ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Левон Хечоян

ОБМЕН

Не спали всю ночь. Плотники из деревни с помощниками до рассвета уныло тюкали топорами: сколачивали два гроба. Работали молча, еще с вечера обговорили, кому что делать.

Рассвет потеснил темноту, и было особенно стыло, когда из клочковатого тумана, стуча сапогами, появился пожилой человек. Зябко жавшихся к стене сарая парней с сигаретами в зубах он спросил бодрым голосом:

— Как настроение?

— Хорошее.

Старик потоптался на месте.

— А рассказать, какой случай произошел этой ночью?

— Расскажи.

— Ну, значит, у одного человека в нашей деревне есть баран. Породистый такой. И до того хорошо свое мужское дело знает, что вся деревня у этого человека барана одалживает. Так вот, вчера вечером Бейбут, так его зовут, спустился со своей горы, договорился с хозяином и увел барана. Бейбута знаете? Нет? Молчит вечно, да и в деревне редко бывает. Утром Бейбут вернул барана назад. И принес хозяину две пары носков да пару платков носовых. Сказал: «Это подарки нашему зятю». Заслужил, стало быть...

Парни молчали. Старик огорчился.

— Я вам, между прочим, все как было рассказал. А подарки своими глазами видел.

Парни улыбнулись. Старик заторопился.

— Ладно, я пошел. Заканчивайте свои дела. Да, вот еще что. Сегодня утром должен был выпасть снег. А я представил, как тяжело вам будет идти. Слякоть, глина к сапогам прилипает. И сказал: «Не надо, чтобы сегодня снег шел. Ребятам дела серьезные предстоят. А уж завтра будь что будет». Видите, снег и не выпал. Ну, так я пойду.

Никто не ответил. Прошло еще какое-то время. Наконец наш командир посмотрел на часы и сказал им по рации: «Мы идем». Переводчик выслушал их ответ и объяснил: «Они тоже идут».

Стало совсем светло. Деревенские вышли проводить нас. Мы знали: теперь они будут ждать нашего возвращения. Мы прошли мимо женщин, прижавших платки к глазам, притихших мальчишек, мимо молчаливых домов и фруктовых садов. Шли и шли. И вот уже позади остался тоннель из черных хребтов и долина вдоль реки. Наконец друг за другом спустились вниз. Следом ехал наш «уазик».

Командир поднес к глазам бинокль: «Они тоже с «УАЗом».

За дорогой вдоль виноградников, по которой мы шли, следили их снайперы, спрятавшиеся в горах справа. Под холодным враждебным прицелом дорога не показалась нам короткой. В виноградной лозе через равные паузы, словно по часам, кричала какая-то птица.

В горах слева затаились наши снайперы и пулеметчики. Они держали под контролем идущих на встречу с их стороны. И тем это было известно тоже.

Шагающий впереди меня человек оглянулся и попросил воды. Я удивился: на ремне у него висела такая же, как у меня, фляжка.

— Посмотри-ка, — заговорил он, — какое солнце! Мог ты представить, что день окажется таким теплым?

Когда этот человек возвращался из отряда домой «на передых», он усаживался за письменный стол и продолжал писать свои рассказы и романы. Все его так и звали: Писатель.

Я ничего не ответил. На душе было пусто и тревожно. Писателя же молчание явно тяготило. Отдавая фляжку, он спросил:

— Ты знаешь, кто тот старик, который утром, когда мы стояли у стены, рассказывал про барана-зятя?

— Нет.

— Он отец парня, что у них в плену. Взял его маленького из детдома. Усыновил, вырастил. Хотел, видно, приподнять наш боевой дух перед этой дорогой. Что будет?..

Говорить не хотелось. Думалось о том, что должно произойти. А Писатель не мог остановиться.

— Заметь, пророчества старика о погоде оказались верными. Я убежден, он и вправду умеет разговаривать с небесами. Мог бы, мать его, и бутылку водки принести...

Такие выражения, как «приподнять боевой дух», «пророчества о погоде», «разговаривать с небесами». Писатель употребляет то и дело. Тут во мне рождается желание врезать ему ногой. Недавно прямо на позиции он залез на скалу и заорал во все горло:

— Эй, эй, эй!..

Я поинтересовался, чего это он с самого утра орет, словно ишак.

— В этой стране, — важно изрек он, — я — пограничная колючая проволока. Кричу, чтобы люди внизу могли спокойно спать.

Мне смешно стало:

— Я думал, ты по глупости, а оказывается, у тебя государственные заботы. Да будь у них мозги и сноровка, показали бы тебе мирный сон!

В последнем бою среди пленных оказалась девушка-мусульманка. Мы отошли в лес и развели там костер. Девушка плакала, плакала, и скоро рукава, которыми она вытирала слезы, стали совсем мокрыми. Неожиданно раздался громкий треск — видимо, под тяжестью мокрого снега обломилась и рухнула сосновая лапа.

Девушка испуганно закричала и сквозь толпу парней кинулась к Писателю.

— Делайте, что хотите, только не бросайте меня в огонь!

Переводчик пояснил: «Девушка говорит, что их вера запрещает им смерть от огня».

Писатель разозлился на девушку и закричал, чтобы она сейчас же от него отошла. Парни посмеивались, да не нужна, мол, нам такая, которую даже свои отдать могут.

Девушка из того, что мы говорили, не понимала ни слова. Но почему-то ей казалось, что только Писатель может стать ее заступником. И он, похоже, это тоже понимал. Потому и закричал парням:

— Не трогайте eе! Нечего развлекаться. Отпустите ее, и все!

Но ребята вдруг стали серьезными.

— Вспомни-ка Масо из нашего отряда. Он возле тебя сколько дней провел. Забыл, как они с ним обошлись?

— Знаете, что самое ужасное может сотворить с нами враг? Заразить нас своим мертвечинным духом.

Сказано было замысловато, но ребята его поняли. Я тоже понял. И во мне опять поднялось острое желание двинуть его ногой.

Писатель подошел к девушке, все еще плачущей, и положил ей руку на плечо, явно желая приободрить:

— Терпи! Терпи. Теперь тебе придется проявить большое терпение.

Девушка что-то горячо заговорила в ответ. Переводчик перевел: «Если повезет и я вернусь домой, не знаю, как смогу жить после всех страхов, которые мне пришлось перенести».

Писатель возмутился:

— За что это ты нас укоряешь, интересно? Поселишься в деревне у старика, который по ночам с небом разговаривает. У него год назад сына ваши увели. Узнаешь, каково жить, когда целый день не с кем дома словом обмолвиться.

Мы загасили огонь снегом и спросили Писателя, почему это он с ней как со своей разговаривает?

Он громко объявил:

— Да потому, что нет во мне к ней ненависти. Жаль ее, и все тут!

Вспомнились мне эти его слова сегодня ночью, когда плотники до утра тюкали топорами, сколачивая гробы, а ближе к рассвету в тишине раздалось два выстрела, и шакалы за деревней зарыдали и захохотали одновременно. И Писатель, нервный, встревоженный, неожиданно пожаловался:

— Четвертую ночь забываю перед сном прочесть «Отче наш»...

На их стороне появились люди. Командир еще раз поднес к глазам бинокль.

— У деревни собралось много родственников. Ждут пленных.

Два дня назад мы передали им фамилии и номера личных удостоверений пленных, которые были у нас, назначили день обмена. Чтобы не сомневались, что пленные живы, предложили им по рации поговорить со своими родственниками. Поговорили. Те, оттуда, сказали: «Это правда наши».

Командир напомнил:

— Есть третий пленный — девушка.

Они сказали:

— Третий нам не нужен.

У командира на лбу выступили капли пота.

— Но девушке всего двадцать один год.

— Даже если бы было десять лет.

Потом дали микрофон тем, что у них в плену. Старик с нашей стороны обрадовался:

— Да, это мой Тигуш, — и обратился к сыну: — Не беспокойся, сынок, будет тепло! Увидишь, послезавтра снега не будет. Он должен был пойти, но я сказал: «Не надо!» — И, что-то вспомнив, попросил: — А ну-ка, скажи «Ваграм бидза». — Засмеялся и пояснил: — Так и не научился правильно произносить — Ваграм. Нашего соседа Ваграма называл Вайрамом. Ну, точно, это он!

Старик кашлянул, словно в горле что-то мешало, погладил длинную седую бороду, нажал на рычаг передатчика и повторил:

— Так вот, снег не пойдет, и еще птица будет петь в кустах. Знай это, сынок!

Торопливо докурив, мы двинулись навстречу друг другу, спотыкаясь на колдобинах и перепрыгивая через ямы. Поздоровались. Встали напротив. Думали об одном: «Если бы и мы и они могли вспахать свои поля. Деревенским-то тоже жить надо!» Мы хорошо понимали друг друга.

Командиры вынули из планшеток карты, сделали пометки красными карандашами, посуровели.

— Давайте обмениваться пленными.

Они вынесли из своего «уазика» два гроба, мы — из своего. При этом смотрели не на гробы и не в землю. Мы смотрели друг на друга. На груди обоих командиров висели радиопередатчики. В горах — слева и справа — напряженно ждали, какую команду им подадут.

Крестьянин из деревни, который знал пленных и потому пошел вместе с нами, приподнял крышки гробов, посмотрел и кивнул: «Да, наши».

Стоящий с ним рядом врач приложил ладонь к ране под мышкой умершего, провел рукой по худым ребрам, сказал:

— И двух часов нет, как его расстреляли. Они обманули нас, а мы — их.

Двинулись назад. В виноградной лозе по-прежнему кричала птица. Интервалы четкие, словно по часам.

Я спросил у крестьянина:

— Что за птица кричит? Хочу запомнить ее голос. Не сова?

— Сова, кто же еще. Она не из тех, что улетают в теплые края.

Стояла зима. Но действительно был солнечный день, и непонятно, какая pтица еще долго кричала нам вслед.


Перевод Галины Петровой

Дополнительная информация:

Источник: Журнал «Дружба Народов»
Предоставлено: Левон Хечоян
Отсканировано: Ирина Минасян
Распознавание: Анна Вртанесян
Корректирование: Анна Вртанесян

Публикуется с разрешения автора. © Левон Хечоян.
Перепечатка и публикация без разрешения автора запрещается.

См. также:

Полная биография Левона Хечояна

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice