ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Левон Мириджанян

АРТАВАЗДОВСКИЕ МЕЛОДИИ


ПЕРВАЯ МЕЛОДИЯ

Вечерний час. Артавазд, царь Армении, царь царей, принимает актера Язона, прибывшего из Рима

А вот и я. Прости меня, Язон,
что ждать заставил. Есть тому причина
серьезная. Знай: Тир и Аполлон
мне помогли — и новая картина,
в ней сущность драмы всей, завершена.
Я написал ее единым духом.
Ты распознаешь безупречным слухом,
чем хороша и чем плоха она.
Я верю, что ты послан мне судьбой
и встретишь с пониманьем, а не с гневом,
что будем мы беседовать с тобой
в амфитеатре, под открытым небом,
а не в палатах царских. Там я царь.
А здесь, где дух парнасский в камне каждом,
себя я ощущаю Артаваздом,
то есть самим собой. А ну ударь
скорее в гонг — и пусть несут вино
и пищу. Впрочем, дай-ка сам ударю —
ведь то, что неприлично государю,
то Артавазду, мне, — разрешено.
Смотри, Язон, вино какое! Кровь
напоминая, кровь оно волнует,
как музыка. Жена меня ревнует
к прекрасным музам. За мою любовь
и за твою, Язон, поднимем чаши!
Я пью за то, что, волею судеб,
соединились в мире жизни наши,
что я с тобою преломляю хлеб.
Ты горд, что преломляешь хлеб с царем?
С царем царей, Язон! И все же, все же
мне имя Артавазд стократ дороже...
Язон, тебе оваций римских гром
привычен, знаю. Скоро с новой драмой
предстанешь ты перед народом, брат,
услышишь, как гремит вот этот самый,
сейчас пустой, ночной амфитеатр.
Представь: здесь — тысячи. И вышел ты — и смолкло
дыханье тысяч. В гулкой тишине
звучат стихи Гомера и Софокла,
знакомые моей родной стране
без мала два столетия уже.
Хочу, чтоб ты прочувствованным словом
народный дух к высотам поднял новым
и дал бы крепость новую душе
моей, Язон! Ведь я — верховный жрец,
здесь переходит власть в иную меру:
не тронув душу — не разбудишь веру.
А я — бужу. И это — мой венец.
По-дружески скажу тебе, Язон,
что в этой голове и в сердце этом
бушуют драмы. Трудно быть поэтом
в венце царя царей. Со всех сторон
грозят враги. О как я устаю
встречать послов и заключать союзы...
Трон требует меня всего. И музы
себе всю душу требуют мою...
Артист великий — ты меня поймешь,
ты, царь толпы, поймешь царя народа,
ведь власть суть долг, а значит, несвобода...
Вот — драма новая моя. Возьми — прочтешь
глазами. Я читать раздумал вслух,
разоткровенничался и разволновался...
Хочу, чтоб беспристрастным оставался
ты как читатель, если ты мне друг.
Здесь, во дворце, мне всякий льстить горазд.
С тобою откровенничал в беседе
не царь царей, как говорят соседи,
а драматург и друг твой Артавазд.
Спокойной ночи...


ВТОРАЯ МЕЛОДИЯ

Ночной час. Артавазд размышляет об обезглавленном триумвире Рима Крассе

Зачем меня вы разбудили, боги,
в глухой и темный, в страшный этот час?
Безмолвные небесные чертоги
безмолвных звезд полны. Умолк Аракс.
И даже сердце не слыхать в груди...
Вчера с царем парфянским я напился,
но не забылся, не развеселился.
А за окном, куда ни погляди,
от факелов полночный сумрак трясся
и ревом выражалось торжество
при виде в прах повергнутого Красса
и головы отрубленной его.
Гремела музыка. Парфянский царь плевал
на голову плешивую на блюде.
Я на людей глядел. И были люди
страшны, страшны. Глаза я закрывал,
но видел то же зрелище — лишь ярче,
и позабыть, боюсь, теперь нельзя
обрубок шеи той кровоточащий
и выпуклые мертвые глаза.
Парфяне обезглавили его.
Но я в уме, должно быть, повредился
в тот дикий миг, когда распорядился
ужасное устроить торжество.
Да, он злодей, чудовище. Но мы,
глумящиеся над кровавым прахом,
кто — мы? Я заглянул в себя со страхом
и не увидел света в бездне тьмы.
Ни искры пред духовными очьми,
ни звука в мире. Боги, боги! Жутко
и скучно мне!.. Я вслушивался чутко
в прекрасные движения души
своей — и с умиленьем изумлялся
добру в себе. Но — зверем оставался.
Заснуть! Когда мы спим — мы хороши...
Заснуть, заснуть! О боги, дайте мне
забвение во сне. Забвенья нету,
освобожденья нет царю-поэту,
тоскующему в мертвой тишине...


ТРЕТЬЯ МЕЛОДИЯ

Рассветный час, когда душа Артавазда светла и тиха

О солнце! Снова ты спасло меня!
И Арарат лучей твоих потоки
одели, будто в пурпур царской тоги.
Душа моя — как зеркало огня,
объявшего тебя, мой Арарат.
Вернулся слух. Душа звучать готова.
И, как бы грома дальнего раскат,
я слышу сердце собственное снова.
Всю жуть, что пережил в ночной тени,
я в песню превращу — и песня эта
зажжется над землей горою света,
твоим снегам заоблачным сродни.
По этой, духом созданной, горе,
по ней, о брат мой, в праздник Навасарда
струиться будут пламень и прохлада,
как по твоей вершине на заре.
Сквозь мрак невежества, сквозь тьму кровавых бед,
потом — сквозь сердце скорбное поэта
душа, возникшая из утреннего света,
проходит, сохраняя этот свет.
Все пережить — затем чтоб воплотить
жизнь — в слове. И в лучах зари багряных
родной народ мой, равный среди равных,
великий средь великих, будет жить.
И я останусь жить в его судьбе,
навеки осененной Араратом,
ибо ценил добытое в борьбе
с самим собой — пером, но не булатом...


ЧЕТВЕРТАЯ МЕЛОДИЯ

Вечерний час, когда склоны Арарата покрыты мглой и к Артавазду должны явиться послы

День пролетел как миг. Сгустилась мгла
в долине. С темных гор течет прохлада.
Сейчас придут послы. Вот ведь досада!
Нашлись слова, картина ожила,
перо мое летело, словно лодка,
которой управляю я так ловко,
сплавляясь по стремительной реке...
Сгустилась мгла. Сгустились мглою думы.
В их мгле сейчас глаза мои угрюмы,
и не перо теперь в моей руке,
а скипетр власти. Не стихи в ряды
выстраиваю — боевые рати.
А ведь меня, если сказать по правде,
в тоску вгоняют ратные труды.
Лишь через час появятся послы.
Есть целый час — да только что в нем толку?
Восторг, подобный вольному потоку,
перегорожен. В клубах грозной мглы
струится аромат садов цветущих,
бесплодный аромат — ведь в темных кущах
в час этот нету ни одной пчелы.
Закрыты на ночь ульи. И поэт
в очнувшемся царе до срока спрятан
с любовью первой, с милым детством рядом...
Царь — мрачен. У него сомненья нет,
что Ктесифон и Рим — его враги,
что дружбу предлагают, — равноценны
в коварстве, это ясно. Чьей измены
страшиться нужно больше?..
И круги
мысль делает, орлу подобно, чтобы,
увидев тайный замысел, стрелой
без промаха ударить...
Черной мглой
окутана долина.
Сколько злобы
на этом свете! О поэт, зарю
встречавший песней,
помоги царю!..


ПЯТАЯ МЕЛОДИЯ

В час вдохновения, когда Артавазд размышляет о своем отце

Все об отце написанное мной,
сколь ни пространно, кажется прологом.
Один Гомер, с его могучим слогом,
воспеть бы мог Тиграна. Он живой
необходим Истории. Она
куда как редко дух такой рождает,
чем человечество вознаграждает
за темные, пустые времена.
Я помню, как струился свет заката
по мудрому отцовскому челу...
Пусть дух мой уподобится орлу,
достигнет пусть вершины Арарата.
Дела заброшу, позабуду сон,
но драму об отце — такую драму,
чтоб встала вровень с древними по праву, —
создам! Скорей! Пока гостит Язон.
Он честен, смел. Мне кажется, я смог
расположить его к себе. Отправить
его я должен в Рим — и, что лукавить,
пошлю с ним драму. Уложусь ли в срок?
Март и апрель — два месяца всего.
Но я не отступлюсь — во имя цели,
чтоб сам Язон сыграл на Римской сцене
отца, каким запомнил я его!
Заставлю гордый Рим рукоплескать,
соединив две наших царских славы...
О боги! Как тщеславье обуздать?
Великий замысел, но помыслы — лукавы!
Пусть — так! Вам лучше всех известно, боги:
цари — лишь люди, что они грешны —
угодно вам. И вам посвящены
гайканских капищ пышные чертоги.
Своих царей приравнивая к вам,
мы, смертные, от сотворенья мира
для памяти творим ориентиры,
упорно противостоим векам.
Из их пластов, извергнувшись как магма,
великие предания горят.
И озаряют молнии Ваагна
ядро судьбы народной — Арарат...


ШЕСТАЯ МЕЛОДИЯ

В роковой час, когда Артавазд, плененный Антонием, ждет казни

О сколько раз, что рок неотвратим,
писал я, изменяя с музой — царству!..
Антоний с Клеопатрой? Или Рим
их подтолкнул к жестокому коварству?
В сенате были у меня враги,
прошедший год был смутным и тревожным,
однако все же Риму не с руки
так поступать с союзником надежным.
В союзнических обещаньях тверд
был мой отец. И я отцовский скипетр
не повернул противу Рима, горд
сыновней верностью. И вдруг — Египет,
темница, эти цепи? В чем же суть?
На первый взгляд, бессмыслица. Боятся,
что я могу до смысла докопаться,
тюремщики мои. Стесняет грудь
бессильный гнев. Цепей угрюмый звон
приводит в бешенство. Я так хотел досуга
и получил его в избытке... Друга
в Антонии я видел — ибо он
был от мечей парфянских мной спасен.
И не могу сдержать я горький смех,
вдруг вспомнивши отцово завещанье:
«Возьми за правило остерегаться тех,
кому ты оказал благодеянье!..».
Пусть гнев богов на голову твою
обрушится, Антоний! Впрочем, боги
у нас с тобою разные. Итоги
пора подвесть, я это сознаю.
Ты пьянствуешь, Антоний, в этот час,
и за столом с тобою — Клеопатра.
Мне кажется, она не виновата,
но помирить она не в силах нас.
Отец владел Египтом. Царь царей,
я принял скипетр из его ладоней.
Я пленник царской гордости своей,
и лишь потом я пленник твой, Антоний!..
Будь в смертный час со мною, Арамазд,
и сделай так, чтоб сын мой яснолицый
стал воином, как я. И он воздаст
Антонию с царицею сторицей!
Я вижу, как могучие полки
идут, взметая прах, долиной Нила!..
История! Ты драму сочинила —
лишь нету заключительной строки.
Так вот она: я вижу Арарат
в лучах зари, лицо мне ветер студит...
А в темноте — засовами гремят,
и занавес сейчас опущен будет...


СЕДЬМАЯ МЕЛОДИЯ

В предрассветный час, внезапно проснувшись, Клеопатра вспоминает

Страшный сон мне приснился. Корабль в темноте
машет порванным парусом, сдернутым с реи.
Разверзаются черные бездны в воде,
и на реях, шипя, извиваются змеи.
Тут бы в крик — только голос пропал у меня,
я цепляюсь за мачту — но пальцы немеют.
Не мигая, как только лишь змеи умеют,
заглянула в глаза мне, приблизясь, змея.
Все бушует вокруг, но — стоит тишина,
в тишине этой воет собака протяжно.
И змея не змеиным обличьем страшна,
нет, при виде змеи не бывает так страшно.
У нее, у змеи, человечьи глаза,
я их знаю, и что говорят они — знаю,
чтобы в них не глядеть, умереть я желаю,
но нельзя умереть, не глядеть в них нельзя...
Страшный сон. Только сон ли? На ложе лежу
в полусумраке раннем, с Антонием рядом.
Но опять возникает, лишь веки смежу,
этот пристальный змей с человеческим взглядом.
Значит, сделался змеем он в мире теней,
этот варвар, царь варваров, воин,— супруга
моего принимавший за верного друга
и за то поплатившийся жизнью своей.
Я противилась! Это всевидящей Исис
достоверно известно. Антоний припас
довод, что царь армян, еще больше возвысясь,
вместе с Римом обрушиться может на нас.
В колесницу Египта как злого быка
запрягла я Антония. Вздорною бабой
прослыла. Но нужна моей родине слабой
закаленная опытом римским рука...
О моей красоте и о царственной стати
песни сложены чуть не на всех языках.
Но была ли я счастлива? Только представьте
хрупкий лотос в жестоких солдатских руках...
Этот варвар!.. Носил он венец золотой
с непонятной естественностью безупречной,
сочеталось могущество в нем с простотой,
острый ум с чистотой сочетался сердечной.
Знаю я: лжет Антоний, что в честном бою
побежден Артавазд. В письмах в Рим он лукавит.
Чую, Рим легионы в Египет направит,
чую, губит Антоний отчизну мою.
Промотал он в угаре безумных пиров
кровь и пот моих подданных — золото Рима,
легионов, доверенных кесарем, кровь
вновь бессмысленно земли парфян обагрила.
И когда Артавазда коварством в силки
он завлек — будто буря в душе разразилась!..
С казнью пленника все-таки я согласилась,
потому что у страха глаза велики.
Рядом, посланный, думаю, мне в наказанье
за грехи, спит Антоний с угрюмым лицом...
И вдруг вспомнилось, что в ассирийском сказанье
есть легенда с почти что таким же концом
о Прекрасном Ара. Пылко Семирамида
полюбила его. Пишет письма. А тот
ни в какую. Понятное дело, обида.
Та войска собирает и лично ведет.
С ней Ара воевал без особой охоты,
повод глупый и, надо признаться, смешной...
Но упал он, сраженный дурацкой стрелой,
только брызнула кровь из пробитой аорты.
Выла Семирамида семь дней и ночей
над возлюбленным мертвым. По божьей указке
тот воскрес — и достался, естественно, ей,
но такое, я знаю, возможно лишь в сказке...
Вот и утро. Антоний ушел. Небосклон
разгорелся. Рабыня, послушай, что снилось
мне сегодня... Ты что так в лице изменилась?
Говори, что пророчествует этот сон?
«Госпожа, знаю только лишь символы я.
Море — время. Корабль — терпенье. Змея —
вечность. Сорванный, лопнувший парус — крушенье.
Вой собаки...»
Довольно!.. А что — в утешенье?..

Дополнительная информация:

Источник: Левон Мириджанян “Праздник цветов”. Стихи и поэмы. Перевод с армянского. Москва, “Советский писатель”, 1988 год

Предоставлено: Лилит Сальман
Отсканировано: Агарон Авакян
Распознование: Анна Вртанесян
Корректирование: Анна Вртанесян

См. также:

Левон Мириджанян

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice