ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Левон Хечоян

УЧИТЕЛЬ

Мы проехали километров двести на грузовике, оставалось чуть меньше четырехсот. Болели ребра и ломило тело. Не притормаживая, грузовик мчался по разрушенным мостам, развороченным дорогам, через сожженные деревни, хранящие едкий запах гари, мимо усталых беженцев, равнодушно отступающих в густой пыли к обочине дороги. Мы договорились в машину никого не брать: ни старика, ни ребенка. Нам показалось, что они слишком уж легко бросают родные дома. Так, на скорости, мы пролетели несколько перевалов.

Я не был командиром, но, первым заметив этого человека, постучал по кабине и остановил машину. Длинные худые ноги делали его похожим на птицу. Пустой рюкзак болтался на спине, и даже издали было заметно, как сильно он спешил. Я не был командиром, но попросил его показать документы.

- А почему нет разрешения на выезд?

Мы проезжали через отвоеванные территории, задерживаться было рискованно, да и водитель торопился.

Он ответил:

- Я учитель. Еду в Кисловодск. Сестра там умерла. Если этой ночью не вылечу в Кисловодск, опоздаю на похороны.

Ребята загалдели: “Врет! Пусть идет пешком!”

Вокруг были только выжженные холмы и густые тени. Конечно же, оставлять здесь никого не полагалось. И командир решил:

- Пусть садится!

Ребята опять зашумели: “Нет!”

Он долго и неловко забирался в кузов. Никто из нас не протянул ему руку, помочь. Наоборот, мы уселись так, чтобы не осталось места в передней части кузова. А один из лежащих повернулся и тяжелым солдатским ботинком пнул учителя по ноге. Он отошел, пристроился в дальнем конце, у борта. Резкий холодный ветер выметал из-под наших подстилок сухую перетертую солому и швырял ему в лицо. Мы знали, чем это обернется: у всех нас болели и слезились воспаленные глаза.

Жестом он попросил дать ему закурить. Никто на это не отозвался, только парень, сидящий возле кабины, выкрикнул ему с укором:

- Мы там у вас долго пробыли! А ты - совсем молодой - бросаешь все и бежишь! Как только доберемся до нашей территории, я спущу тебя из машины, будь то день или ночь!

Он повторил: “У меня в Кисловодске умерла сестра”.

Все заорали:

- Врешь! Трусы всегда выдумывают причины... Никакой ты не учитель! - И кто-то еще злобно добавил: “Подонок!”

Это услышали все. Он тоже. И больше ни за чем к нам не обращался. Один из лежащих поднялся, передвинулся в заднюю часть кузова и отодвинул ящик с боеприпасами, за которым учитель прятался от ветра. Ветер тут же остервенело накинулся на него. Мы видели, что на учителе нет ничего, кроме рубашки, а под нами лежали овчинные тулупы. Но мы и не подумали предложить ему тулуп. “Надо бы еще проверить его рюкзак, - пробурчал кто-то, не вставая, - может, какое украденное золотишко найдем. Вряд ли он в самом деле учитель”.

Возле ущелья между двумя скалами машина вдруг затормозила и остановилась. Мы напряглись: эти места имели худую славу. Водитель выскочил из кабины, с сердцем выругался и пояснил:

- Покрышка спустила. Хрен дальше поедешь! Придется колесо менять.

Бойцы с автоматами выпрыгнули из кузова, прикрыли машину со всех сторон. Шофер торопливо крутил колесо. Наш спутник, видно, совсем окоченевший, неуклюже переполз через борт. Спрыгнул, потоптался немного и уселся на камень напротив шофера, как раз на самое опасное место. Мы расположились за кустами в тени. Один из ребят заинтересовался:

- А что это он руку вверх поднял?

Другой навел бинокль и пояснил:

- А это он божью коровку на палец посадил. Играет с ней, поди. Замком разозлился:

- Надо пойти и врезать ему как следует! Мы тут каждую минуту рискуем! А он играет, понимаешь! Вот спущусь и всю обойму в него выпущу!

Деловитый Карэн снял сапог и тут же подобранным камнем застучал по каблуку, забивая гвоздь.

Командир обернулся: “Сейчас же надень сапог! Нашел место...” Замком улегся поудобнее, положил рядом автомат и, закинув руки за голову, уставился на солнце. Из его глаз скоро потекли слезы. Совсем еще молодой парень Арам заметил ехидно:

- Вы только посмотрите на нашего Гро, дал-таки ему сигарету.

Мы все лежали или сидели на земле. Не хотелось ни общаться, ни курить. Не было сил ни на любовь, ни на ненависть. Мы устали от тяжелого прямого солнца, от ветра -не утихающего сквозняка, от невнятных угроз застывшего ущелья и голых гор, от непроходящего чувства опасности.

Наконец, водитель тихонечко свистнул. Мы торопливо забрались в кузов. Он опять хотел примоститься возле нас, впереди. На этот раз его не назвали подонком, но сказано было примерно так: “Значит, все бросил и рванул куда подальше. Учитель не может быть таким. Ты просто трус”.

Один из ребят бросил другому спички. Но промахнулся, и коробок попал в лицо ему. Он молча вернулся на прежнее место. И все время, пока мы ехали, холодный ветер пробирал его насквозь, а соломенная пыль засыпала глаза. Наш врач сказал, вздохнув:

- Он явно болен, и холод может оказаться для него роковым.

Мы лежали, закрыв глаза. Могло показаться, что мы спим. И врач был вялый, сонный. Вчера рано утром их снайпер попал в нашего Мурада, а он не смог его спасти. С тех пор он говорил на редкость казенно.

- Это нехорошо, что он мерзнет. Могут начаться болевые приступы...

Вот так полусонные, ворочаясь на ноющих ребрах, мы ехали, ехали и добрались, наконец, до высокогорной зоны нашей территории. Стало особенно холодно. Машина притормозила у родника. Мы дружно вывалились из кузова. Повар-кладовщик, у которого давно кончились продукты, крикнул бодрым голосом:

- Сухари, стройся! Стройся, сухари! Один сухарь на двоих.

Семнадцать последних дней он объявлял одно и то же. В отместку мы дали ему похабное прозвище. Он делал вид, что ничего не слышал. Сухари уже изрядно нас достали. Хотелось хлеба, теплого, ароматного. Сухари жевались механически, при этом мы не испытывали даже насыщения.

Машина стояла в стороне. Мы оставили его там, возле нее. Услышав призывы повара, он спустился, подошел к нам, достал из рюкзака кусок хлеба, сказал виновато: “Два дня пешком шел... Вот все, что осталось”.

Гурген, одноклассник и друг погибшего Мурада, пнул его сзади и заорал:

- Забирай свой хлеб и уходи, мать твою!..

Мурад, которого мы не успели даже похоронить, был самым близким ему человеком. На остановке Мурад отправился было поискать для нас хлеба, а снайпер, тут как тут, выстрелил в него. Теперь стоит только возникнуть разговору о хлебе, с Гургеном творится черт-те что. Раз я сказал ему, что ругать хлеб - грех, он и меня обложил последними словами.

- Мое дело, - сказал, - буду материться, сколько моему сердцу угодно!..

Он стоял за машиной. Мы не видели его, но знали, что он там. Завком объявил:

- Пойду взгляну. Если о н помочился на покрышку - прибью! - И обернулся к командиру. - А ты мне ничего не говори понапрасну. Я его все равно прибью!

Темнело. Мы забрались в машину. О н, поставив ногу на колесо, жевал свой хлеб. Гурген крикнул из кузова:

- Тебе было сказано, при первой же остановке на нашей территории спустишься и пойдешь пешком!

Мы видели, как ему холодно, хотя лоб.и блестел от пота.

Он повторил свое: “Сестра умерла в Кисловодске...” Повесил рюкзак на плечо, собрался идти.

Самый высокий и сильный в отряде, Ашот, схватил его за воротник и потянул вверх, к нам. Он цеплялся руками за кузов, помогая изо всех сил. Ашот поднимал его небрежно, так что пуговицы на рубашке оказались оборванными. Подтянул, поставил, сказал грубо: “Давай на место и заткнись!”

Совсем стемнело. Мы молча улеглись вокруг гроба Мурада. Тяжелая дремота навалилась на нас. В конце кузова послышался то ли стон, то ли всхлип. Мы не видели е г о. На том месте, где он мог быть, проступало только темное пятно. Кто-то вдруг проснулся, заговорил.

- Доктор, - спросил, - там я о бабах ни разу даже не вспомнил, а сейчас вроде опять мужиком становлюсь. К чему бы это, а?

- На что у тебя голова? Подумай сам. Может, и она станет работать...

И снова почудился стон. Тот, проснувшийся, опять обратился к доктору:

- А почему вы решили, что для учителя опасен холод?

- Я вам только что объяснил. Сейчас у меня нет настроения разговаривать.

Спустилась темнота, и было не разобрать, кто именно встал, взял учителя за руку и уложил среди нас. Однако на том месте, где он сидел, по-прежнему темнело пятно. И было не понятно, в самом ли деле кто-то привел учителя, чтобы отогреть его, или черное пятно в кузове и есть учитель.

Перевод Галины Петровой

Дополнительная информация:

Источник: Журнал Армянский Вестник

Публикуется с разрешения автора. © Левон Хечоян.
Перепечатка и публикация без разрешения автора запрещается.

См. также:

Полная биография Левона Хечояна

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice