому что голос ее с самого начала показался мне очень даже знакомым. И если я не узнал ее сразу, то лишь оттого, что мысли мои были целиком поглощены таинственной комнатой. Но в то самое мгновение, когда я был уже близок к догадке, послышался скрип открываемой двери. Нет, полностью она не открылась. Просто полоса света под нею стала чуть-чуть шире, а потом появилась другая, вертикальная полоса; совершенно очевидно, что дверь приоткрыли ровно настолько, чтобы разглядеть меня в темноте коридора. Мне кажется, это была моя хозяйка, и она хотела выяснить, я ли пришел или кто-то из соседей, и если я, то что делаю, прошел к себе или все еще стою в коридоре, а главное, заметил ли я их. Потом вертикальная полоса света стала колебаться; она то суживалась, то расширялась, но не настолько, чтобы исчезнуть совсем и не настолько, чтобы я мог разглядеть, что происходит в комнате. За дверью о чем-то зашептались, я понял, что они спешно совещаются. Знаете, что это напоминало? Представьте, мы с вами отправляемся по какому-либо сомнительному делу к третьему лицу, и вот, перед тем, как войти к нему, в последний раз согласовываем наши ответы, чтобы они не противоречили друг другу и наша ложь походила на правду.

Я ждал, продолжая оставаться на месте. Наконец, шепот в комнате смолк. В эту минуту я не думал ни о чем, знал только, что дверь вот-вот откроется. Так и случилось. Скажу сразу, я не заглянул внутрь комнаты, и не потому, что дверь открылась не полностью, а лишь настолько, чтобы пропустить выходившего боком человека, не заглянул потому, что думал не о самой комнате, а о тех, кто в ней находился. Позже я понял, что совершил ошибку.

Странная это была картина. Дверь открылась едва лишь на треть, и тем не менее хозяйка выскользнула в коридор так быстро, словно кто-то сзади подталкивал ее в спину. Потом мой растерянный взгляд остановился на лице женщины, вышедшей вслед за хозяйкой, и я пришел в еще большее изумление. Да, да, в следующее мгновение из той же двери вышел не кто иной, как моя мать.

Дальнейшие события разворачивались со сказочной быстротой. «Свет!» — сдавленным голосом крикнула хозяйка. Продолжая поражение смотреть на мать, я все-таки заметил, что хозяйка с невероятной скоростью метнулась назад, в комнату, и почти одновременно сумела совершить три действия: открыть дверь, выключить свет и снова закрыть дверь. Но мы не остались в темноте. Когда хозяйка крикнула «Свет!», я машинально протянул руку к стене; случилось так, что я стоял около выключателя, расстояние между мною и стеной было как раз таким, чтобы мне стоило лишь протянуть руку, и в то самое мгновение, когда хозяйка выключила свет в комнате, я включил его в коридоре. Лишь после этого картина, представшая перед моими глазами, словно обрела реальность и дошла до моего сознания. Они — и хозяйка, и мать — думали, что я брошусь к двери, попытаюсь ворваться в комнату; да, они не сомневались, что я поступлю именно так. Вот в чем заключалась моя ошибка! Когда до меня, наконец, дошло, что я должен был сделать в данной ситуации, было уже поздно: ключ дважды повернулся в замке, после чего надежно укрылся в глубоком кармане хозяйкиного халата.

Да, не забыть бы сказать, что мать впервые приехала проведать меня в этот дом. Обычно я сам, не реже одного раза в месяц по воскресеньям ездил повидать ее. Словом, мать наконец-то приехала из Кировакана, и я должен был радоваться, но не мог. И причиной была комната. Что делала там моя мать? Почему именно в день ее приезда открыли эту дверь? Почему хозяйка повела ее туда? О чем они спорили? Входя в дом, я успел услышать сквозь шум открываемой двери и скрип половиц их возбужденные голоса. Что им было делить, ведь они и виделись-то впервые? И, наконец, почему они так испугались, поняв, что я тоже могу войти в комнату? Видите, сколько сразу вопросов, ответа на которые не было.

Во время ужина я не смог сдержаться: «Поздравляю, тетя Варсик!» Она даже не спросила, с чем я ее поздравляю. Перестала жевать и уставилась в тарелку. Она действовала мне на нервы, пока жевала, а сейчас, глядя на нее, застывшую с набитым ртом, я готов был лопнуть от злости. Краешком глаза я поглядывал на тарелку матери — она оставалась пустой; старался не замечать ее Рук, катавших по столу хлебные крошки, но мне это не удавалось. Я опять не выдержал: «Ты почему не ешь?» — «Мне что-то не хочется», — ответила она. «Оставь в покое хлеб!» — сказал я.

Она повиновалась сразу, и мне стало неловко. Неловко оттого, что я не могу смотреть на них без раздражения — на хозяйку дома и.мою стареющую мать. Наконец я сказал то, с чего должен был начать: «Как же это случилось, тетя Варсик, что ты открыла комнату, ты ведь, кажется, потеряла от нее ключ?» Челюсти хозяйки задвигались, она проглотила кусок, и ее ответ поразил меня. «Ключ привезла твоя мать», — сказала она. «Кто, кто?» — Я не поверил своим ушам. «Твоя мать», — повторила хозяйка.

«Да, да, — вмешалась мать, — не знаю, как он очутился в моем кармане. В автобусе заметила. Ключ был не мой, я удивилась, но не стала выбрасывать». Тут хозяйка прервала ее, сказав: «Твоя мать сунула руку в карман и вытащила ключ. Смотрю — вроде знакомый, взяла его, а это он и есть, тот, что я когда-то попросила выбросить».

В самом деле, удивительное совпадение, не правда ли? «Очень хорошо, — сказал я, глядя хозяйке прямо в глаза. — Наконец-то я увижу эту вашу чудесную комнату, набитую золотом».

Видели б вы, что произошло! Цвет лица хозяйки не изменился, видимо, ее дряблая кожа была уже не так чувствительна, но мать стала белее стены. Глаза хозяйки забегали, как мыши, увидевшие кота, а руки не находили себе места. «Это невозможно, — сказала она. — Я ведь объяснила тебе, сынок, что никто не должен входить в эту комнату, она проклята». — «Да, — согласился я, — но вы же вошли». — «Мы ошиблись. — Она прижала руку к сердцу. — Я виновата. Столько лет не видела этой комнаты и вот не утерпела. Но я снова выброшу ключ и на сей раз так, что даже твоя мать не найдет».

Ночевала мать в моей комнате. Мне не спалось, я долго лежал с открытыми глазами, а когда наконец задремал, со стороны маминой кровати послышались тихие всхлипывания. Я продолжал дремать, решив, что мне послышалось. Но вот всхлипывания повторились. Обеспокоившись, я окликнул мать. Она молчала, но плача сдерживать не могла. «Ма, — спросил я, приподнявшись на кровати, — ма, что случилось?» Она долго молчала, прежде чем ответить. «Ничего. Ничего не случилось. Почему ты не спишь?» — «Но ты плакала», — сказал я. «Плакала? Не знаю, наверное, приснилось что-то...» Я замолчал, поняв, что она не хочет говорить правду, И после этого еще долго не мог уснуть.

Но мать, видимо, спала еще меньше меня, потому что утром глаза у нее были красные и опухшие. Она почти не спала и, наверное, снова плакала. А утром вдруг объявила, что уезжает. Это было уж совсем непонятно. «Хорошо, — сказал я, — уезжай, если хочешь, но зачем ты тогда вообще приезжала?» — «Чтобы повидать тебя, — ответила она. — Вот повидала, а теперь вернусь к своим делам». Хозяйка со своей стороны уговаривала ее остаться, но уговаривала как бы через силу, скорее приличия ради, и это меня очень удивило. Вскоре я отправился с матерью на автовокзал, чтобы проводить ее в Кировакан.

Да, чуть не забыл сказать, что утром, когда мы проснулись, хозяйки не было дома. Вернулась она довольно поздно, мать уже собиралась уходить. Хозяйка торжественно объявила, что на этот раз забросила ключ так далеко, что найти его невозможно. Говоря это, она почему-то обращалась не ко мне, проявившему к комнате такой интерес, а к матери. Но та или действительно не придала значения этой новости, или, наоборот, сделала вид, с подчеркнутым безразличием отвернувшись от хозяйки.

Взвешивая в уме происшедшие менее чем за сутки события, я невольно склонялся к мысли, что моя мать и хозяйка давно знают друг друга. На мой вопрос мать ответила отрицательно, но это меня не убедило. Вернее, я уже не знал, чему верить, а чему нет, не знаю этого и по сей день. Мать в свою очередь спросила меня, знаком ли я с сыном хозяйки, слышал ли о нем. Это была настолько ошеломляющая новость, что я сначала ничего не понял. «О ком?» — «О сыне Варсик», — ответила мать. «Разве у тети Варсик есть сын? — спросил я, еще не придя как следует в себя. — Впервые слышу». — «Есть», — ответила мать, а ее недоверчивый взгляд словно говорил: «Ты и в самом деле не знал?»

«Интересно, — сказал я, — а у кого ты это выведала?» — «Хозяйка сама рассказала». — «Ну и что, — спросил я, — где он, этот сын?» — «Не знаю... Так ты говоришь, он не появлялся?» — «Да нет же, — ответил я, — мне вообще ничего о нем не известно». Я понимал, что мать спрашивает об этом человеке не из праздного любопытства и что дело вовсе не в том, существует он или нет, но мне порядком надоело ломать голову над загадками, которых накопилось уже слишком много.

Мы купили билет, до отхода автобуса еще оставалось время, и я снова завел разговор о ключе, поскольку эта история не выходила у меня из головы. Но мать упорно твердила свое: она нашла ключ в кармане. «Придумай что-нибудь поостроумней, — рассердился я, — С неба, что ли, он свалился тебе в карман! Ма, послушай, — от сознания своей беспомощности я нервно засмеялся, — думай, прежде чем говорить. Или научи меня уму-разуму. Видишь, твой сын до сих пор не знал такого пустяка, что ключи имеют обыкновение падать с неба». — «Ты у меня умница, — сказала мать. — Во всем нашем роду только ты и стал человеком». — «Знаю, что умница, — ответил я, — знаю и то, что род наш действительно большой, действительно многочисленный: ты и я». — «А ты женись, и он станет многочисленней», — сказала мать, «Станет, конечно. А потом еще с неба манна посыплется. И ключи. Сотни, тысячи ключей!» Я чувствовал, что мать всеми силами стремится переменить тему разговора, и это меня бесило.

«Я ведь недавно купила этот жакет, — сказала мать, — вчера первый раз надела. Наверное, ключ лежал в кармане, я просто не заметила». — «Этот жакет, — сказал я, — ты тысячу раз примеряла перед зеркалом. Как же при этом ты могла не заметить ключа в кармане? Нет, скажи лучше, что в кироваканских магазинах вместе с дорогими жакетами продают ненужные ключи — в качестве нагрузки». Я снова начал выходить из себя. «Кончено, — сказал я, — о ключе больше ни слова!» — «Ну что ты ко мне пристал! — неожиданно выкрикнула мать. — Наверное, его в автобусе кто-то подбросил, откуда мне знать?» — «Хватит, — сказал я. — Хватит об этом!»

Незадолго до отхода автобуса мать вдруг расплакалась. Перед этим она спросила, почему я снял комнату именно в этом доме. Я ответил, что совершенно случайно, что раньше там жил один из моих знакомых, потом он освободил комнату, и я поселился в ней. «А что тут такого?» — спросил я. Она не ответила. «Ма, — сказал я, — ты хочешь, чтобы я ушел из этого дома и снял комнату в другом месте?» — «Тебе виднее, — сказала мать. — Оставайся, если хочешь». — «Что значит — если хочешь?» — «Ну, если тебе нравится». — «А что не нравится тебе — дом, комната, хозяйка?» — «Ты уже не мальчик, — сказала она, — делай так, как подсказывает тебе сердце». — «Ничего оно мне не подсказывает! Комната как комната, живу себе, книжки почитываю. Нет, у тебя на уме что-то другое, только ты не хочешь говорить».

Я терялся в догадках, я был в таком же положении, что и вы сейчас, то есть ничего не понимал. Впервые в жизни мы с матерью словно говорили на разных языках. «Не знаю, — сказала мать. — Я сделала для тебя все, что было в моих силах, может, и ошиблась в чем, не знаю. Тебе лучше знать, что хорошо, а что плохо. И выбирать тоже тебе». — «Говори яснее, — сказал я, — говори яснее, если хочешь, чтобы тебя поняли. Иначе на что похожи твой приезд, твой отъезд и вообще все эти загадки!»

Вот при этих словах мать и расплакалась. Глаза ее вдруг повлажнели, и слезы покатились по щекам. Она стояла и беззвучно плакала.

«Я боюсь», — сказала она. «Боишься? — удивился я. — Чего ты боишься?» Всхлипывая и глотая слова, она сказала: «Ты далеко от меня, один в этом большом городе. Что я буду делать, если с тобой что-то случится?» — «Ты из-за этого плачешь? — Мне и хотелось верить ей, и нет. — Пять лет я был студентом и ты не беспокоилась, а теперь, когда я окончил институт, повзрослел, стал серьезным человеком, ты плачешь?» — «Да, — сказала она, — да, плачу». И неожиданно повисла у меня на шее, стала целовать в глаза, в лоб, в щеки, плача уже в голос и размазывая слезы по моему лицу. «Ма, успокойся, — сказал я. — Ма, на нас смотрят». На автовокзале иголке негде было упасть, со всех сторон за нами наблюдали, а мать так крепко прижалась ко мне, что я едва сумел высвободиться. Мне было неловко, я злился на мать и в то же время чувствовал, что сам готов заплакать. С трудом мне удалось взять себя в руки, а мать стояла рядом, прижав ладони к лицу, — то ли слезы вытирала, то ли от людей пряталась — и сдавленным голосом без конца повторяла: «Боже мой, боже мой, боже...»

«Ма, — сказал я, когда она немного успокоилась, — ты больше не будешь делать таких глупостей, правда? Ма, что было в той комнате, почему хозяйка завела тебя туда, о чем вы спорили, почему ты и там твердила «боже мой, боже мой»? Скажешь правду или нет?» — «Ничего там не было, — ответила мать. — Обыкновенная комната. И совсем мы не спорили, тебе, наверное, послышалось». — «Наверное, послышалось, — согласился я. — Но ты видела, как она поспешила закрыть дверь? Это ведь из-за меня, чтобы я не дай бог не вошел в комнату». — «Не обращай на нее внимания, она старая женщина, мало ли что скажет или сделает, — Мать вытерла слезы и попыталась улыбнуться. — Наверное, я тоже старею, совсем выжила из ума, болтаю всякий вздор, но ты не придавай этому значения, ладно? Главное, чтоб тебе было хорошо».

Автобус вот-вот собирался трогаться, мать поднялась в него, прошла на свое место. Она улыбалась, улыбался и я, мы помахали друг другу рукой, и автобус ушел. Странно, мне казалось, что сразу после отъезда матери я убегу с автовокзала, но вот автобуса и след простыл, а я все не уходил; постоял, выпил пива, вроде пора и идти, но я опять не спешил — курил и одну за другой пропускал машины, шедшие в город. Правда, автовокзал уже не казался мне сумасшедшим домом, но и особенно гостеприимным местом я бы его не назвал. Во мне остался тяжелый осадок, от которого необходимо было избавиться, собственно, я и хотел избавиться, но какое-то неуловимое чувство подсказывало, что, во-первых, это невозможно, а во-вторых, я вряд ли почувствую себя лучше, если покину автовокзал. Нет, конечно, я не мог предчувствовать, что больше никогда не увижу мать, что отныне, вспоминая ее, я буду видеть нашу последнюю встречу и чувствовать при этом уколы совести, что автовокзал станет для меня навсегда застрявшим в горле куском. Но, что ни говорите, мы мало чем отличаемся от ночных бабочек: завороженно кружатся они вокруг гибельного пламени, а нас питают безумные надежды.

Я твердо решил сменить квартиру и если не успел это сделать, то лишь по той причине, что найти подходящую комнату, удобную и дешевую, далеко не то же самое, что, скажем, пересесть в пустом кинозале с одного места на другое. Но, представьте себе, я напрасно избегал хозяйки. Во всяком случае, в течение последующей недели она ни разу не вошла в мою комнату и вообще старалась как можно реже попадаться мне на глаза. А в конце недели в институте мне деликатно и в то же время многозначительно сказали, что звонили из Кировакана и просили меня немедленно приехать, потому что матери очень плохо...

В Ереван я вернулся первого июня, похоронив мать и справив семь дней. Дольше оставаться я не мог. Хорошо помню тот день, потому что, сев в автобус, я развернул купленную тут же, на автовокзале газету и увидел набранные крупным шрифтом слова: «1 ИЮНЯ — МЕЖДУНАРОДНЫЙ ДЕНЬ ЗАЩИТЫ ДЕТЕЙ». Не знаю, что делается в связи с этим днем в отдельных странах, а также в международном масштабе, но моя хозяйка увидела во мне горемычного и беспомощного сироту, которого надо беречь и лелеять.

Тем не менее в наших отношениях появился холодок, хотя, справедливости ради надо сказать, что исходил он от меня. Хозяйка же не замечала или делала вид, что не замечает этой перемены. Она больше не заглядывала ко мне, как раньше, не отрывала меня от работы. А если и заходила, то лишь для того, чтобы бесшумно, чуть ли не на цыпочках, пройти к шкафу, положить туда мою сорочку, выстиранную и выглаженную, и так же бесшумно выйти. Не спрашивая меня, а порой вопреки моим протестам, она отыскивала и стирала все мои вещи, нуждавшиеся, по ее мнению, в стирке, — от носков до сорочек. Она и обедами меня кормила, бывало, вносит в комнату дымящуюся тарелку, осторожно ставит на край стола, и едва я успеваю раскрыть рот, чтобы отказаться, как спина ее уже мелькает в дверях. Стыдно признаться, но всякий раз у меня появлялось желание швырнуть ей вслед тарелку или ложку. Почему я ее не любил? Трудно ответить на этот вопрос, который я не раз себе задавал. Трудно потому, что ответы приходят самые противоречивые, подчас взаимоисключающие. Смерть матери выбила меня из колеи. Я пребывал в состоянии то безысходной тоски и глубокого безразличия ко всему на свете, то беспричинной ярости. А ее заботливость переходила все границы. Было в ее отношении ко мне что-то приниженное, рабское. Раболепствуют или от любви, или от страха, да и то когда эти чувства достигают предела. С чего же ей вдруг воспылать ко мне такой любовью, а тем более чего ей меня бояться? Может быть, ей жаль меня, думал я. Едва ли, скорее тут дело в другом. А что, если ее мучает совесть? Эта мысль чаще других приходила мне в голову, я был уверен, что между нею и моей матерью что-то произошло, что в тот день они спорили. Это давало мне достаточное основание для предположения: если даже причина спора была пустячной, у старухи могли появиться суеверные мысли, чувство вины. Скажем, в пылу спора она прокляла мою мать и теперь, поскольку мать попала под машину, думает, что этому виной ее проклятие. Но зачем далеко ходить — разве сам я после смерти матери не испытываю чувства вины перед ней за спор на автовокзале? Как бы то ни было, чрезмерная заботливость, если даже это заботливость родителей, становится тяжелым бременем, вообразите же, что мог чувствовать я, на которого это бремя взвалил совершенно чужой человек. Но чужой — еще полбеды, хуже, если ты уже настроен против него. Вот так я терпел, стиснув — в буквальном и переносном смысле — зубы. В конце концов мне, наверное, удалось бы пересилить себя и наши взаимоотношения вошли бы в прежнюю нормальную колею, но судьба распорядилась иначе.

Случилось это недели через две после моего возвращения, примерно в середине июня. Я уже не занимался по вечерам — не мог сосредоточиться, в лучшем случае, ложась спать, брал с собой в постель книгу. В ту ночь я тоже читал. Слабый свет моей настольной лампы не был заметен из коридора, и поскольку во время чтения я лежу спокойно, хозяйка с полным на то основанием могла предположить, что ее драгоценный жилец спит, что называется, без задних ног. К тому же она действовала бесшумно, настолько осторожно, что я ничего не слышал, хотя и не спал. Кошка может спереть что угодно, если ты ее не видишь или если она по неосторожности не перевернет какой-нибудь кастрюли. Но в том-то и беда вороватых кошек, что любое хорошо начатое дело они в конце концов портят. Я вздрогнул от неожиданного грохота. Впрочем, я, быть может, преувеличиваю и звук был не такой уж резкий, но в чуткой ночной тишине он прозвучал как гром среди ясного неба. Что-то упало, я не мог определить, что именно, но так как и кухня, и спальня хозяйки находились в другом конце дома, а звук донесся с противоположной стороны, я ни минуты не сомневался в том, что это произошло в запертой комнате. Сначала я выжидал, настороженно прислушиваясь, — не будет ли продолжения, но потом, поняв, что пустая трата времени ничего мне не даст и что я не смогу успокоиться до тех пор, пока не проверю в чем дело, поднялся с кровати, надел туфли и вышел в коридор. Под дверью запертой комнаты виднелась полоска света.

На какое-то мгновение я перенесся мыслями в тот день, когда приезжала моя мать. Но всего лишь на мгновенье. На сей раз я действовал иначе. Не колеблясь, подошел к комнате и толкнул дверь. Она была заперта. Я изо всех сил ударил по ней плечом, потом еще и еще раз. Она наверняка открылась бы, не будь замок таким прочным. В комнате молчали, наверное, надеялись, что я в конце концов махну рукой и уберусь восвояси. Но это молчание только разозлило меня, и я всей тяжестью навалился на дверь. Она не поддавалась. Я остановился, чтобы передохнуть, и в это время услышал по ту сторону двери чье-то прерывистое дыхание. «Эй, кто там?» — спросил я, хотя и знал, что никого, кроме моей хозяйки, там быть не может. Ответа не последовало, и я сказал, что раз уж она решила молчать — черт с ней, пусть молчит, — но в таком случае я вынужден взломать дверь. Так туманяновская лиса грозит кукушке принести топор и срубить дерево.

Наконец она заговорила. «Это я, сынок, — сказала она, — кому же еще быть!» — «Открой дверь», — сказал я. «Иди ложись, сынок, — взмолилась она, — здесь ничего нет». — «Есть или нет — все равно, я должен видеть, чем ты там занимаешься». Она опять отказалась открыть, а я дал себе слово любой ценой проникнуть в комнату. Отступив на шаг, я ударил ногой по двери, и тут моя хозяйка неожиданно заплакала.

«Почему ты не хочешь открыть?» — спросил я. «Лучше уж сразу убей меня», — сказала она. Я пригрозил, что буду дежурить у двери, пока она не выйдет, хотя бы мне пришлось ждать несколько дней. Она ответила, что ни за что не выйдет, умрет, но не выйдет. Плача, она продолжала меня уговаривать: «Сыночек, родной мой, иди ложись, приду — все тебе расскажу».

Я выругался, еще раз в сердцах ударил ногой по двери, ушел в свою комнату и повернул ключ в замке, чтобы она не вошла. Я знал, что она придет, попытается задобрить меня, расскажет обо всем, кроме самого главного. И не ошибся. Немного погодя она вышла из комнаты и заперла дверь. Наступила тишина. Не знаю, что она там делала, наверное, придумывала для меня какую-нибудь басню. Потом просеменила по коридору и остановилась у моей двери. Она терлась о дверь, как щенок, который просится домой, и не решалась подать голос. Наконец еле слышно окликнула: «Сынок!..» Не получив ответа и немного переждав, снова попробовала повернуть ручку двери и робко спросила: «Что ты делаешь, сынок?» — «Иди-ка лучше к себе, — сказал я, — не мешай спать».

Впервые я разговаривал с ней так грубо. Но иначе просто не мог. Она нисколько не обиделась, только пробормотала что-то, что именно — я не расслышал, кажется, снова оправдывалась, потом сказала: «Спи, сынок, спи, спокойной тебе ночи», однако, прежде чем уйти, еще довольно долго топталась у двери.

Утром я едва ответил на ее приветствие. Но когда вышел из дому, почувствовал что-то вроде угрызений совести. Стоя на пороге, она смотрела мне вслед. У меня сжалось сердце, когда я вспомнил, как она суетилась вокруг меня, как подала полотенце, как, наконец, в последнюю минуту — я был уже одет и направлялся к выходу — попыталась преградить мне путь, но, словно испугавшись собственной решимости, тут же попятилась. От ее обычной словоохотливости не осталось и следа.

Весь день я провел в библиотеке, но так и не смог сосредоточиться, и мне почти не удалось поработать. Домой вернулся очень поздно, в такое время хозяйка давно спит. Но она не спала — дремала, сидя на стуле, ждала меня, в этом я не сомневался. Решение быть с хозяйкой как можно холоднее поколебалось еще утром, а сейчас я уже просто не мог устоять перед этим молящим взглядом. «Почему ты не спишь?» — спросил я, а она вместо ответа вскочила со стула, убежала на кухню, и тут выяснилось, что меня ждет королевский ужин. Королевский — конечно, в пределах ее скромных возможностей. Неудобно было отказываться от ужина, но я решил, что со всем этим пора кончать, иначе она не оставит меня в покое. Надо дать ей понять, что я не позволю водить себя за нос, «Тетя Варсик, — сказал я, — нехорошо в твои годы обманывать». Она смотрела на меня такими невинными глазами, что я готов был взять свои слова обратно. «Тетя Варсик, эта комната меня не интересует. Прячь в ней что угодно, открывай и закрывай ее когда тебе заблагорассудится, только не делай так, будто ты меня дразнишь. У меня ведь тоже есть нервы. Дом принадлежит тебе, и комната твоя, закрываешь — закрывай, входишь в нее — входи, следить за тобой не собираюсь. Но ты делаешь это тайком — ночью или когда меня нет дома. И не рассказывай мне сказки о ключе. В прошлый раз он оказался в кармане у матери, сейчас ты, наверное, скажешь, что нашла его в своем кармане». — «Ах, господи, — сказала она, — ты не поверишь, сынок, но вчера я повязывала фартук, чувствую, он что-то тяжелый. Заглянула в карман — а там ключ». — «Да, но ты, кажется, его выбросила, помнишь? Моя мать еще была здесь». «Как не помнить, сынок, — сказала она, — сама своей рукой и выбросила. Ничего не понимаю...» — «А я понимаю: никуда ты его не выбрасывала». — «Честное слово, сынок, выбросила». — «Тетя Варсик, — сказал я, — никто тебя не заставляет терять или выбрасывать ключи, я хочу понять, почему ты говоришь неправду. Даже не понять — просто хочу, чтобы ты не лгала мне, не выдумывала всяких историй». Но напрасно затеял я этот разговор: она уперлась на своем, клялась, что не лжет, что действительно выбросила ключ и не понимает, как он снова очутился у нее в кармане.

Наконец я увидел ключ. В руки мне, конечно, она его не дала. Показала издали, словно боялась, что я выхвачу, даже отступила на шаг. Но самое непонятное произошло потом, когда я сказал, что плату за этот месяц немного задержу. «Если у тебя нет денег — не плати, — сказала она. — И вообще больше об этом не думай». — «В следующий раз, — сказал я, — заплачу сразу за два месяца». — «Нет, сынок, больше я не буду брать с тебя денег». Вот это и было самое непонятное. «Ты хочешь, чтобы я ушел?» — удивленно спросил я. «Нет, — ответила она, — живи как в своем доме, считай, что это твой дом и есть». — «Но даже живя в собственных домах, люди вносят какую-то плату», — попытался я возразить. «Хочешь сделать мне приятное, сынок?» — спросила она. «Хочу, конечно, почему бы нет!» — «Если так, — сказала она, — сделай, как я говорю, не обижай старую женщину».

Я не знал, что и думать. Скорее всего отказался бы от этого предложения, но жизнь не предоставила мне возможности ответить «да» или «нет». Уже в тот вечер хозяйка чувствовала себя плохо, разговаривая со мной, она то и дело хваталась за живот. На следующий день она жаловалась на сильные боли, но серьезного значения им не придавала. А на третий день вечером я застал дома чуть ли не всех наших соседей. Мне сказали, что состояние хозяйки очень тяжелое, она ничего не может есть, ее тут же рвет, что боли в животе усилились, ее должны увезти в больницу, но она не соглашается и ждет меня.

Она не только ждала, но и попросила, чтобы нас оставили наедине. Потом сказала, чтобы я сел к ней поближе. «Я умираю, сынок, но хочу умереть со спокойной совестью. Обещай, что выполнишь мою просьбу». Я пообещал, у меня язык не повернулся заверить ее, что она выздоровеет. Она лежала и смотрела на меня страдальческим взглядом. «Сынок, — сказала она наконец, — в этом ключе что-то есть. Кто держит его у себя, не успокоится до тех пор, пока не откроет комнату. Я же знала, что не надо открывать, а вот — не выдержала». — «Что я должен сделать?» — спросил я. «Сынок, — ответила она, — кто входит в эту комнату — вспоминает то, что не должен помнить, видит то, чего не должен видеть, узнает то, чего не должен знать. Ключ надо выбросить». — «Ты хочешь, чтобы это сделал я?» — «Ты же знаешь, — сказала она, — что я люблю тебя, как родного сына, как внука?» — «Знаю», — ответил я. «Поклянись мне, — сказала она, — что сию же минуту, как только получишь ключ, выбросишь его». Я поклялся. Даже после этого она какое-то время колебалась. Наконец вытащила его из-за пазухи и протянула мне. Поверьте, я сделал так, как и обещал. Открыл окно и тут же, у нее на глазах, выбросил ключ далеко в темноту. Если вы обратили внимание, окно это выходит на Гедар. Хочу сказать, что, вздумай я потом искать ключ, я вряд ли нашел бы его в реке, но я не намерен был искать. Хозяйка еще раз заставила меня поклясться: если когда-нибудь ключ все-таки появится, я выброшу его снова. Я поклялся, она, кажется, успокоилась. Вскоре ее увезли в больницу.

Она умерла через два дня от перитонита. Ее оперировали, но это не помогло, было слишком поздно. Когда врачи заявили, что никакой надежды нет, соседи вспомнили о сыне моей хозяйки. Но где он и жив ли вообще — этого не знали. У хозяйки же выяснить ничего не удалось: она умерла, так и не придя в сознание.

После ее смерти я оказался в довольно щекотливом положении. Я продолжал жить в доме, оставшемся без хозяина, но какой же я квартирант, если мне некому платить за комнату! Фактически я стал владельцем дома, поскольку был в нем прописан. Иногда мне казалось, что моя хозяйка имела в виду именно это, сказав, что больше не будет брать с меня денег и что я должен жить здесь как в собственном доме.

Но эта неопределенность длилась недолго. Как всегда, сюрприз ожидал меня вечером. Еще на пороге дома я почувствовал, что внутри кто-то есть. Не могу объяснить, как я об этом догадался. Света в доме не было, а то, что входная дверь открыта, я заметил позже, когда собирался сунуть ключ в замок. В первую очередь я подумал о запертой комнате. С нею было связано столько загадок, что я живо представил себе некоего таинственного жильца, который покинул комнату в час, когда дом опустел.

Итак, вставляя ключ в замок, я понял, что в этом нет надобности: дверь отперта. Кое-как пересилив охвативший меня страх, я вошел. В моей комнате никого не было, запертая комната была по-прежнему заперта. Но я испугался не на шутку и на всякий случай оставил входную дверь открытой. В кухне тоже никого не было. Оставалась комната хозяйки. Тут я немного помедлил. Мне стало казаться, что сейчас я увижу ее. Я настраивал себя на самый решительный лад, внушал себе, что бояться нечего, но стоило мне взяться за ручку двери, как от моей смелости не осталось и следа. Медленно-медленно открыл я дверь, предусмотрительно оставаясь стоять в коридоре, и уже собирался облегченно перевести дух, как вдруг в сумраке комнаты увидел на тахте человека. Конечно, это была не хозяйка. Тучный, могучего сложения мужчина сидел, откинувшись на подушки и, казалось, не замечал меня. Несколько минут, а может быть, несколько мгновений я растерянно смотрел на него, и он наконец обернулся.

Хотя логика подсказывала, что вопросы должен задавать я и прежде всего поинтересоваться, кто он и как сюда попал, вышло наоборот. Из нас двоих именно он чувствовал себя хозяином положения. Быть может, причиной была его спокойная, невозмутимая поза, но я догадался, что он имеет право так себя держать. Он смотрел на меня не мигая, под этим взглядом я окончательно стушевался и не нашел ничего лучшего, как прикрыть дверь. И тут он заговорил. Заговорил тонким, визгливым голосом, никак не соответствовавшим его внушительной фигуре.

Он спросил, когда умерла его мать. Я сказал, что две недели назад. Он спросил, на каком кладбище она похоронена. Но задавая вопросы, он, казалось, совершенно не слушал ответов. Обычно так делают, когда не интересуются ответами или же все прекрасно знают сами. Мы помолчали, я снова хотел уйти и снова он удержал меня.

«А что ты тут делаешь?» — спросил он.«Я ваш квартирант». «Кто, кто?» — переспросил он. «Ну, снимаю комнату...» — «Я комнат не сдаю», — сказал он, не глядя на меня. «Ее сдала ваша мать», — возразил я. Он смотрел прямо перед собой, а я смотрел на его толстый подбородок. Наконец он сказал: «Моя мать умерла». — «Что вы мне предлагаете? — спросил я. — Освободить комнату?» — «Да», — сказал он.

Потом он спустил ноги с тахты, встал и начал шагать по комнате. Теперь он выглядел уже не так внушительно, просто у него был массивный живот и двойной подбородок. Сунув руки в карманы, он остановился у окна.

«Утром приду, — сказал я, — заберу свои вещи». — «Хорошо», — ответил он, не оборачиваясь.

Переночевал я у товарища в общежитии. То, что дело приняло такой оборот, меня даже обрадовало. Я предпочитал вернуться в общежитие, чем жить под одной крышей с этим человеком.

Придя на следующий день за вещами, я прямиком направился в свою комнату. Связал постель и уже укладывал в чемодан одежду и книги, когда дверь отворилась и сын хозяйки появился на пороге. «Я передумал, — сказал он, — можешь оставаться». — «Благодарю, — ответил я, — но я уже нашел себе комнату». — «Можешь оставаться», — повторил он.

Я продолжал укладывать книги, но он подошел и бесцеремонно захлопнул крышку чемодана. «Не делай глупостей, — сказал он, — где ты еще найдешь такую комнату, чтоб и удобная была, и дешевая, и близко к центру?» — «Комната подходящая, — сказал я, — а вот хозяин мне не по душе». Он засмеялся. «Ничего, через несколько дней я уезжаю. Не хочу оставлять дом пустым, все равно кому-нибудь сдам. А деньги будешь пересылать, я оставлю свой адрес». Забегая вперед, скажу, что в тог день он так и не сообщил своего адреса, а потом это как-то забылось. Если даже у него и был адрес, в чем я сильно сомневаюсь, мне так и не посчастливилось его узнать. «Спасибо, — сказал я, — но я не настолько богат, чтобы снимать весь дом». — «Не имеет значения, — ответил он, — будешь платить столько же, сколько и платил».

Теперь-то я понимаю, что он не был прописан в этом доме, прежде всего ему необходимо было доказать свои права на него, а уж затем заботиться о том, кому и как сдавать. Но тогда я об этом не подумал. Он представился сыном моей хозяйки, этого для меня было вполне достаточно, чтобы считать его владельцем дома. И если я отказывался принимать такое выгодное предложение, то лишь потому, что он показался мне темной личностью, и я не хотел иметь с ним ничего общего.

После недолгого колебания я открыл чемодан, но он тут же снова захлопнул его. Кровь ударила мне в голову, а он лишь рассмеялся и довольно миролюбиво сказал: «Прости меня за вчерашнее. Понимаешь, у меня было скверное настроение, а тут появился ты, вот я и сорвал на тебе зло. Беру свои слова обратно, хочу, чтобы ты простил меня и остался». Он говорил долго, раз десять просил у меня прощения, так что мне стало даже неловко. Выпятив огромный живот, он шагал по комнате и наставлял меня, как упрямого ребенка. Со стороны, наверное, именно так и выглядело. Пожилой человек, он убеждал и уговаривал меня, а я стоял с книжками в руках между тюком с постелью и чемоданом и понимал, что больше не смогу сказать «нет». К тому же признаюсь вам, что в тот день он произвел на меня довольно благоприятное впечатление, и я поверил ему. Единственное, что должно было меня насторожить, — вопрос, который он задал перед самым уходом. Он спросил, не рассказывал ли я о нем соседям. Нет, я не рассказывал. «И не говори им ничего, — сказал он. — Наконец-то я дома, хочется отдохнуть хотя бы несколько дней». Ничего подозрительного в этом я тогда не усмотрел, напротив, его желание побыть одному показалось мне вполне естественным.

Да, он был сыном своей матери, в этом я убедился на следующий же вечер. Так же, как еще недавно она, вошел он в мою комнату и сел на кровать. Разница состояла лишь в том, что вошел он без стука. Я нарочно не смотрел в его сторону, делал вид, что занимаюсь, не желая, как говорится, сажать его себе на голову. Но он и не думал уходить. Сопел, развалившись на кровати, и потирал ладонью лоб.

«Сколько тебе лет?» — спросил он наконец. «Двадцать шесть», — ответил я. «Совсем молодой, — сказал он, — Почти столько же лет я не был в этом доме. А точнее — ровно двадцать два года». Я не ответил, он тоже немного помолчал, потом сказал: «Одного не пойму: о чем хотела сообщить мне мать? Говорила, что у нее есть очень важная новость. Ты случайно не знаешь?» Я удивился: «Вы виделись с матерью?» — «А разве обязательно видеться? — в свою очередь спросил он. — Разве она не могла написать?» — «Почему же нет, могла, конечно», — согласился я.

«Есть еще одна вещь, которой я не понимаю. Как она могла написать мне после смерти?» — «Наверное, написала она давно, — сказал я, — а отправила поздно». — «После смерти?» — спросил он. Я назвал день, когда умерла его мать.

«Наверное, — сказал он, — мать поручила кому-нибудь бросить письмо, а тот забыл и таскал его в кармане. Но важно не это. Что за новость хотела она сообщить? Жаль, что ты не знаешь».

Но взгляд его говорил о другом; даже сейчас, вспоминая, я не могу истолковать его иначе: он, конечно, прекрасно знал, о чем хотела сообщить ему мать, а может быть, она успела сообщить, и он просто испытывал меня. В первый и последний раз я увидел в его глазах улыбку. Да, в глазах, потому что тонкие губы, так не соответствовавшие всему его облику, были плотно сжаты. А в глазах мелькала плутоватая улыбка, натолкнувшая меня на мысль, что он многое знает, а его расспросы — не более чем притворство, цель которого — прощупать меня.

Я подробно описал эту сцену, а длилась она всего несколько мгновений. Потом я перевел взгляд на его руки. Он поигрывал каким-то предметом, проворно шевеля пальцами, — это и привлекло мое внимание. Сидел он недалеко, всего в метре-двух от меня, и, когда я разглядел, что он вертит в руке, кровь застыла у меня в жилах. Это был ключ от запертой комнаты, тот самый, а может быть, такой же ключ, какой я на глазах у хозяйки выбросил в Гедар.

«Да, между прочим, — сказал он, перехватив мой взгляд, — ты не знаешь, что это за ключ? Может, твой?» — «Нет, не мой», — ответил я.

Мы помолчали, он продолжал играть ключом, и я не выдержал: «А где вы его нашли?» — «Лежал на столе, — ответил он. — Утром я нашел его на столе. Вчера вечером, по-моему, его там не было. Вот я и подумал, что это, наверное, один из наших ключей, и ты положил его, пока я спал». — «Нет, — ответил я, — ведь я даже не входил в вашу комнату». — «Интересно, — пожал он плечами, — видно, он и раньше валялся на столе, я просто не заметил».

Однако спустя какое-то время он снова вернулся к ключу. «Ты не знаешь, от какой он комнаты?» — «Не знаю», — ответил я.

Он просидел у меня довольно долго, но говорили мы уже о пустяках. Хотя кое-что показалось мне любопытным. Он спросил, учусь я или работаю. Я сказал, что учусь, что я аспирант. Потом он поинтересовался моей специальностью. Не могу сказать, что он понимал под историей, но узнав, что это и есть моя специальность, не то оживился, не то забеспокоился. «Значит, ты изучаешь историю? А какую, собственно, историю, — спросил он, растягивая слова, — и почему именно историю?» Я пожал плечами. Что можно ответить на такой вопрос? Но, неизвестно почему, моя специальность заставила его задуматься, потому что он несколько раз глубокомысленно повторил: «История... стало быть, история...»

«Наверное, это интересно, — сказал он, — копаться, копаться и найти что-нибудь такое, чего до тебя никто не знал?» — «Конечно, интересно, — ответил я, — но таких вещей, о которых бы никто не знал, почти не осталось». — «Ну, хорошо, — ухмыльнулся он, — найти такое, о чем ты раньше не знал. Это ведь тоже интересно?»

«Я и сам люблю историю, — сказал он. — Вернее, любил когда-то». — «Какую историю, — спросил я, — новую или древнюю?» Он удивился: «А что, бывает и новая?» — «Конечно, — кивнул я, — и новая, и даже новейшая». Но выяснилось, что он другого мнения: история только тогда и история, когда рассказывает о делах, давно минувших.

«А сейчас вы ее не любите?» — спросил я. «Сейчас я боюсь». — «Боитесь истории?» — «Нет, — ответил он, — боюсь влипнуть в какую-нибудь историю».

Вот так необычно закончился в тот вечер наш разговор. Вы можете спросить, почему я не сказал, от какой двери найденный им ключ. Мне показалось, что он знал это сам. Но больше всего меня потрясло таинственное появление ключа. Напрасно я ломал голову над тем, как он оказался на столе, — мне не удалось придумать сколько-нибудь приемлемого объяснения. Честно говоря, загадка эта так меня захватила, что я уже не мог думать ни о чем другом. Я вспоминал хозяйку: когда она говорила, что выбросила ключ и не понимает, каким образом он снова к ней вернулся, я не верил, считал, что она попросту обманывает меня. Выходит, она говорила правду? Еще немного и я поверил бы в существование потусторонних сил. И в то же время, как я уже говорил, у меня было смутное чувство, что сыну хозяйки этот ключ знаком.

Потом я лег, но долго не мог заснуть, с ужасом ожидая, что он отправится в запертую комнату. Любой, самый незначительный звук казался мне лязгом ключа.

Знаете, что еще давало мне повод к подозрению? Человек столько лет не был в родном доме и даже не поинтересовался, почему одна из комнат заперта. Не говорило ли это о том, что тайна комнаты ему известна?

Но в ту ночь он не входил в нее, во всяком случае, до тех пор, пока я не спал. А заснуть мне удалось лишь около трех или четырех ночи.

Утром он попросил меня купить ему по возвращении чего-нибудь поесть. Я недоумевал, как он обходился без еды в течение двух дней, ведь он вообще не выходил из дома. Он спросил, дать деньги сейчас или потом, когда принесу еду. Я сказал, что лучше потом. Конечно, денег он так и не дал. «И выпить чего-нибудь прихвати», — сказал он. «Чего именно?» — поинтересовался я. Он ответил: «Водки».

Вечером я вернулся с покупками. Он поднялся с тахты и встретил меня приветливо, хотя и без улыбки. Поблагодарил. Ключа в его руке уже не было. Предположив, что он куда-то спрятал его, я решил выкрасть и как можно скорее выбросить ключ. Думайте, что хотите, но я начал верить в то, что владелец этого ключа рано или поздно не устоит перед искушением открыть комнату, Дважды я был свидетелем этого и хорошо помнил последствия. Я ничего не утверждаю, но обе — и моя мать, и хозяйка — умерли после того, как побывали в запертой комнате, так что пусть вас не удивляет мое беспокойство. Однако сколько ни искал я взглядом ключ, я не мог его найти и уже склонялся к мысли, что сын хозяйки — он ведь как-никак мужчина — сумел побороть этот дьявольский искус и выбросил ключ, когда неожиданно заметил, что он не вытаскивает руку из кармана и по-прежнему шевелит пальцами, словно поигрывает чем-то. Так вот почему он сегодня так возбужден! Да, его пальцы не знали покоя, они вертели ключ, в этом не могло быть сомнений. Может быть, уже тогда я ощутил предчувствие новой беды и потому решил вызвать своего собеседника на откровенность.

«Между прочим, что вы сделали с тем ключом, что вчера нашли? Оказывается, это мой, от квартиры в Кировакане. Я сегодня заметил, что его нет в связке». Для вящей убедительности я достал и показал ему связку своих ключей. Он взглянул на меня исподлобья: «Не помню, куда я его дел». А пальцы его — я не спускал с них глаз — еще проворнее задвигались в кармане.

Мы выпили по второй рюмке, и я сказал: «Посмотрите в кармане, может быть, ключ там?» — «Нет», — сказал он.

«Почему вы меня обманываете?» — спросил я после следующей рюмки. Он нахмурился: «Не пори ерунды, это вовсе не твой ключ. Он от запертой комнаты». Так и сказал — «от запертой комнаты».

«Это ты положил его мне на стол», — сказал он. «Нет, — ответил я. — На глазах у вашей матери я выбросил его вот в это окно». — «Почему?» — спросил он. «Так она велела». — «Почему?» — снова спросил он. «Чтобы никто не вошел в запертую комнату. По мнению вашей матери, человек, входя в эту комнату, вспоминает то, что не должен помнить, видит то, чего не должен видеть, узнает то, чего не должен знать. Это ее подлинные слова».

«Бред, — заключил он. — Во-первых, я и не думаю открывать запертую комнату, а во-вторых, все это бред. А ты, наверное, уже побывал там?» — «Нет, — ответил я, — квартиранту не положено шарить в чужом доме по углам». Он засмеялся. «Ты не квартирант, ты здесь прописан, а я скоро уеду. Фактически ты хозяин дома».

«Если хочешь знать, — продолжал он, — за те дни, что я здесь живу, ты имеешь право потребовать с меня плату. — Он налил себе водки и, перед тем как выпить, добавил: — За твой дом, хозяин!» — «Благодарю, — сказал я, — только я уйду гораздо раньше вас, сегодня я выписался отсюда». Он не поверил, взял мой паспорт, посмотрел. Вы тоже можете проверить дату выписки. Я решил это сделать накануне, когда увидел ключ, а утром осуществил свое намерение. Не стану скрывать, я опасался попасть в переделку, был уверен, что, лишь окончательно порвав с этим домом, смогу вздохнуть свободно. Конечно, дом есть дом, перспектива сдать кироваканскую квартиру и обосноваться в Ереване была весьма привлекательна, однако, собственная безопасность, я уж не говорю жизнь, мне гораздо дороже.

Но странно, он, которому, казалось бы, должна быть неприятна мысль, что я стану хозяином его дома, удостоверившись в том, что я действительно выписался, не обрадовался, не успокоился, а, наоборот, еще больше заволновался. «Ты сделал страшную глупость! — вскричал он. — Неужели ты хочешь, чтобы этот дом достался государству? Все равно я не могу здесь остаться, не могу здесь жить». Он уговаривал меня пойти и постараться восстановить прописку. Но я чувствовал себя так, словно сбросил с плеч тяжкий груз, и на радостях готов был сию же минуту собрать свои пожитки и перекочевать в общежитие. Все-таки смерть моей матери была связана с этим домом, здесь умерла хозяйка, он так или иначе становился связующим звеном между мной и этим подозрительным человеком, наконец, мне осточертели ключи всех мастей, от всех запертых и незапертых комнат, осточертели вечные тайны и загадки. Дело дошло до того, что сын хозяйки открыто спросил меня, почему я его избегаю. «Вы непонятный для меня человек, — сказал я. — Взять хотя бы это: вы уже столько дней здесь, а ни разу не поинтересовались, как умерла ваша мать».

Несколько минут он размышлял, опустив голову. Потом сказал: «Я знаю, как она умерла». — «Знаете?» — «Да, она мне написала». Я был потрясен. «Написала?» — «Да, написала, что умирает. И все объяснила». Я подумал, что хозяйка, набожная женщина, наверное, сообщила ему, что вошла в запертую комнату и, следовательно, должна умереть. Что еще она могла написать! Я спросил: «Значит, она сообщила вам, что умирает от воспаления брюшины?» Теперь уже пришел его черед удивляться: «Разве она умерла от этого?» — «А от чего же еще? — сказал я. — Может быть, от запертой комнаты?» Он посмотрел на меня дико расширившимися глазами. Потом резко наклонился ко мне, прошептал: «Это бред, бред...» — и вдруг, откинувшись назад, захохотал. Смотреть на него было неприятно: смеясь, он вздрагивал всем телом, дрожали его подбородок и живот. Понемногу он успокоился, снова приблизил свое лицо ко мне и сказал-«Этот ключ я потерял, найди, если можешь. Потерял, нет его больше, нет». Он опять говорил шепотом, сопя и растягивая слова, а его пальцы — я не мог не смотреть на них — беспокойно теребили что-то в кармане, «Неправда, — сказал я, — ключ у вас». «Хватит! — закричал он, вскакивая на ноги. — Убирайся отсюда!»

Я не успел ни увернуться, ни отбежать в сторону, просто мне повезло, что стакан не попал в меня, а, ударившись рядом о стену, разлетелся вдребезги. Я не драчлив, хотя при случае могу дать обидчику сдачи. Но в ту минуту мной овладело единственное желание: бежать, скорей бежать из этого дома! Я ушел в свою комнату и стал собираться. Кое-как торопливо уложил вещи, не потратив на это и пяти минут. Каково же было мое разочарование, отчаяние и ужас — да, да, ужас! — когда, открыв дверь, я увидел его. С угрожающим видом стоял он на пороге, преграждая мне путь. Я сказал «угрожающим», но так мне казалось лишь до тех пор, пока он не заговорил. Нельзя было представить его более жалким, униженным, покорным! Он просил у меня прощения, умолял остаться. Я не отвечал ни «да», ни «нет», оторопело застыл на месте с чемоданом в руке, а он, видимо, принял мое молчание за непреклонность. И произошло невероятное: он опустился, нет, скорее упал передо мной на колени. Пятидесятилетний мужчина стоял на коленях и, что было также невыносимо, со слезами на глазах оправдывался, заклинал простить его. Я готов был провалиться сквозь землю, наше человеческое достоинство казалось мне втоптанным в грязь.

Вообще он вел себя странно в течение всего вечера. Может быть, слегка опьянел, все-таки выпил полбутылки. Не думаю, однако, чтобы причиной была только водка.

Убедившись, что я остаюсь, он развалился на кровати и начал говорить — многословно и довольно бессвязно. Спросил, намерен ли я был отомстить ему, если б он не попросил прощения. Я сказал, что нет. Мой ответ не удовлетворил его, он продолжал выпытывать, почему я не собирался ему мстить. Я ответил, что вообще я по натуре человек не мстительный. «Это хорошо, — сказал он. — Не попадешь в историю». Еще он поинтересовался, мог ли я в порыве ярости убить его. «Нет, — ответил я, — не мог бы». «А кого-нибудь другого?» — «Вообще никого», — сказал я. «Почему? — Он, кажется, удивился. — Неужели для тебя все люди одинаковы?» — «Нет, я просто не способен на убийство». По-моему, он был бы рад услышать, что я готов убить кого угодно, только не его. Трудно сказать, что у него было на уме, но если он ждал от меня заверений в любви и дружбе, то совершенно напрасно.

Вскоре он заговорил еще более бессвязно и непонятно, его затянувшийся монолог стал походить на бред, уловить какой-либо смысл в котором я был не в состоянии. «А?» — спрашивал он в конце каждой фразы, но тут же, не делая паузы, продолжал бормотать себе под нос, так что я был избавлен от необходимости соглашаться или возражать.

Наконец он умолк и мало-помалу успокоился. Пожалуй, успокоился — не совсем то слово, правильней было бы сказать — ушел в себя. Уставившись в пол, он лихорадочно обдумывал что-то, только губы его иногда кривились в усмешке. Так он просидел, наверное, добрых полчаса, и в течение этого времени я не существовал для него. Потом, словно пробудившись от сна, он встряхнулся и стал уговаривать меня лечь спать. Уговаривал чересчур горячо, чересчур настойчиво, а в таких случаях чрезмерная настойчивость подозрительна. «Не думай ни о чем, — говорил он, — ложись и спи». И это еще больше укрепило меня в решении быть начеку. Я понял, что ему хочется поскорее отделаться от меня и тем самым приблизить желанную цель. Видя, что я готовлюсь ко сну, он пожелал мне спокойной ночи и ушел.

Я не робкого десятка, но перед тем, как лечь спать, тщательно запер дверь. Не потому, что опасался его внезапного нападения (хотя и не забыл недавних разговоров об убийствах), а чтобы чувствовать себя в полной безопасности. Настольную лампу я также оставил зажженной.

Мне не надо было делать над собой усилий, чтобы не заснуть.

Я лежал, прислушиваясь к любому шороху, но долгое время ничто не нарушало тишины. Ровно в три ночи (я как раз посмотрел на часы) до меня наконец донеслись звуки, которых я ждал. Дверь его комнаты открылась. Но ее открыли не сразу, а медленно и очень осторожно. Потом опять стало тихо, и я скорее почувствовал, чем услышал, что он стоит у моей двери. Как я и предполагал, он не делал попыток ее открыть. Просто ему было необходимо удостовериться, что я сплю. И он удостоверился, то есть ничего не услышал. Так же бесшумно преодолел он вторую половину пути, и в тот момент, когда я, затаив дыхание, мысленно повторял «сейчас... вот сейчас...», ключ повернулся в замке запертой комнаты. Я весь покрылся холодным потом, я был убежден, что это кончится новой трагедией. Прошло немного времени, и ключ еще раз повернулся в замке.

Я проклинал собственное малодушие, мне надо было уйти из этого дома, не обращая внимания на его слезы и мольбы, плюнуть на все и уйти!

Не прошло и пяти минут, как я услышал его голос. Заперев за собой дверь, он словно отбросил осторожность, во всяком случае, совершенно не заботился о том, чтобы сохранить в тайне свое пребывание в запертой комнате, — и это после величайшей осторожности, с какой он к ней пробирался! Его голос распалял мое воображение: значит, что-то, находившееся в комнате, заставило его потерять голову, забыть обо всем на свете. Что же он там увидел? Если вначале он просто разговаривал сам с собой, передвигал мебель, топоча ногами и ругаясь, то чем дальше, тем громче становился его голос, словно он выступал с речью перед аудиторией. Вскоре он уже изрыгал проклятия и орал во все горло. В запертой комнате начался настоящий погром. Видимо, он крушил и ломал все, что попадалось под руку. Войдите в мое положение, мог ли я сохранить хладнокровие, когда в двух шагах от меня творилось такое! Он бесновался и сходил с ума, а я, слушая его, чувствовал, что и сам близок к по мешательству. Не помня себя, вскочил я с кровати и как был — в майке и трусах — кинулся к запертой комнате. «Хватит! — кричал я. — Хватит, я убью тебя!» Может быть, я только хотел это выкрикнуть, может быть, на самом деле я, подобно ему, издал лишь нечленораздельный рев. Но когда я с разбега ударился о дверь в надежде разнести ее вдребезги, случилось непредвиденное:

она тут же открылась настежь, и я во весь рост растянулся на полу запертой комнаты. По-видимому, закрываясь, он не потянул на себя дверь и замок сработал вхолостую. Падая, я ничего не увидел, комната сверкнула передо мной и я уперся взглядом в шершавые доски пола. Легко, словно подброшенный пружиной, вскочил я на ноги. Но уже выпрямляясь, увидел перед собой перекошенный рот, почувствовал, как меня поднимают за плечи, и, ничего не успев понять, вылетел из комнаты с той же скоростью, с какой влетел в нее. Он не ударил, не толкнул, он просто взял меня и вышвырнул. Я не такой уж легкий, во мне килограммов семьдесят-восемьдесят, а он, наверное, весил все сто и, несмотря на кажущуюся рыхлость, обладал недюжинной силой. Короче говоря, я вылетел как пробка, будто и не было во мне этих восьмидесяти килограммов. Моим преимуществом была скорость, но она принесла мало пользы, а вернее, только навредила мне. Я успел подняться и просунуть ногу в дверь в тот момент, когда он собирался захлопнуть ее перед моим носом, но результат оказался плачевным; я снова был брошен на пол и на сей раз сильно ушиб плечо. Целую неделю после этого я не мог шевельнуть рукой. Завоеванием моим можно считать лишь то, что он отказался от мысли оставаться в комнате. Когда он вышел и стал запирать дверь, я бросился к нему, чтобы отобрать ключ. Но и эта попытка не принесла мне успеха. Он же сумел доказать, что обладает не только силой, но и завидной ловкостью. После нанесенных им двух коротких и точных ударов я, хоть и удержался на ногах, некоторое время не мог прийти в себя, как боксер в нокдауне. Да, мне здорово от него досталось, и все же, чтобы не погрешить против истины, отмечу: я не чувствовал с его стороны ни враждебности, ни ненависти; он бил и швырял меня потому, что этого требовала ситуация. К сожалению, о себе я не могу сказать того же самого. После таких чувствительных побоев я был вне себя от ярости и едва не опроверг собственного заявления о том, что не способен на убийство. Когда туман в голове рассеялся, я схватил стоявший рядом стул, собираясь обрушить его на голову обидчика, но, к счастью, вовремя остановился: он тяжело дышал, прислонившись спиной к двери и закрыв глаза. Потом откинул голову, глаза с выкатившимися белками неестественно застыли, и он медленно, словно собираясь присесть, стал оседать на пол.

Наверняка в нем было не меньше ста килограммов, потому что мне с большим трудом удалось дотащить его до тахты и уложить. Он открыл глаза и какое-то время не понимал, где он и что с ним, пока не заметил меня. И снова в его взгляде не было и тени враждебности. «Сердце...» — прошептал он еле слышно. Я был уверен, что в доме нет никаких сердечных лекарств и предложил вызвать «скорую помощь». «Не стоит, — ответил он. — Скоро пройдет, мне уже хорошо». Потом я часто размышлял над этим, и мне кажется, что он говорил неправду, что, наоборот, чувствовал он себя очень плохо, а главное — знал, что с ним произошло.

«Ну, — сказал он, — что же тебе дало твое упорство, ты что-нибудь увидел?» Знаю, вы тоже не прочь задать мне этот вопрос, хотя я уже сказал, что ничего не видел. Могу внести лишь небольшую поправку, вернее, дополнение. «Видел, — сказал я, — что вы все ломали». — «Значит, в своем доме, ну, хорошо, пусть в доме родителей, я не имею права и фотографию разбить?» Видите, он сам натолкнул меня на мысль о фотографии. Я уже говорил, что, когда, вломившись в открытую дверь, я распластался на полу, запертая комната словно сверкнула у меня перед глазами. Это оттого, что рядом на мелкие куски разбилось стекло. После его слов я вспомнил, что в тот момент он стоял у стены и бил по ней кулаками. Поскольку стена не стеклянная, я предполагаю, что бил он по висевшей на ней и вставленной в раму фотографии. Мне трудно объяснить, как я пришел к этому выводу: сопоставив происшедшее с тем, что он сказал, или на основании собственного наблюдения. Если фотография и попалась мне на глаза, то совершенно не запечатлелась в памяти, так что я ничего не могу о ней сказать. И я бы не задерживал вашего внимания на этом, если бы одно обстоятельство не показалось мне чрезвычайно странным: он ломал в запертой комнате все подряд, почему же упомянул лишь о фотографии? Не потому ли, что главным для него была именно она?

«Ломайте что угодно, — сказал я, — если это доставляет вам удовольствие». — «Это доставило мне большое удовольствие», — кивнул он. «Тем хуже, — заметил я. — Тем больше у меня оснований рассказать об этом милиции». Да, еще раньше он сказал: «Я сделал это от злости, потому что не вижу выхода». Вот почему я решил упомянуть о милиции. «В этом нет необходимости, — сказал он. — Слишком поздно». Мне кажется, он с самого начала знал, что с ним. «А по-моему, — возразил я, — не так уж и поздно, если вы продолжаете дрожать над этим ключом». Действительно, ключ он все еще крепко сжимал в ладони. «У тебя никого нет, — сказал он, — я тоже одинокий человек, почему бы нам не быть друзьями?» Я ответил, что дружба требует взаимной искренности, а у него чересчур много тайн. «Ты хочешь невозможного», — сказал он. «Но ведь это вы заговорили о дружбе». — «Оставь меня в покое, — сказал он устало, — кажется, у меня инфаркт».

Он сказал «кажется», но по-моему, был в этом уверен. Я не на шутку забеспокоился, быстро оделся и вышел, чтобы позвонить в «Скорую помощь». А когда вернулся, он лежал на полу у окна. Мне не было необходимости строить догадки, чтобы понять: сразу после моего ухода он встал с тахты, открыл окно и выбросил ключ. Тут его хватил второй инфаркт, и он умер на месте.

Это случилось месяц тому назад. Врачи подтвердил;;, что умер он от повторного инфаркта. Но я не смог назвать им ни имени, ни фамилии покойника. Помогли соседи (к тому времени уже рассвело), они установили личность сына хозяйки. Конечно, с трудом, потому что не видели его больше двадцати лет. В тот же день я перебрался в общежитие.

Почему я пришел к вам на прошлой неделе, вы знаете, но для полноты рассказа могу повторить. Наконец-то я почувствовал себя спокойно, вернулся к своим занятиям и начал постепенно забывать эту историю. Но неделю тому назад, открыв ящик своего стола, я окаменел от ужаса. В ящике, на самом видном месте, лежал ключ. Я не поверил своим глазам. Тряхнул головой, чтобы отогнать от себя это видение, но оно не исчезло. Протянув руку, я все еще надеялся, что схвачу пустоту. Напрасные надежды! Изношенный, чуточку заржавелый ключ тяжело лег на мою ладонь.

Не знаю, как объяснить странное появление ключа, но меня гораздо больше интересует другое. Если его появление у хозяйки и ее сына, может быть, и не лишено смысла, то какое отношение к нему имею я или моя мать? Так я думал в день, когда нашел ключ. Думал и о том, что ни за что не воспользуюсь им. Вы, наверное, уже осмотрели весь дом, запертую комнату тоже, и знаете многое, а я не знал, не знаю и знать не хочу. Исходя из этих соображений, я решил не выбрасывать ключ — все равно бесполезно, — а принести и сдать его вам.

Повторяю, я не суеверен. Я понимаю: нельзя умереть от того, что входишь в комнату, даже если это запертая комната. Разве причиной смерти моей матери, хозяйки и ее сына не были автомобильная катастрофа, перитонит и инфаркт? Разве это не могло быть совпадением? Зачем же искать причину их смерти в запертой комнате, а не в них самих? Может быть, запертая комната лишь стимулировала, лишь приближала то, что они давно носили в себе? В таком случае, скажу: во мне нет ничего такого, что опасалось бы гибельного стимула. Вот вам подтверждение моей правоты: я с легкостью сделал то, чего не удалось им. В отличие от них я не воспользовался ключом.

На мой взгляд, единственное, что непонятно в этой истории, — именно он, ключ, вернее, его появление то у одного, то у другого. А если это не тот же, а разные, но похожие ключи?

Впрочем, мне ни к чему заниматься разбором и анализом. От меня требовалось лишь подробно, последовательно и правдиво рассказать о происшедших событиях. Я постарался это сделать, вот и все.

Пожалуй, я был чуточку многословен, но, судя по тому, что слушали вы с интересом, не зря занимал ваше время.

Больше мне нечего добавить.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Я заранее знал, что вы придете к такому выводу. С чего же мне начать — продолжить рассказ или попытаться развить вашу точку зрения? Думаю, что это у меня получится лучше, чем у вас, все-таки я был центральной фигурой происшедших событий.

Итак, по-вашему, я лгу. Все, о чем я рассказал, выдумано от начала до конца. Нет, последовательность событий не нарушена, но о главном я умолчал: о своей истинной роли.

В общем, благодаря болтливости моей хозяйки я случайно узнаю такие вещи, от которых волосы у меня становятся дыбом. Или случайно мне удается заглянуть в запертую комнату, потому что хозяйка, хотя и держит ее на замке, время от времени все же входит туда, не подозревая о том, что больше чем кого-либо ей надо опасаться именно меня. И вот, снедаемый жгучим любопытством, я теряю покой и сон. Почему я сразу не пристаю к хозяйке с расспросами, конечно, ведомо только мне. Но я до поры до времени предпочитаю оставаться в тени и следить за развитием событий со стороны. Тем не менее я не сижу сложа руки. Я вызываю в Ереван мать, затеваю весь этот спектакль, во время которого мне удается подслушать ее разговор с хозяйкой, подтверждающий мои подозрения. Шаг за шагом я продолжаю осуществлять свой замысел. Притворяясь, что мне ничего не известно, я тираню мать и хозяйку, чтобы услышать правду из их уст, вырвать у них признание. Удается это или нет, никто, кроме меня, не знает. Вы предполагаете, что нет, поскольку события принимают совершенно неожиданный оборот: сначала умирает моя мать, спустя немного — хозяйка. Но двух смертей мне мало, я жажду третьей. Мне удалось раздобыть адрес сына хозяйки, и в письме, посланном от ее имени, я вызываю его в Ереван. С ним я поступаю особенно безжалостно. Если в первых двух смертях я повинен лишь косвенно, то в данном случае преследую вполне определенную цель — свести сына хозяйки в могилу. В конце концов это мне удается.

Такова, вкратце, ваша версия. Фактически вы оставляете все на своих местах и лишь мне отводите иную роль: срываете с меня маску невинной жертвы и надеваете мне другую — холодного и расчетливого убийцы. Ну, конечно, делаете это не так откровенно и грубо. Вы даже пошли на дипломатический шаг: сказали, что в наше время чудес не бывает и, значит, ключ подбрасывал нам кто-то пятый. Вы спросили, кто бы это мог быть, кого я подозреваю. Отвечу сразу: пятого лица нет, и вы это знаете не хуже меня. Вы считаете (хотя вслух и не говорите), что это дело моих рук. Каким-то образом я выкрал ключ и подбросил его сначала матери, затем хозяйке и, наконец, ее сыну, чтобы внушить им суеверный страх. Ключ вовсе не был выброшен из окна. После смерти сына хозяйки я вновь завладел им и выдумал еще одну, последнюю историю — о том, как он появился в ящике моего стола. Вы решили, что у меня сдали нервы, что я стал бояться собственной тени. Иметь на совести три смерти — дело нешуточное, рассуждаете вы, и поскольку все они так или иначе связаны с ключом, я решил избавиться от опасной улики, но мое душевное равновесие нарушено, и вот я не нашел ничего лучшего, чем принести и сдать ключ вам, а чтобы отвести от себя подозрения, которых на самом деле не было, выдумал какую-то немыслимую историю о таинственном появлении ключа в ящике моего стола. Вы думаете именно так и в то же время втайне недоумеваете по поводу того, что я не похож на испуганного, мучимого угрызениями совести преступника. Но чтобы заглушить в себе всякие сомнения, вы ссылаетесь на следующий факт: трезвый человек или вообще не пришел бы к вам, или придумал бы более правдоподобную историю о ключе. Но об этом потом. Вернемся к вашей версии,

В определенном смысле назвать ее версией не совсем правильно, скорее всего это заключение, которое возникнет само по себе, если подвергнуть сомнению правдивость моего рассказа. Вернее, сама невероятность происшедшего приводит к такому заключению. Действительно, от кого, если не от меня, скрывалась тайна комнаты, кто, если не я, упорно пытался проникнуть в эту тайну, а раз так, почему не предположить, что я стремился достичь цели всеми правдами и неправдами? Трое участников трагедии умерли, остался лишь я, следовательно, где гарантия, что все это происходило без моего активного участия? Во всяком случае, мой рассказ не дает оснований подозревать какое-либо другое заинтересованное лицо. Видите, такое заключение (в случае, если мне не поверят) я предвидел, только мне было непонятно, как вы собираетесь связать концы с концами. Разве что ударите кулаком по столу и прикажете говорить правду. Но вы, признаюсь, подошли к делу с другой, неожиданной для меня стороны.

Да, на прошлой неделе я был в Кировакане и провел там одну ночь. Не думал, что мне придется давать объяснения, но вынужден это сделать, ведь по-вашему я отправился туда, чтобы уничтожить фотоснимки. Я давно не раскрывал нашего альбома, но буду удивлен, если вам удалось найти в нем хоть один снимок, где я был бы изображен ребенком. Вы не нашли, потому что их нет, не существует. Когда-то я и сам недоумевал по этому поводу, но мать говорила мне, что они пропали. Самые ранние мои снимки начинаются лишь со школьного возраста. Дошкольных же снимков, если так можно выразиться, у меня никогда не было. Конечно, я не могу утверждать, что они пропали, а не были уничтожены намеренно (чего я никак не смогу доказать), но если они и были уничтожены, то во всяком случае не мной, а кем-то другим, скажем, матерью, и очень давно.

Вы говорите, что накануне прихода к вам я вошел ночью в дом своей бывшей хозяйки. В окне запертой комнаты соседи видели свет (доказательство того, что внутри кто-то есть), потом свет погас (еще одно доказательство), и так как ни дверь запертой комнаты, ни входная дверь не были повреждены, это дает вам основание подозревать меня, ибо только у меня могли быть ключи. Но, видите ли, с таким же успехом меня можно подозревать и в том случае, если бы замки были сломаны, ведь для большей безопасности я мог создать видимость ограбления. Словом, это сделал я, уверенный в том, что останусь незамеченным и буду вне подозрений. Но мои планы нарушаются, я вынужден включить свет, и кто-то из бодрствующих соседей, к несчастью для меня, замечает это. Почему же я включаю свет, разве я враг самому себе? Ответ прост: я не нахожу того, за чем пришел. Откуда ж было мне знать, что вы провели целое расследование, чтобы установить личность сына хозяйки и с этой целью взяли фотографию, ту самую фотографию, ради которой я пошел на этот рискованный шаг. Может быть, вы взяли ее по каким-нибудь другим причинам, но, как говорится, на воре шапка горит: я делаю вывод, что вы заинтересовались мной. Почему же? Да потому, что этот снимок — единственная улика против меня. И вот он в ваших руках. В ваших, ибо никого другого заинтересовать не может. А вот мной в связи с этим снимком могут заинтересоваться судебно-следственные органы. Я в панике. Проведя бессонную ночь, я решаю опередить вас. Мне кажется, что я делаю хитрый ход. Считая, что сейчас дорога каждая минута, я ни свет ни заря прихожу к вам и рассказываю бессвязную, неправдоподобную историю о запертой комнате, о загадочном ключе и не менее загадочных смертях. Как я уже сказал, мне хочется предстать перед вами в качестве невинной жертвы, на худой конец — случайного свидетеля странных событий, который считает своим долгом рассказать о них вам — кто знает, а вдруг вас это заинтересует. А чтобы искренность моя не вызывала сомнений, я не скрываю и таких вещей, которые свидетельствуют против меня. К примеру, я с самым невинным видом сообщаю, что письмо хозяйки было написано после ее смерти, словно не догадываясь о том, что сделать это мог только я. Или вот еще: я видел, как сын хозяйки бил кулаками по висевшей на стене фотографии, но не придаю этому факту никакого значения. Я преследую две цели: во-первых, притворяюсь на редкость наивным человеком, а во-вторых, готовлю почву для того, чтобы понести наказание за непреднамеренные преступления, если уж не удастся выйти из воды сухим. В прошлый раз вы не задержали меня долго, поблагодарили за информацию и взяли мой адрес на случай, если я еще раз понадоблюсь, хотя, сказали вы, вряд ли возникнет такая необходимость, потому что ничего подозрительного в этом деле нет. Но это меня, конечно, не успокоило. Уже в то время, когда я сидел у вас, а может быть, чуть позже, у меня рождается блестящая мысль. Фотография из запертой комнаты — в ваших руках. Зато в моих руках те снимки, что лежат дома, в альбоме. И вот я очертя голову мчусь в Кировакан. Вам удалось найти шофера такси, выяснить, что уехал я сразу после разговора с вами, не дожидаясь, пока соберутся еще трое пассажиров, а заплатив за весь рейс; из этого вы заключили, что я очень спешил. И, надо сказать, спешил не напрасно. Вам не удалось выследить меня, а мне удалось уничтожить снимки.

Какие же снимки я уничтожил? Неужели в порыве отчаяния рвал все подряд? Нет, конечно. Связывая отсутствие в альбоме самых ранних моих фотографий с попыткой похитить фотографию из запертой комнаты, вы даете понять, что меня интересовали лишь вполне определенные снимки. Выражаясь конкретнее, — мои собственные снимки. А если открывать все скобки и кавычки — вы хотите сказать, что в запертой комнате висела моя фотография.

Надеюсь, я понял вас правильно?

Итак, мы пришли к окончательному решению: тайна запертой комнаты заключалась в фотографии. Вот в этой самой фотографии, которую вы, перевернув, нарочно положили рядом с собой, чтобы проверить, какое это произведет на меня впечатление. Я заметил ее сразу, и вы не можете не признать, что ровным счетом никакого впечатления она на меня не произвела. Это потому, скажете вы, что я хорошо владею собой. А я отвечу, что вовсе нет, что я рассказал вам всю правду, не утаил ничего, и по этой причине фотография не может вывести меня из равновесия. Но к чему нам играть в прятки? Рано или поздно вы все равно покажете ее мне, так почему бы не показать сейчас? Можно взглянуть?

Что ж, нет так нет. Значит, играем в прятки. Держа меня в неведении, надеясь, что стоит вам лишь показать фотографию — и я буду сражен, вы хотите заставить меня во всем признаться. Конечно, напрасно, но это ваше право. А я скажу следующее.

Когда я проник в тайну запертой комнаты? По-вашему, с этого моего «открытия» и берет начало вся история. Следовательно, о существовании этой фотографии я знаю давно. И тем не менее добровольно отказываюсь от щедро предоставленного мне времени, откладывая все до последней минуты, той самой минуты, когда, позвонив в скорую помощь и вернувшись домой, я нашел сына хозяйки мертвым. Однако и в ту ночь у меня было достаточно времени, чтобы не только открыть запертую комнату, но и обшарить в доме все углы, а в результате найти и уничтожить эту злополучную фотографию. Скорая помощь прибыла приблизительно через полчаса после моего звонка. Когда труп увезли и соседи разошлись по домам, я опять-таки мог завладеть фотографией. До самого вечера мне никто не мешал. Почему же я не использовал всех этих возможностей — объяснить будет не так-то просто. Почему я так усложнил задачу похищения снимка? Может быть, поначалу я чувствовал себя в полной безопасности, а месяц спустя ни с того ни с сего понял, что меня могут заподозрить? Едва ли. Мне кажется более приемлемы следующие два предположения: то ли у меня не было ключа, то ли я вообще не входил и не думал входить в комнату. В первом случае вам придется поверить в то, что ключ, как я и рассказал, неожиданно появился в моем столе, а в другом — вы будете вынуждены признать, что история с попыткой похищения фотографии — не более чем выдумка. Конечно, вы можете сказать, что вначале я был слишком уверен в себе и решил ничего в доме не трогать, но потом стал опасаться, что все раскроется, и, чтобы застраховаться от неожиданностей, решил уничтожить самую вескую улику. Психология преступника:

либо сперва страх, потом самоуспокоение, либо наоборот. Вообще-то вы неплохой психолог, и ваша версия выглядит достаточно правдоподобной именно потому, что построена с учетом психологии. Правда, психологии закоренелого преступника, но важно не это. Как бы ни была теоретически обоснована ваша версия, без прямых доказательств она не стоит и гроша. Прошу вас, докажите на фактах, что я был в запертой комнате. Не можете. Почему? Я был слишком осторожен, действовал в перчатках, даже обувь сменил? Я не оставил в комнате следов — значит, меня там и не было. И тем не менее, считаете вы, я ошибся, допустив, чтобы фотография попала в ваши руки? Нисколько. Ибо на ошибку вы ответили ошибкой: дали мне возможность отправиться в Кировакан и уничтожить остальные снимки. Эта фотография — мертвый капитал, потому что нет других, с которыми вам хотелось ее сравнить. И вообще невозможно доказать, что я уничтожил снимки. Значит, я их не уничтожал. Я написал от имени моей хозяйки письмо ее сыну? Вы его не нашли и не найдете, Значит, я его не писал.

Как видите, ваша теория рушится. Я могу сказать «да», могу сказать «нет», и вы целиком зависите от моего ответа, потому что построили свою версию лишь на тел-данных, которые получили от меня. Я не давал письменных показаний, могу отказаться от всего, что говорил о запертой комнате, о ключе, и вам не за что будет ухватиться. В том доме не было никакой запертой комнаты, в нем не происходило никаких таинственных и непонятных событий, а ключ я принес вам только потому, что забыл его у себя, а теперь, когда дом переходит в собственность государству, решил сдать. Вот вам и вся история.

Вы в тупике. А вместе с вами и я. Мы ничего не достигнем, если вы и впредь будете считать мой рассказ признанием. Мне кажется, пришло время поговорить начистоту, иначе мы не сдвинемся с места.

Все еще не хотите показать мне фотографию?

Ничего, потерплю.

Откровенно говоря, всего лишь за несколько дней вы сделали многое. Видимо, вам уже известно, что я пытался выяснить, когда и почему уехал из Еревана сын хозяйки. Мне это не удалось, хотя я опросил всех соседей. И неудивительно, ведь с тех пор прошло больше двадцати лет, никто ничего не помнит. А вы проявили незаурядное упорство и изобретательность. Достаточно точно установив месяц и год его отъезда и убедившись в том, что причины до сих пор неизвестны (сказанное соседями «кажется, уехал на работу», — конечно, не объяснение), вы решили проверить, не произошло ли в тот месяц или немного раньше преступления, оставшегося нераскрытым. И вот, перерыв архивы, вы нашли поистине потрясающее дело: именно в тот год, именно в тот месяц было совершено убийство. Где? В Кировакане. И не простое убийство, а имеющее к данному делу самое непосредственное отношение, ибо убитым был мой отец. Следствие длилось несколько лет, затем дело за отсутствием улик было закрыто и сдано в архив. Я немного знаком с этим делом. Знаю, что тогда были допрошены многие сотрудники моего отца, друзья, наши кироваканские соседи, но безрезультатно. Предполагаю, что вы еще раз побывали в Кировакане, показали бывшим сотрудникам отца и вообще всем, кто его знал, фотокарточку сына хозяйки, расспрашивали о нем. Предполагаю, что то же самое вы сделали и здесь — показали снимки моих родителей (их в нашем альбоме много) соседям хозяйки. Но я убежден, что в Кировакане ничего не знают о сыне хозяйки, а здесь — о моих родителях. Так что и эта ваша гипотеза осталась висеть в воздухе. Вероятность, конечно, большая, но опять-таки нет доказательств. Как в свое время следы убийства не привели к сыну хозяйки, так и сейчас невозможно установить, был ли он знаком с моим отцом, встречались ли они хотя бы раз, хотя бы в день убийства. Как назло, и отец, и мать были сиротами, и у меня нет ни одного родственника, который рассказал бы о прошлом моих родителей. И вы наверняка отказались бы от своей версии, если б не мой рассказ, если б не эта загадочная история, которая вольно или невольно наталкивает на мысль, что между домом хозяйки и нами существует какая-то связь. А если у меня возникли те же подозрения, задаете вы вопрос, то почему я их скрываю, почему не проявляю заинтересованности в том, чтобы преступление было раскрыто? И вы выдвигаете новую гипотезу: и моя мать, и хозяйка, и ее сын опасались (согласно моему рассказу) запертой комнаты, а единственным представляющим интерес предметом в ней была фотография ребенка, и, возможно, этот факт как-то связан с отсутствием в нашем семейном альбоме моих ранних снимков. А найдя, или сочинив, или нащупав эту связь, вы приходите к сенсационному заключению: на этой фотографии должен быть изображен я.

Кстати, не пора ли мне взглянуть на нее?

Ну что ж, я не настаиваю.

Итак, на фотографии изображен я. Вы задаете вопрос: зачем же чужим людям вешать на стену мою фотографию? Ответ, а с ним и вывод напрашивается сам: эти люди не были мне чужими, между ними и мной существует родственная связь, вот почему я колеблюсь, вот почему я и хочу и в то же время боюсь узнать правду. Но ведь родственники родственникам рознь. Право, страсть выстраивать цепочки умозаключений привела вас к тому, что вы воздвигаете замок на песке, а ваше воображение приобретает поистине фантастические масштабы. Что, собственно, я должен был ответить на вопрос, заданный вами как бы между прочим? Повторю его дословно. Вы сказали: «Припомните хорошенько, так ли сказал сын хозяйки: «У тебя никого нет, я тоже одинокий человек, почему бы нам не быть друзьями?» А может, он сказал: «Почему бы нам не быть отцом и сыном»?»

Вам кажется, что вы видите меня насквозь, как воду в этом прозрачном графине. Но и я читаю все ваши мысли. Хотите, подтвержу это свое нескромное заявление? Если мой ответ будет противоречить версии, которую вы, прежде чем задать мне этот многозначительный вопрос, тщательно разработали и отшлифовали, бережно соединяя концы с концами, тогда, прошу вас, скажите мне, что я ошибаюсь. Заметьте, вот уже который раз я высказываю вслух ваши мысли, и то, что вы при этом молчите, подтверждает мою правоту. Уверен, что и на сей раз я попаду в точку.

Итак, сын хозяйки претендует на роль моего отца. А как же быть с моим настоящим отцом? Да ничего нет проще, он вовсе не мой отец. Произошло недоразумение. Человек, от которого моя мать должна была иметь ребенка, по каким-то причинам не женился на ней. Скажем, обманул ее или помешала хозяйка, то есть моя будущая бабушка. Второе предположение, пожалуй, больше отвечает духу вашей версии. Моя мать выходит замуж за одного из воспитанников детского дома, которому и выпадает честь называться моим отцом. Случилось ли это незадолго до моего рождения, или я уже успел появиться па свет, сказать затрудняюсь, ибо моя фантазия, в отличие от вашей, не безгранична. Родители переезжают в Кировакан и в течение двух лет спокойно там живут. Это я могу определить без вашей помощи, поскольку знаю, чти когда мы переехали, мне было два года, а когда умер отец или, если вам угодно, отчим, мне исполнилось четыре. В один из дней сын хозяйки, иначе говоря, мой отец, побуждаемый неизвестно какими чувствами, кладет в карман нож и спешит в Кировакан. Он подстерегает моего отчима в темном переулке и, видя, что поблизости никого нет, убивает его. Предположим, он требовал передать ему меня, предъявил, так сказать, свои отцовские права. Я вынужден предполагать, а вам это, видимо, доподлинно известно. Мой отчим не согласился, и это дорого ему обошлось. Мать догадывалась или знала точно, кто преступник, но считала, что мужа все равно не вернешь, а назвать убийцу — значит, навсегда покрыть себя позором. Однако преступнику не с руки полагаться на стыдливость моей матери, и он уезжает куда-то на север. А потом к матери приходит хозяйка. Не знаю зачем, но приходит. Может быть, падает ей в ноги и умоляет на выдавать сына, может быть, раскаивается в том, что когда-то расстроила их свадьбу. Но так или иначе одна из моих фотографий попадает в руки моей хозяйки, или бабушки (если вам приятнее, когда я называю ее так). Проходят годы, душевная рана матери заживает, а может и нет, это ведомо только ей, я привыкаю расти без отца, моя хозяйка привыкает к одиночеству, а ее сын, то есть мой отец (вот уж это вам наверняка приятно слышать), — к жизни в далеких краях. И вот через двадцать с лишним лет я совершенно случайно снимаю комнату в этом доме (простите, в доме моего отца и бабушки) и по прихоти судьбы всплывает вся эта темная история. И если она — реальность, то становится совершенно естественным и понятным, что хозяйка (моя бабушка) повесила в комнате мою фотографию, а саму комнату превратила в нечто вроде исповедальни. В таком случае и остальные загадки получают вполне исчерпывающее объяснение.

Вы молчите, следовательно, эта сказка или эта истина (как вам будет угодно) за исключением, может быть, мелочей соответствует вашей версии. Я готов безоговорочно принять ее, но с таким условием: найдите одного, только одного человека, который подтвердит хотя бы четвертую часть ваших предположений. Сомневаюсь, что это возможно. Тогда докажите, что фотография, которую вы так демонстративно положили перед собой, — моя, что на ней изображен я.

Благодарю вас. Интересный снимок. Сколько ему тут, месяцев пять-шесть? Пожалуй, да. Но это не я. Собственно, откуда мне знать, я это или кто-то другой, ведь я никогда не видел себя в таком возрасте. Поверьте, я не уничтожал снимков. Если вам трудно предположить, что их никогда и не было, почему вы не допускаете мысли, что их порвала мать? Неужели мое стремление проникнуть в тайну было сильнее, чем ее желание держать меня подальше от запертой комнаты, а следовательно, и от фотографии? Но во всяком случае она уничтожила снимки Давно, по-видимому, еще в то время, когда один из них попал к хозяйке. Мать убила сразу двух зайцев: лишила возможности сравнить эту фотографию с другими не только меня, но и вас, и я не знаю, кто из нас двоих больше чувствует себя обманутым.

Одно мне непонятно: какую цель вы преследуете? Хотите обвинить меня в преступлении или, наоборот, с моей помощью найти преступников? Может быть, вы распутываете весь этот клубок, чтобы предупредить грозящую мне опасность, — все-таки ключ, предвестник смерти, в конце концов появился у меня, и я, подобно другим, поддался искушению и, как вы считаете, вошел в запертую комнату. Может быть, ни то и ни другое, а просто вы, движимый чувством сострадания, решили любой ценой найти мне нового отца?

В таком случае, вот что я вам расскажу. Из четырехлетнего возраста вряд ли возможно вынести больше одного-двух воспоминаний. Я запомнил два эпизода. Отец, держа меня за руку, вышел со мной на прогулку. Смутно помню кустарник, видимо, мы пришли в парк. Была зима, потому что хотя снега я и не помню, на кустах не было листьев. Мы шагали по длинной аллее. Очевидно, она была параллельна какой-то улице: все время слева от меня тянулась высокая металлическая ограда. В аллее отец отпустил мою руку, это я хорошо помню, и теперь шел чуточку впереди. Потом уже я шел впереди, а он — сзади. И вот он окликнул меня, я оглянулся и увидел его стоящим у куста. «Иди сюда, — подозвал меня отец, — иди посмотри, что я нашел». На темных ветках кустарника, помню, как сейчас, белел маленький квадратный кусочек сахара. «Этот куст, — говорит отец, — дарит сахар всем послушным детям». Впрочем, что это со мной, ну, конечно, я хорошо помню и снег! Сахар выпал из моей руки и упал в снег, такой же белый, как сахар, и вот я ищу его, не нахожу и начинаю плакать. «Если ты не будешь плакать, — говорит отец, — я скажу Бодолу, он принесет еще сахару». Так звали нашу собаку, вернее, собаки не было, было только имя, которое мы ей заранее придумали. «Бодол, Бодол, — кричу я, — принеси сахар, я уже не плачу!» — «Ну-ка, посмотри туда, — говорит отец, — может быть, Бодол там?» Я оборачиваюсь, но ничего не вижу. «Нет, нет, — говорит отец, — он пришел вот с этой стороны, смотри». Я снова оборачиваюсь, и оказывается, Бодол уже принес сахар: белый квадратик покачивается на коричневых ветках... Помню аллею. Она была длинной-длинной, с деревьями и кустами по одну сторону и с металлической оградой по другую. Мы шагали по аллее, отец — впереди, я — сзади, потом я бежал, обгоняя отца, и слышал за спиной его голос: «Иди-ка сюда, смотри, что я нашел в кустах».

Помню наш дом. Собственно, он есть и сейчас, но я помню в нашем доме отца, как он стоял рядом с моей кроватью. Нет, пожалуй, и у нашего дома был тогда совершенно другой запах — запах отца. Наверное, я не хотел спать или боялся оставаться в комнате один. Он сидел рядом и читал под светом лампы. Я говорю о лампе, потому что отец читал, а лицо его оставалось в тени. Значит, свет лампы падал только на книгу. Борясь с дремотой, я то закрывал, то открывал глаза, и казалось, что отец мне снится. И сейчас я вспоминаю его именно так:

он сидит у моей кровати и держит в руках книгу, свет падает на книгу, а лицо отца остается в тени.

Я хочу понять, какова ваша цель. Вы хотите найти моего отца? Но как вы собираетесь это сделать? Скажите, если не секрет. Удивите меня, ошеломите новой неожиданностью. Мой отец, пусть даже я не был его сыном, не оставил вам для этого ни малейшей возможности. Благодаря его дальновидности (если можно назвать дальновидностью умение быть человеком) вы обречены на неудачу, и я могу увести вас в любую сторону, в какую захочу. Могу сказать, что сын хозяйки, стоя на коленях, умолял меня: «Сын мой, прости!..» Или что перед смертью он обо всем мне рассказал. Может быть, он сделал это. Может быть, нет. Гадайте, если хотите. То же могу сказать о хозяйке. И о матери. Вот, пожалуйста: на автовокзале она мне во всем призналась. Могу сказать больше: я был не родным, а всего лишь приемным сыном матери. Верите? Нет, конечно, но и доказать обратное не сможете. Так неужели, найдя моего настоящего отца, вы дадите мне больше, чем дают эти два маленьких воспоминания о моем «ненастоящем» отце?

К чему же все это? Ах да, вы считаете, что я сыграл решающую роль во всех трех смертях! Пусть так.

Вы увлекаетесь литературой? Хочу сказать, любите ли книги? Тогда вы поймете меня. Представьте, что вы прочитали хвалебную рецензию на какую-то книгу. Спустя некоторое время на глаза вам попадается другая рецензия, где ту же самую вещь ругают в пух и прах. Вы в растерянности. Совсем недавно вы считали, что книга хороша, а сейчас уже сомневаетесь в этом. То есть вам было известно о книге очень мало, но вам казалось, что вы знаете о ней почти все, а теперь вам известно гораздо больше — и вместе с тем ничего или почти ничего. Выход один: не веря рецензиям, найти и прочитать книгу и уж тогда или присоединиться к мнению одного из рецензентов, или стать на третью, собственную точку зрения.

Простите, но вы точь-в-точь в таком положении. Какое-то время я был в ваших глазах жертвой, потом обстоятельства изменились и вы стали видеть во мне преступника, а сейчас мечетесь между двумя совершенно разными предположениями. Я покривлю душой, сказав, что вы не обращались к первоисточнику, то есть не пытались узнать истину у меня, но, к сожалению, я не книга, а живой человек, который в данную минуту говорит одно, а в следующую—другое.

Но напрасно вы думаете, что я хочу запутать вас, сбить со следа. Беда в том, что я вовсе не первоисточник. Наши с вами роли почти одинаковы. Я в таком же положении, что и вы. У меня тоже было недавно вполне определенное мнение об этом деле. Потом возникло совершенно другое. Так что сомнения терзают меня гораздо раньше, чем вас. В результате я и пришел к вам. А вы питаете надежду услышать от меня то, что я хотел услышать от вас.

Казалось бы, для пользы дела я должен поспешить поделиться с вами своим мнением, как делятся впечатлениями после просмотра нового фильма или спектакля. Но это ничего не даст. И не потому, что я говорю неправду (хотя и это не исключено). Есть другая опасность. Поверяя вам свои подозрения и слыша ваши комментарии по поводу этих подозрений, я могу укрепиться в их беспочвенности, а вы, наоборот, превратите свои подозрения в уверенность. И вряд ли мне тогда удастся привести достаточно веские доказательства (ведь мне, как и вам, не хватает доказательств), чтобы поколебать логическую крепость, воздвигнутую вами не без моей помощи.

Я сказал, что наши роли сейчас почти одинаковы, и я в таком же положении, что и вы. Это в самом деле так, с маленькой, но существенной оговоркой: я все же знаю больше, чем вы. Но моя осведомленность, как ни странно, дает преимущество не мне, а вам. Согласитесь, трудно, если не сказать невозможно, победить в споре человека, знающего о предмете спора очень и очень мало. Чем ограниченнее его знания в данной области, тем меньше у него возможности сделать глубокий и всесторонний анализ. Вам известна какая-то одна точка зрения—и вы спокойны, независимо от того, верна она или нет, но если вы знаете десяток точек зрения по одному и тому же делу, вы будете мучиться, ища и не находя единственно правильной. Вам известен один факт, мне—десяток, и я не уверен в том, что эти мои десять фактов, мешая и противореча друг другу, не сложат оружия перед вашим одним. Короче говоря, я не хочу оказывать себе медвежьей услуги.

Кроме того, вы относитесь ко мне с предубеждением. В том смысле, что давно создали свою модель истины. Да, да, модель, которая, может быть, соответствует действительности, а может быть, далека от нее. Все, что слышите от меня, вы сравниваете со своей моделью. Соответствует ей—с радостью принимаете, противоречит—отвергаете, не задумываясь. Предположим, что-то из сказанного мной совпадает с вашей моделью. Достигли вы чего-нибудь? Внешне—да, а на самом деле—то ли да, то ли нет. Вот вам пример. Согласно вашей модели, на этом снимке изображен я. Когда я это отрицаю (то есть говорю правду), ваша модель молчит, когда же я допускаю такую мысль (то есть лгу), ваша модель оживает. Вы стремитесь быть справедливым и беспристрастным, но не можете, потому что истину хотите сделать похожей на свою модель. В этих условиях, давая показания, я вынужден проявлять максимальную осторожность.

Я уже сказал, что пришел к вам не с признанием. И тем более не с обвинением. Я пришел узнать правду. Вернее, это было целью моего первого прихода к вам. А сегодня я хочу совершенно другого—чтобы вы не говорили мне правды. Да, да, пусть вас это не удивляет, но сегодня моя единственная н конечная цель—не знать ничего. Я не хочу знать, что было в запертой комнате—фотография или какая-то другая вещь, кем были моя хозяйка н ее сын и какое отношение имели они к матери. Если б это было возможно, я вычеркнул бы из памяти последний год жизни, чтобы никогда не вспоминать дом, в котором снимал комнату, чтобы знать об этой истории не больше, чем живущий на другом конце планеты слепой, глухой и немой человек. Я говорю это совершенно искренне, совершенно серьезно, ибо хорошо все взвесил и прикинул, ведь я думал об этом целую неделю, все дин напролет. Я допустил непростительную ошибку, нет, нет, не тем, что явился к вам, а тем, что пытался докопаться до сути. Прошу вас, будьте снисходительны, если я несправедлив по отношению к вам, ведь в вашем лице я вижу соперника, стремящегося всеми силами воспрепятствовать моему намерению. Будьте снисходительны, если чувствуете, что порой я не могу скрыть ненависти. Поверьте, я ненавижу не лично вас, а ваше желание узнать правду, несмотря на то, что сам навязал вам эту историю. Но прошедшая неделя развела наши пути. В то время, как вы распутывали клубок, я, напротив, спешно его сматывал. Я благодарен провидению, вовремя остановившему меня, заставившему вернуться с полдороги. И я возвращаюсь, стирая следы, разрушая то, что успел воздвигнуть, исправляя то, что успел испортить, стремясь поставить все на прежние места, привести в первоначальный вид если не для себя, то хотя бы для постороннего глаза. Любой ценой я хотел узнать правду, а сегодня пришел просить вас о том, чтобы вы зарыли ее поглубже. Я ждал вашей помощи, а теперь намерен помешать вам. Помешать, объяснив в то же время, почему я не хочу знать правды.

Вот этот снимок. Вы обратили внимание, что вообще детские лица имеют одно характерное свойство: они представляют собой как бы прообраз будущего лица, нечто вроде сырого материала, из которого оно впоследствии формируется. Предположим, что впервые вы сфотографировались в десятилетнем возрасте или потеряли свои ранние снимки, короче говоря, не представляете, как вы выглядели в два-три года. И вот случайно находите снимок или его находят и дают вам, говоря, что на нем изображены вы. Вряд ли вы усомнитесь в этом, потому что знаете: похожий на пуговку нос через несколько лет вырастет, круглое личико удлинится, пухлые губы станут тоньше, а подбородок, которого сейчас почти нет, появится. Можете убедиться, у нас с вами довольно внушительные челюсти, а здесь они отсутствуют. Обратите внимание еще на то, что далеко не просто определить, мальчик это или девочка. Хочу сказать, снимок можно легко навязать не только первому встречному мужчине, но и любой женщине, которым не с чем его сравнить. Между прочим, разрез глаз и форма лба ребенка, хотя и должны были измениться с годами, все же больше подходят вам, чем мне. Не беспокойтесь, я вовсе не намекаю, что вы принесли свой ранний снимок и хотите расставить мне ловушку, просто к слову пришлось.

Конечно, вы можете дать эту фотографию какому-нибудь антропологу и тот после длительного и скрупулезного изучения придет к выводу, что именно этот курносый носик, учитывая строение костей и мышц, превратился в мой теперешний нос, что этот узенький детский лоб стал впоследствии моим широким лбом, и так далее и тому подобное, и может статься, он действительно докажет, что это я, а не кто другой.

Но тут-то мы и подходим к главному: нужно ли это делать? Какова роль снимка? По-вашему, он является прямой уликой. Согласен. Но против кого: хозяйки, ее сына, моей матери или меня? Если б вы были убеждены, что он свидетельствует против меня, и могли это доказать, поверьте, я не стал бы особенно тревожиться. Но я подозреваю, что вы хотите использовать снимок против остальных троих. Пусть не покажется странным, что, забыв о себе, я пекусь о других, которым к тому же ничто не грозит, ибо они мертвы. Все объясняется просто: копаясь в их прошлом, вы можете доискаться истины, а это не входит в мои планы.

Вы прекрасно знаете, что мне невозможно предъявить обвинения. Факт остается фактом: из трех участников этой трагедии двое умерли естественной смертью, а моя мать — в результате несчастного случая. Но если я бесперспективен как обвиняемый, зато, по-вашему, весьма ценен как свидетель. И вы, естественно, не хотите от меня отказаться, потому что я, рассказавший вам историю о ключе, сам могу стать ключом, может быть, единственным ключом ко всем загадкам.

Короче говоря, язык мой — враг мой. Но я могу обуздать его. Вы хотите выяснить, какая родственная связь существовала между моей матерью с одной стороны и хозяйкой и ее сыном — с другой? Я отрицаю какую-либо связь между ними. Ее нет. Может быть, и есть, но мне она неизвестна. Может быть, известна, но я не скажу. Может быть, она неизвестна мне потому, что ее нет.

Вполне возможно, что эта связь для вас уже не секрет и вы хотите лишь моего подтверждения. Я этого не сделаю. Потому что если о чем-то знаешь ты один, это все равно что ты ничего не знаешь. Истина не может существовать только для одного человека, собственно, может, но тогда она еще не истина. Она должна принадлежать многим, по меньшей мере, двоим, чтобы иметь право называться истиной.

Я хочу еще раз задать вам вопрос: какую цель вы преследуете? Хотите воссоздать мое генеалогическое древо? Найти моего отца и деда? Покорнейше благодарю. Не вижу в этом необходимости. У меня была мать, был отец, о котором я вам рассказал. Я шагал с ним по аллее парка, он находил в кустах сахар и давал его мне, он садился у моей кровати, чтобы я спокойно засыпал. Вы хотите отнять его у меня, а взамен дать что-то другое? Что же вы дадите взамен? Вы уверены, что можете дать хотя бы половину, хотя бы четверть того, что дают мне эти воспоминания? Они живут во мне больше двадцати лет, они впитались в мою кровь, в клеточки моего мозга. Они — часть меня самого, нерасторжимая часть. Ваш долг и обязанность — раскрывать преступления, карать виновных, защищать справедливость, но у вас нет морального нрава топтать при этом святыни подзащитного.

Именно это я имел в виду, говоря, что истина лишь тогда становится истиной, когда принадлежит не одному, а многим. Может быть, я знаю, кем были хозяйка и ее сын, но не хочу, чтобы об этом знали и вы. Может быть, вы знаете, кто они, в таком случае, прошу вас, не говорите мне ничего. Думаю, что вы поняли меня: я не должен знать правду.

Упаси меня боже, как сказала бы хозяйка, приписывать какие-либо преступления ей или ее сыну, или тем более моей матери. Но они не могли умереть один за другим без всякой причины. Нам обоим давно понятно, что поводом послужил я. А что послужило причиной?

По-моему, причиной был этот снимок, независимо от того, кто на нем изображен. Вы, видимо, обратили внимание, что это очень странный снимок. Обычно мы легко отличаем фотографии двадцатых годов от фотографий сороковых или шестидесятых годов. А в данном случае это сделать невозможно. Даже одежда ребенка ставит в тупик. Так одеть его могли и в начале века, и в тридцатые годы, и в наши дни. Знаете, отчего так получилось? Тут фотограф выступил в роли художника. Он добивался не внешней похожести, а типизации. Что же наиболее типично, характерно для детского лица? Лицо ребенка, кем бы он потом ни стал — поэтом или убийцей, — в этом возрасте всегда невинно. Да, да, невинно. Это и есть глазное, это и есть искомая нами причина. Попробую пояснить. Разве вымазанный в грязи человек способен заметить свою нечистоплотность, если его окружает четыре миллиарда таких же грязнуль? Никогда. Наоборот, опрятно одетый человек среди этих четырех миллиардов почувствует себя белой вороной и поспешит вываляться в грязи, чтобы ничем не отличаться от других. Входившие в запертую комнату видели этот снимок, оставались с глазу на глаз с этой невинностью. И терзались чувством своей вины. Я не знаю, какие грехи на совести у матери, хозяйки и ее сына, но, несомненно, стоя перед этой фотографией, они чувствовали себя преступниками. Это все» го лишь предположение, а не вывод, но мне кажется, верное предположение. Перед безграничной чистотой и невинностью этого ребенка они чувствовали себя погрязшими в грехах и, поскольку их окружали честные люди, казнились мыслью, что они изгои, и не могли найти утешения до самой смерти.

Я виноват перед ними. Пока меня не было, они еще могли сопротивляться желанию войти в комнату. До моего прихода была комната, была фотография, но не было ключа. Мой приход послужил толчком к тому, чтобы ключ нашелся. Полчаса назад вы, обращаясь к товарищу лейтенанту, сказали: «Те трое были честнее, этот человек остался цел и невредим даже после того, как вошел в комнату». Так вы сказали полчаса назад, сейчас, я уверен, думаете иначе. Я не входил в запертую комнату, но остался бы жив и в том случае, если бы вошел. Да, ключ оказался в моем столе, но я тут же принес и сдал его вам. Потому что комната принадлежит не мне.

Говорите, это не объяснение?

Это единственное и верное объяснение.

Вы считаете, что появление ключа то у одного, то у другого остается загадкой? Ничего подобного. Ключ был ключом в прямом и переносном смысле. Он отпирал память и совесть человека. Комната была комнатой в прямом и переносном смысле, она была памятью и совестью. Отыскав ключ, заглянув в глубины своих душ, эти люди, к сожалению, нашли печальный конец.

Они виноваты передо мной, но я не могу их судить, у меня нет на это морального права. Напротив, я благодарен им и не знаю, чем смогу отплатить за их великодушие. Странно звучит? Для вас, но не для меня, целую неделю ломавшего голову над этой историей. Я понял, что они пожертвовали собой не во имя какой-то туманной цели, а ради меня, ради моего будущего. То, что они тщательно скрывали, помешало бы (в случае огласки) не им, а прежде всего мне. Чем же? Тем, что навсегда лишило бы меня покоя. Они не хотели, чтобы их грехи легли на мои плечи тяжким бременем. И во имя этого не остановились ни перед чем.

Они достигли своей цели, и я вовремя спохватился, вовремя вернулся с полпути. Я благодарен им, мне искренне жаль, что для искупления своей вины они выбрали смерть, но меня утешает мысль, что их желание сохранить все в тайне от меня в конце концов (несмотря на созданные мной дополнительные сложности) осуществилось.

Да, я не был в этой комнате. Для меня этот ключ — обыкновенный ключ от обыкновенной комнаты, иначе я не принес бы его вам. А ключ от собственной души рано или поздно попадает в руки каждого человека, и тогда он приближается к своей душе — к двери своей запертой комнаты. Но когда это случится и чем кончится, никто не может знать. Ясно только, что это будет другая комната и другой ключ.

Да, я тоже считаю, что нашу беседу можно закончить. Если завтра запертая комната исчезнет из дома моей бывшей хозяйки или вы вдруг объявите, что ключ от нее бесследно пропал, мы не должны этому удивляться. Честно говоря, я не исключаю такой возможности, потому что они до конца выполнили свою роль. Что же касается снимка, то он обязательно останется. Он — одновременно и наше несчастье, и в определенном смысле наше богатство. Вы согласны? Такие снимки будут всегда.

Перевод АЛЬБЕРТА НАЛБАНДЯНА

 

Дополнительная информация:

Источник: Сборник повестей и рассказов “Какая ты, Армения?” Москва, "Известия", 1989.

Предоставлено: Ирина Минасян
Отсканировано: Ирина Минасян
Распознавание: Ирина Минасян
Корректирование: Ирина Минасян

См. также:

Повесть З. Балаяна "Следственный эксперимент"

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice