ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English
Левон Хечоян

ОЖИДАНИЕ

Моего деда Агабека судили в сельском клубе, а отец не знал, куда деваться от стыда.

Когда почтальон пришел к нам домой и сказал: «Аблакаты зовут», — мой дедушка Агабек еще завтракал, чистил яйцо. Они с почтальоном выпили по стаканчику домашней пшеничной водки, и мы вышли. Сельчане со стульями, козлами, неся на плечах все, на чем можно было сидеть, спешили в клуб. Над деревней висел резкий горьковатый запах паленых тряпок. Дедушка Агабек сказал: «У грузин беременные рожают». Он шел впереди. Мне и почтальону было видно его скрючившееся на обоих костылях длинное тело. Суд уже давно начался, а опоздавшие все шли и шли. Судья объявил, что получены новые дополнительные бумаги, обратился не к нам, ко мне и деду Агабеку, а к залу: «Пахнет гарью, видно, что-то горит». Обрадовавшись вопросу, зал рассказал судье о том, как грузины палят тряпки, чтобы отвести зло от рожениц, их забавляла возможность давать разъяснения несведущему судье. Дед Агабек бросил взгляд на дверь, отца не было. Я тоже хотел, чтобы пришел отец. Судья молвил: «Значит так, обвиняемый заявил однажды в деревне, что он герой, будто потерял ногу при обороне Сталинграда, а в другой раз будто при обороне Москвы, немец якобы сбоку выпустил по ноге очередь из автомата… Итак, документы, по-новому освещающие и это дело, и наш запрос, свидетельствуют о том, что нога обвиняемого захоронена в Берлине во дворе такого-то госпиталя и знаете почему — оказывается, ногу ему натерло сапогом…

Зал засмеялся.. Судья обратился не к нам, к деду Агабеку и ко мне, а к залу: «Что-то слишком резко пахнет горелым, курильщики, поменьше курите, не спалите друг друга».

Мы оба взглянули на дверь, хотели, чтобы пришел отец.

Мой дед Агабек пешком из нашей деревни дошел до Берлина и оставил там свою ногу. На одной ноге вернулся в деревню и объявил себя героем.

Зал смеялся.

То же самое он дома заявил моему отцу: «Не смогли уберечь мать, пока меня не было! Женюсь! С одной ногой я не могу надеяться на твою жену!» По этому поводу они часто спорили. Отец говорил: «В твоем-то возрасте, у тебя же невестка, внук есть, на всю деревню опозоримся». И добавлял, что глупо делить хозяйство на части.

В начале весны моего деда Агабека сажали на колхозного осла Кайцака, и тот, скользя на выскакивающих из-под копыт мелких камешках, съезжая на крупе, обдирая шкуру, за два часа привозил его на сельскую мельницу, находившуюся в глубине оврага. Дед сажал огород, следил за работой мельницы, молол крестьянам зерно, до осени в траве и колючках, растущих на мельничной крыше, забавлялся с женщинами, приезжавшими из окрестных сел крупу рушить, а затем опять осел Кайцак, обдирая колени и грудь, на коленях, на коленях поднимал его, зажавшего под мышками костыли, в деревню.

Судья спросил меня: «Свидетель, ты пионер?» «Да», — ответил я. «А знаешь, что нельзя давать ложные показания?» — «Классрук говорила, директор тоже сказал, что, если солгу, исключат из школы». Зал ждал, затаив дыхание… Мы тоже, я и дедушка Агабек, ждали отца…

Судья сказал: «Рассказывай все, как было». «…Я принес дедушке Агабеку на мельницу обед. Потом играл возле мельницы. Было жарко. Вдруг перестали стучать подковки, свисающие с рычага жернова. Колотушки замолкли. Жернов остановился. Надвинулась тень. Дедушка Агабек сказал: “Опять, наверно, дикие кабаны запруду разрыли, пойдем, посмотрим…”

Судья спросил: «А зачем было брать тебя?» «Я не могу оставаться один на мельнице, чертей боюсь, они там под водосточной трубой живут». Зал засмеялся. Я хотел, чтобы пришел отец, дед Агабек курил, понурив голову, зал тоже курил, я знал, что проникающий ко мне в нос едкий дым идет от дедушки Агабека и ему тоже хочется, чтобы пришел отец… «Мы поднялись довольно высоко. Я сказал дедушке Агабеку: “Смотри, там мул!” “В камнях лежит человек”, — ответил он. Человек хрипел, а мул поодаль, стоя на трех ногах, размахивал хвостом, среди камней валялся хурджин*, набитый деньгами. Дедушка Агабек сказал: “Мул взбесился, сбросил его”. Глаза у мула были крупные, черные. Мне было страшно. Он сказал: “Не бойся” — и присел на камень.
_______________________
* Хурджин — переметная сума.
______________________

Человек хрипел, глаза его наливались кровью. В зрачках мула и в реке дробилось его отражение. Река текла, но не уносила его, мул закрывал, открывал глаза, а человек был все тут. Изо рта у него текла кровь, он произнес: “Братец, я… я… помоги-и-и…” “Дед, мне страшно”, — сказал я. “Не бойся, — ответил он, — это турок. Ты же видел утром, как они погнали стадо овец в сторону Ахалциха продавать…” Человек цеплялся за маленькие камни, они скользили вместе с его руками, он не мог подняться, корчился среди щебня и валунов, извивался в черных глазах мула, в зеркале реки и не мог встать».

«Давай подождем», — сказал дед. «Пойдем, жарко», — ответил я. «Это же очень просто, не бойся, т а м я много смертей видел. Смотри, вон лягушка, она ж не боится. Взгляни на нее, вылезла из речки, сидит на камне и смотрит на нас… у, чтоб ты сдохла… Бояться нечего, надо просто терпеливо ждать».

Судья спросил: «Почему ж ты не плакал?» «Плакал». «А он?» — и судья указал пальцем на деда Агабека. «Он вынул из кармана орешки, сказал: отойди в сторонку, погрызи». Я не мог разжать зубы, ответил: «Забери орешки, уйдем». Он сказал: «Не бойся, с такой раной он долго не протянет, надо дождаться, чтобы лягушка с того камня в воду… я знаю, там я много смертей видел, хочешь расскажу, как мне ногу отрезали?» Я заплакал, а он говорит: «Хочешь, пойди полови змей среди тех камней, иди, я не рассержусь». «Не хочу, давай уйдем», — ответил я. Он сказал: «Глупыш, ведь у нас деньги заведутся, чего тебе стоит дождаться, чтобы лягушка с камня в воду спрыгнула, новый дом построим, не отделюсь я от твоего отца, не женюсь, главой семьи буду, отец станет у меня совета спрашивать. Мать твоя перестанет, подперев бока руками, кричать в лицо твоему отцу: “Ох, мочи нет больше терпеть этого одноногого старого хрыча”. Мы тоже начнем печь белый хлеб, соседи станут ходить к нам, хлеб в долг брать, не будут брезговать твоей грязной матерью, неряхой, и с нами станут считаться в деревне, приглашать на свадьбы, ты тоже, как и другие мальчишки, будешь с невестиного подноса монпансье таскать, отец будет танцевать, кидать шабаш*, бригадир Пантел побоится куражиться, не испугают его трудодни твоего отца, в зимнюю стужу не пошлют его на пастбища за оставшимся там сеном, а он, простыв, не сляжет в постель, месяцами мучаясь от задержки мочи, во время косовицы не погонят его в болота, а он, сраженный малярией и лихорадкой, не будет рвать на груди рубаху, показывая, где пожар тушить, купит себе белую рубашку, изберут его депутатом, а меня по распоряжению бригадира не посадят на осла Кайцака, чтобы целых два часа, натирая «гемаро», я спускался в овраг, а к зиме не забудут про меня, не бросят в опустевшем овраге, а я, взбесившись, не запью, я брошу пить, появится время, сидя во дворе нашего нового дома, буду тебе свистульки строгать, сказки рассказывать, расскажу, как мне ногу отняли… В дождливые ночи ты не будешь, дрожа от холода, с потускневшими глазами, сидеть в постели, держа таз, подумай, ведь если бы у нас были деньги, твой брат Сето не задохнулся бы в мгновение ока, как цыпленок. А твой отец не бегал бы вокруг дома с воплями: “Люди, помогите моему улыбчивому Сето, спасите его”. А люди не притворялись бы, будто не слышат, чтобы он, упаси Бог, денег не попросил взаймы… Кто в наше время от простуды уходит из этого теплого мира?.. Твой отец не бегал бы с воплями вокруг дома, в тифлисах и ереванах ногой распахивал бы двери профессоров… Говорят, в ленинградах сейчас такую ногу ставят, как настоящая. Приставил бы я себе ногу... Случайные люди на сельской площади не осмелятся больше хлопать по голове твоего пришибленного отца-маломерка, сердце мое перестанет разрываться от боли, подскочу, исхлестаю обидчика по лицу, отцу твоему защитой буду, опорой. Купим тебе машину, соблазнишь неряшливых вшивых дочерей Валода, повезешь их кататься, захочешь, остановишь машину, залезешь с ними в кусты. Я знаю, много видел на этом свете, поверь, с такими ранами он долго не протянет… ну что такое прыжок лягушки… не хочешь дождаться, чтобы она спрыгнула с камня в воду. Турок у меня на глазах мою мать Сону изнасиловал, я был совсем маленький, как ты… Как только камень остынет, лягушка не сможет усидеть на нем».
_____________________
* Шабаш — чаевые музыканту.
______________________

Жара спала. День угасал. Камень остывал. Лягушка все еще сидела на нем. Человек стонал, корчился среди окровавленных камней, отражаясь в черных глазах мула. Река текла, день клонился к закату, мул закрывал-открывал черные глаза… Мы ждали, чтобы лягушка спрыгнула с камня в воду, а она не спрыгивала, сидела и все глотала слюну. Я сказал: «Идем, дедушка…» «Не бойся, — ответил он, — хочешь расскажу, как мне ногу отняли? Ты слышал, как отрезают ногу герою? А может, пойдешь, сядешь на мула…» «Это его мул, не хочу», — сказал я.

«Почему же ты сам не ушел, ушел бы один», — спросил судья. «Ждал из-за лягушки, дедушка сказал, что после того, как лягушка проглотит слюну, она не сможет долго оставаться без воды… и еще я чертей боялся…»

Зал засмеялся.

Мы, я и дедушка, взглянули на дверь, хотели, чтобы пришел отец…

Судья молвил: «Пахнет гарью, осторожно, не спалите друг друга…» Зал ответил: «Грузины жгут тряпки, чтобы злых духов отогнать от беременных женщин».

«Взял бы и сам ушел в село», — сказал судья. «Лягушка не прыгала, а он боялся». — «Кто?» — «Мой дедушка, он без конца курил. Затем кончился день, жара спала, река ушла, не видно стало больше глаз мула, стемнело, и человек перестал дергаться, с открытыми глазами скорчившись среди камней. Похолодало. Дедушку стала бить лихорадка. Лягушка прыгнула в воду, среди камней пропищала мышка, волосы дедушки побелели…»

Зал хохотал, дед курил, судья спросил, смеясь: «А потом?» «А потом дедушка сказал, мол, видишь, как все просто, лягушки уже нет…» Мы взяли хурджин, а он и говорит мне: «Ничего не бойся, постарайся забыть про это, никогда в жизни не вспоминай, чтоб не трудно было жить, потерпи, как только придем на мельницу, расскажу тебе, как мне ногу отрезали…» Затем, стоя на одной ноге, он стал мочиться на дерево, башмаки, брюки, костыли…

Дедушка взглянул мне в глаза, в зале было не продохнуть, от едкого его табака у меня запершило в горле, затем мы оглянулись на дверь, хотели, чтобы пришел отец…

Перевод: Арус Агаронян

Дополнительная информация:

Источник: Журнал «Дружба Народов»

Публикуется с разрешения автора. © Левон Хечоян.
Перепечатка и публикация без разрешения автора запрещается.

См. также:

Полная биография Левона Хечояна

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice