ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Левон Мириджанян

ПРАЗДНИК ЦВЕТОВ


Содержание


В ТОСКЕ ПО МИРИАДАМ СОЛНЦ

Надежда вспыхнула с восходом,
чтоб на закате до утра
погаснуть так же, как вчера...
И ежедневно, год за годом,

едва увижу лик державный
сквозь заклубившийся туман —
усугубляя вечный, главный
обман или самообман,

слагаю солнцу гимн — и в этом,
почти что птичьем, гимне вновь,
пронизанные теплым светом,
царят надежда и любовь...

Но вот садится солнце снова,
и ты, при блеске солнц иных,
стыдишься утреннего слова
и утренних надежд своих.

Чем глубже тьма — тем глубже пропасть
между мечтой и явью, но
объемлющую душу робость
рассвет развеет все равно.

Вновь рассвело. А мы и рады,
опять полны надежд дневных...
А солнц на небе — мириады,
и наше — мелочь среди них.

И потому-то, потому-то,
когда объемлет землю сон,
душа томится жаждой утра
в тоске по мириадам солнц...


ГОЛОС

Бреду ль без цели лугом и болотом,
где, надо мной кружась, поет комар,
лечу ли прочь от дома самолетом
иль устремляюсь мыслью в Ахтамар;
сижу ли я на берегу Севана
и попусту на поплавок гляжу
иль, не слезая целый день с дивана,
за драмою античною слежу;
деревья распускаются иль чахнут
или давно осыпались уже
и снег идет — мой слух всегда распахнут,
моя душа всегда настороже.
Ведь я, хотя корнями в землю врос,
все жду, что голос, полноты нездешней,
вдруг прогремит, как гром в лазури вешней,
в пространстве между двух летучих гроз.
Глас бездн, куда всю жизнь душой стремлюсь,
прокатится, как гром, по небосводу —
и я переменю свою природу
на высшую и к тайне приобщусь.
И явью станет все, что было сном,
приснившимся в младенческие годы,
и станет внятен мне язык природы
в обличии земном и неземном.
Очистится от скверны страхов кровь,
и — только миг случайный жизни тленной —
я превращусь в частицу той вселенной,
где безраздельно властвует любовь.
Став фокусом любви, о том и речь,
все сущее в себе сосредоточу
и в миг, когда свой путь земной закончу,
смогу во все живое перетечь...

...В окне блестит полночная звезда,
ночные сквозняки цветами пахнут,
хоть и зима... Мой слух всегда распахнут,
моя душа настороже всегда...


* * *

Плыл самолет над снежной тучей —
она, под полною луной,
казалась мертвой снежной кручей,
что поднялась из тьмы сплошной.

И, высоко над этой кручей,
в салоне в этот час глухой
лишь я не спал — на всякий случай,
пока земля объята тьмой,

пока, страшащееся света,
по ней во тьме гуляет зло...
И продолжалась вахта эта,
пока совсем не рассвело.

Задернув шторкою оконце
в заоблачную пустоту,
я сплю, уверившись, что солнце
меня сменило на посту...


* * *

Кипела глубь, кипела высь.
Бесчисленные превращенья
претерпевала в дни творенья
едва возникнувшая жизнь.

В те дни, когда рука врага
тростник ломала — вылетало
живое пламя, словно жало,
из сломанного тростника.

И повергал врага во прах
тот, кто из пламени являлся,
в земную девушку влюблялся
и оставался жить в горах...

Но житель нынешнего дня
уже такого не увидит.
Из тростника огонь не выйдет,
герой не выйдет из огня...


ОБРЕТЕНИЕ ПЕСНИ

В лунном поле тебя подстеречь я пытался,
ты являлась сиянием из темноты —
и с восторгом навстречу тебе я кидался,
но, как лошадь чужая, шарахалась ты...

Помню, в полдень заснул на лугу — а проснулся,
то увидел, что рядом, в цветущей траве,
ты сияла — с восторгом к тебе я метнулся,
но, как бабочка, сгинула ты в синеве...

Но однажды, проснувшись в потемках безлунных,
я почувствовал, что сердце в клетке грудной
бьется, словно бы насмерть запутавшись в струнах,
и не понял сперва, что случилось со мной.

И схватил я бумагу в безумной отваге,
и, под шум тополиный в проеме окна,
на чуть зримой в предутренней сини бумаге
появились светящиеся письмена.

И я понял, что песнь — чье свеченье мне мнилось
в лунном поле, в лазури горячего дня, —
вдруг вошла в мою кровь, с нею соединилась
и исторглась, светясь, в эту ночь из меня.

Струны — те, что клубком только были вначале,
замыкались, сжигая и мучая, — вдруг
разделились они, напряглись, зазвучали
полнозвучными связями с жизнью вокруг.

С тем, что есть и что было и будет на свете
с тайной жизнью в зерне, с тайной жизнью в звезде
напряженные связи звучащие эти
ощущаю всегда, ощущаю везде...


* * *

Понять тебя всю жизнь, о море, тщусь,
встречаешь ты меня то грозным рыком львиным,
то воркованьем нежным голубиным —
то бурей грозных дум, то проявленьем чувств

столь нежных, что в столь грозном существе,
казалось бы, и не могли возникнуть...
И поражаюсь вновь, все не могу привыкнуть
к нежнейшей кротости в неукротимом льве...

Бушуя, ты притягиваешь тьму
и, безмятежно-нежное под утро,
притягиваешь свет. И потому-то
ты так созвучно сердцу моему...


МОРЮ

Шуми, волна, шуми — чтоб скорбь моя уснула
под сенью твоего врачующего гула.

Шуми, волна, шуми... О чем скорблю? О том,
что, душу истощив безрадостным трудом,

вновь предаюсь мечтам — хоть нет, к чему таить,
ни сил, ни времени судьбу переменить.

О море думал я, взглянув на небосклон,
глядел на гребни гор — а видел гребни волн,

шум сада слушал я — но слышал шум волны,
и не сквозь облака летел челнок луны —

сквозь вихри брызг! В глубокой тишине
спал дом недвижимый. А я на том челне

летел сквозь бурю... Только раз в году
с тобою, море, я встречаюсь. Жду,

что сердце знак подаст — и разуму блеснет
тот путь единственный, что к истине ведет...


* * *

Всегда, когда гляжу сквозь дым тумана
на корабли, плывущие вдали,
я думаю: есть тайна океана,
и эту тайну ищут корабли.
И эти корабли октавами гудков
о том, чтоб верил я в их поиск, просят,
приносят мне мечты далеких берегов
и к дальним берегам мечты мои уносят.


МОРСКОЙ КАМЕНЬ

Волна прихлынула, сбежала,
и я увидел камень. В нем,
как бы душа в зрачке, дышала
живая мгла с живым огнем.

В руке студеный камень грею,
следя, как живо дышит он,
и думы бездн соразумею,
соощущаю чувства волн.

Но блекнет камень, высыхая,
как блекнет рыба на песке,
и угасает жизнь морская
в нем, как в мертвеющем зрачке.

Но, возвращенный мною волнам,
вновь камень, как зрачок, сквозь слой
морской воды глядящий, полон
все той же дышащею мглой...

...А я — тускнею, сдавлен креслом...
Но кто беду мою поймет,
захочет, чтобы я воскреснул,
и морю моему вернет?..


МОРЯ И ОКЕАНЫ

Без океанов, во всей наготе
землю представил: исчез шелковистый
блеск водяной — и возник в черноте
мертвый и страшный череп дуплистый.
Пар водяной поднимается вверх
куполом пред всеобъемлющей нетью:
им защищенный, возник человек,
а в человеке — тоска по бессмертью...


* * *

Жизнь моя твоей подобна, море,
вечное волненье, редко — час
тишины безветренной, но вскоре
волны с ветром свой затеют пляс.

И душе среди стихии бурной
день и ночь волнующихся дум
снится сон о гавани лазурной,
где не слышен грозной жизни шум...

Море, в лад волнующимся думам
ты звучишь, стараясь заглушать
вечно молодым и свежим шумом
мысль о том, чего не избежать...


НОЧЬ НА МОРЕ

Шумела тьма, дышала стужей,
вдруг свет блеснул из тьмы сплошной.
Мгновенный свет, вдали мелькнувший,
был со звезду величиной.

Сигнал беды? Сигнал свиданий?
Или еще какая весть?
Но между мной и вспышкой дальней
как будто связь живая есть.

И к свету слабому тому,
возникнувшему в толще мрака,
сквозь устрашающую тьму
я продолжаю путь без страха...


* * *

Тоской о морях было сердце полно,
но стала с годами тоска эта глуше,
и выяснилось, что мне жить суждено
на суше, на суше.

И если корабль уплывает в туман
в то время, как море рассветное дышит,
кричу вслед ему — но меня капитан
не видит, не слышит...

Готов я в отчаянье броситься вплавь,
чтоб к берегу сказочному прикоснуться
и только потом в сухопутную явь
вернуться, вернуться.

Но люди сказали: «Умерь свою прыть,
ну что ты зубами скрежещешь и стонешь?
До бакена даже тебе не доплыть,
утонешь, утонешь!..»

А море прибрежные лижет пески,
которые я никогда не покину
и где наконец с сухопутной тоски
погибну, погибну...


* * *

Ты, море, не бываешь мрачным — ты
пленительно в обличье мрачном, бурном,
пленительно в спокойствии лазурном...

В изменчивости вечной красоты,
как женщина, моим воображеньем
ты завладело, море. Продолженьем

твоим являясь, вкус морской воды
кровь сохраняет. И, тебе подобно,
в нас море заключенное способно

вскипеть — тогда недолго до беды...
Тебя узнал я с самой первой встречи:

при блеске молнии возник из темноты
передо мною грозный лик предтечи...


ПРОЩАНИЕ С МОРЕМ

Море, вновь я с тобой прощаюсь,
ты шумишь у меня в груди,
я на родину возвращаюсь,
горы ждут меня впереди.

Трассу стиснут теснины мрачные,
но мечты о тебе и тут,
словно волны твои прозрачные,
в мою душу лазурь плеснут.

В час отчаяния туманный
сразу станет мне веселей,
только вспомню прибой твой органный
и гудки твоих кораблей,

только вспомню, как ты играло
вспышками голубого огня,
мрак тоски моей озаряло
и шумело в груди у меня...


ГОРАМ АРМЕНИИ

Так устал, что друзья стали хуже врагов,
что проклятьем любимая стала работа...
И оставил я вечную сказку снегов
милых гор — под блестящим крылом самолета.

Всех забыл я — родные, простите меня,—
ликовала душа, получив передышку.
Окликало по имени море меня.
и бежал я к нему, как мальчишка, вприпрыжку.

Чайки снежно сверкали, кружась надо мной,
и басисто меня корабли окликали,
а навстречу бежали волна за волной
и в открытое море меня увлекали.

По ночам шел я к морю по тропке крутой,
в бухту, где на волнах под скалою качался
месяц — этот волшебный челнок золотой
был к услугам моим до рассветного часа.

Взмыли к звездам. Летаем. Спускаемся вниз.
Спрыгнул я. Месяц скрылся за выступом скальным.
Стало грустно. В предутренней мгле кипарис
мне почудился тополем пирамидальным.

Тополь чудится — стало быть, душу зовет
родина, стало быть, находиться ей надо
там, где в тучах летящих как будто плывет
по застывшим волнам Арарата громада...

Вспоминаю друзей — и легко на душе,
слышу море — но думать о нем неохота.
И почти невозможно представить уже,
что недавно проклятьем казалась работа.

И тоску нагоняют гудками суда,
и предчувствую, как, через час после взлета,
заколотится радостно сердце, когда
снежно вспыхнет Кавказ под крылом самолета.

Горы, я возвращаюсь к вам, чтобы опять
разделять ежедневно и радость и горе
с дорогими людьми — и смертельно устать,
и опять тосковать о сияющем море...


СЕКВОЙИ

Корнями вросши намертво в гранит,
подъемлют кроны в тучи дождевые
исчезнувших культур и пирамид
могучие ровесники живые.

Среди секвой тысячелетний дуб —
пигмей, а человечек — и подавно.
По ихним меркам, Христофор Колумб
наткнулся на Америку недавно.

И я шепчу: «Древнейшие из древних,
вместо того чтоб вас превознести,
я вспомнил о совсем других деревьях,
что сгинули в младенчестве почти».

«С той стороны земли, в заре морозной
увидел в поле вражеский десант,
залег в снегу за тоненькой березой
молоденький, как и она, солдат».

«Сметая снег сухой с сугробных скатов,
скрестивши на березке сорок жал,
загрохотали сорок автоматов,
чтобы один — умолкнул. И визжал

вихрь смерти — и к земле березку гнули
удары, но, в пороховом дыму,
она стояла, принимая пули,
что были предназначены ему».

«Как и солдату, было двадцать лет
березе, его спасшей. Но весною,
когда солдат на запад шел — с войною,
она не ожила. Весенний свет

вокруг нее не зеленел...»
Секвойи,
на самом юном из материков
вкруг вас шумели войны, войны, войны
на протяженье сорока веков.

Стрела и пуля отворяли жилы,
хлестала кровь людская — ну а вы,
к бессмертию привыкшие, все жили,
свидетели — бесстрастные, увы, —

геройства и злодейства. Но сердца
людей — они мгновенны, о секвойи, —
волнуют больше смертные герои,
средь них — березка, спасшая юнца...


МОЛИТВА В СОБОРЕ ПАРИЖСКОЙ БОГОМАТЕРИ

Отче наш, коль ты и впрямь еси
в небесах — стань тучей ураганной
и сердца людские потряси
грозовою музыкой органной.
Волею твоей на небесах
лишь в соборе фуга разразится,
как гроза в ущелье, — вдруг в слезах,
как в дожде, светящиеся лица.
Боже, несть числа невинно павшим,
а живым — как бог им нужен Бах.
Даждь же хлеб духовный душам нашим,
коль ты впрямь еси на небесах.
Мы грешны, осквернены мы ложью,
только — в душу загляни мою,
чутко отозвавшуюся дрожью
на грозу органную твою.
Загляни — и ты увидишь, боже,
коль ты впрямь на небесах еси,—
и за миг священной этой дрожи
нас прости, помилуй и спаси!
Гимн для душ, приемлющих без страху
молний ослепительную синь,
грянь во храме духа! Слава Баху!
Слава человечеству! Аминь.


* * *

Приснилось мне, что я распят, что крест
вознес меня в лазурное сиянье
к безжалостному солнцу. А окрест
шумит вовсю веселое гулянье.

Гляжу, смертельной жаждою томим,
и вижу: веселее пляска стала,
где тень креста с распятием моим
как раз на круг танцующих упала.

Пока томлюсь я, призывая смерть,
они танцуют — нынче воскресенье,
и в балагане можно посмотреть,
как буду я казнен — во искупленье

их преступлений страшных... Мой венец
терновый — жег чело мне, мозг мой вздулся...
И тут меня помиловал отец
и дал мне умереть... И я проснулся.


МОЯ ЗВЕЗДА

Звезда моя в открытое окно
влетела и сказала: «Ты с такою
тоской глядишь на небо так давно,
что я предстать решила пред тобою».

Звезда, когда смотрел я на нее,
мне представлялась женщиной прекрасной.
И женщина вошла в жилье мое,
чтоб стать моей возлюбленною страстной.

Она светилась — все, к чему она
ни прикасалась походя, светилось...
И только лишь когда проем окна
поголубел — она со мной простилась

и, тихо прошептав: «Прощай, я жду...» —
исчезла — и зажглась в окне... Скучаю
весь день, а ночью на мою звезду
я не с тоской гляжу теперь — с печалью.

Печаль моя прекрасна и светла,
душа — ее сиянием объята...
Лишь только бы звезда меня ждала
в той вышине, откуда нет возврата...


* * *

Спрашиваешь, почему
дождь пошел зимой?
Ты не радуйся ему,
несмышленыш мой.

Это видимость одна,
что весна пришла.
И развеяться должна
дождевая мгла.

Утром лужи у окна
превратятся в лед...
Но конечно же весна
все равно придет...


* * *

Я грезил, вслушиваясь в зной,
но опахалом колыхнулся
тенистый тополь надо мной
и зашумел — и я очнулся.

Исчезнули вершины гор,
долина с пением пчелиным —
свежо дохнул морской простор
веселым шумом тополиным.

В душе такая глубина,
так вольно в ней глубинным думам,
когда бегущая волна
вскипает с тополиным шумом.

В душе такая синева,
когда, в сиянии лучистом,
в дыханье вечности, листва
шумит на тополе тенистом...


* * *

С оглядкою стучится
чуть слышно в дверь, а взгляд
тревожен — словно птица
в чужой влетела сад...

Душа ее наивна,
душа ее чиста,
душа ее невинна —
грешны ее уста

и делятся догадкой
со мной, лишь схлынет страсть,
что так любить, украдкой, —
и означает: красть...

Насмешкою искрится
ее прощальный взгляд...
Так покидает птица
чужой, опасный сад...


* * *

В день, когда помру,— не лейте
надо мною слез,
веселитесь, пойте, пейте
сок армянских лоз.

Ты, кого назвал я музой,
позабудь меня,
чтоб душе живой — обузой
не был я ни дня...


* * *

В потемках любых
находить я учусь
богатство живых
человеческих чувств.

А там, где, пылая,
кружатся огни,
на рынке тщеславья —
подделки одни.

Где светит в ненастье
окошком жилье,
оставлено счастье
на имя мое.

И свято я верю
тому огоньку.
Войду — и за дверью
оставлю тоску...

Богатство земное,
что ждет меня здесь, —
родное, родное,
какое ни есть...


* * *

Внезапен вновь прозренья миг,
потемки молниями рвущий.
И превратил в огонь поющий
дыханье мастера тростник.

Дыханье, ставшее огнем,
творцу отныне не подвластно.
И он внимает безучастно
тому, что душу выжгло в нем.

Из уст другого рвется ввысь
песнь — и сердца мечтой тревожит.
А сам творец ее — не может
представить, что он дал ей жизнь...


* * *

Снежинка, прежде чем с бураном
примчаться и звездой блеснуть
под фонарем,— была туманом
и с тучей совершила путь,
по существу, невероятный,
не с тем, чтоб вспыхнуть и упасть,
а чтобы тайной необъятной
меня, свидетеля, потрясть...


ПЕСНЯ ЗВЕЗД

В поздний час, покончив с делом,
вышел — на небо взглянуть.
Звезды, как хористки в белом,
образуют Млечный Путь.

То, чего не слышит ухо, —
если сердце не молчит,
вдруг для внутреннего слуха
чудной музыкой звучит.

Бесконечна, безначальна —
для живой души любой
эта музыка печальна,
ибо смертны мы с тобой.

Но какое наслажденье,
созерцая звезд лучи,
знать, что в их сопровожденье
соловей поет в ночи...


ПАХАРИ

Заря разгоралась, шумела река,
когда уходили вы в дымку тумана...
И ваши чапыги чужая рука
теперь на заре достает из чулана.

Весеннее утро, когда вы ушли,
давно достояньем истории стало...
Соленьем бредет худосочное стадо,
и чудится гласом — мычанье в пыли:

«Вернитесь! Родимую землю погубит
чужой, если тут и останется жить,
как вы — он ее никогда не полюбит
и в сказку не сможет ее превратить...»


* * *

Ночь озарил рукотворным огнем,
треньем исторгнув его вдохновенно,
пращур наш славный — и память о нем
благословенна, благословенна.

Первую лампу во мраке ночном
кто-то зажег — и для нас несомненно,
что благодарная память о нем
благословенна, благословенна.

Тот же, кто порох поджег, чтоб свинец
дырку проделал в живом человеке, —
он — этот бес, этот черный мудрец —
проклят навеки, проклят навеки.


* * *

Давно неслышим и незрим,
навеки с бездной слит,
отец мой голосом живым
со мною говорит.

А между тем летят года,
все ближе, ближе срок
и мне умолкнуть навсегда,
как мой отец умолк.

Едва умолкну — до конца
пройдя свой путь земной —
как голос моего отца
навек умрет со мной.


* * *

Майский жук в акации гудит,
его крылья солнце золотит.

Вся в цвету акация — она
ароматной свежестью полна.

Гаснет солнце — и уже видна
на востоке полная луна.

Степь вокруг. Вдали гармонь слышна.
Это моя детская страна.

Здесь когда-то, глядя на луну,
я закинул невод в глубину.

И пора вытаскивать теперь
невод, полный тяжестью потерь.

Нет цены тому, что не вернуть,
и полна бесценной грустью грудь.

Майский жук в акации гудит,
его крылья месяц золотит...


* * *

Блаженствуя, медовый зной лугов
вдыхать весь день — с тем чтобы до рассвета
не спать и вспоминать блаженство это,
уснуть под пенье третьих петухов,

проснуться и вернуться в сад земли
и снова приобщиться к жизни луга,
где пеньем пчел приветствуют шмели
и где цветы приветствуют друг друга

поклонами... Вдыхаю пьяный зной,
блаженствую, благословляю лето,
чтобы зимой, под вой пурги ночной,
не спать и вспоминать блаженство это...


КОЛОКОЛА

Незримые веревки собрала
моя рука — они соединили
с моею волей все колокола
армянских храмов — всех, что есть и были.

Я пожелал — и грянули они,
в лазури, как кругами свет от солнца,
шел гул от колоколенки Ани
и звонниц призрачных Аракелоца.

Оркестр колоколов зарокотал
с такою мощью, что восстал из праха
дух возрожденья, что добычей страха
быть перестал.

Насколько глаз хватал,
воскресших толпы в праздничных нарядах
спускались с гор в долину. И во взглядах,
что я встречал, забытый свет блистал.

Свет возрожденья, воскресенья свет
блистал в глазах у них — и может статься,
что внял господь молитве Комитаса,
хотя и опоздал на столько лет...

Оркестр колоколов звучал. Вот ночь
упала тьмой. И храмы засветились.
И стаи сов, что в куполах гнездились,
умчались в вихре благовеста прочь.

И храмы испускают горний свет,
и дух народа, просветленный горем,
парит орлом в бессмертном свете горнем,
ведь для него другой опоры нет...


ДУМА В САМОЛЕТЕ

Здесь не найдет опоры оперенье
орла — и выше счастья в мире нет,
чем в пустоте заоблачной паренье,

где крылья опираются на свет
луны и солнца — так стихотворенье
тебя крылатым делает, поэт.

Но зовом материнским тяготенье
тебя вернуло. Ты оставил след
в духовной бездне — чтобы вдохновенье
для взлета нового
добыть из недр...


ТАПЕРСКИЙ МОСТ

Опять то ясным днем, то ночью
при блеске месяца и звезд,
брожу — и верю, что воочью
увижу я Таперский мост.

Здесь, через узкий створ речной,
он аркой некогда напрягся
и каменным седлом Аракса
вдруг возникает предо мной.

Заглядываю в глубь веков
и вижу каменные своды
моста — и огненные звезды
из-под бесчисленных подков.

И вижу я амфитеатр,
армяне смотрят Еврипида.
Стемнело — а на юге, видно,
все розовеет Арарат.

А вот, размазав по лицу
пыль, кровь и пот, под рев Аракса,
парфянин с головою Красса
промчался к царскому дворцу.

Он голову к ногам царя
швырнет... Овацией могучей
взорвется цирк — счастливый случай
за смерть врага благодаря...

Шум волн, штурмующих утес,
словно оваций тех раскаты...
Но погрузился в землю мост,
и берега навек разъяты...

И вновь то ясным днем, то ночью,
при блеске месяца и звезд,
брожу — и верю, что воочью
увижу я Таперский мост...


* * *

Затмило дух клубленьем мыслей мрачных,
но вижу вдруг, сквозь этот душный мрак,
виденье волн лазурных и прозрачных,

восторг, в морских светящийся волнах.
Ему противоречит — тупость жвачных,
клубящаяся тьмой в пустых зрачках,

как бы в окошках слуховых чердачных.
Душа моя, зажатая в тисках
глухой тоски, ты в облаках табачных

жила так долго, что о небесах
сияющих забыла... В темных дачных
покоях — мрак. И только в зеркалах —

виденье волн лазурных и прозрачных...


ЭСТАФЕТА

Вспыхнул ветер — нырнула луна
в тополь, гнущийся у водокачки.
Дикий ветер — душа табуна,
ошалевшего в бешеной скачке, —

налетел ни с того ни с сего
в тесноту — из степного простора...
Гнулся лес на пути у него
и вскипали ночные озера.

В спящий город врывается к нам,
чтоб потрясть наши робкие души.
Так свистит в проводах — что домам
заложило бетонные уши.

Распевает он дикую песнь,
пели песню могучую эту
наши предки — но некому здесь
подхватить эту песнь-эстафету.

А к утру — на крутом вираже
опрокинувши мусорный короб —
без особого шума уже
покидал неразбуженный город...


ЭКСПРОМТ

Считали
знавшие меня еще ребенком,
что стану львом...
Но я остался
львенком
Ошиблись те,
кто нянчились со мной,
или тому безвременье виной?


КАМНИ, ПОРОСШИЕ МХОМ

На солнце туча наползла.
Тоскливый дождь, сырая мгла,
Изрыта вод озерных гладь...
В такую пору — не летать.
Орел нахохлился, притих,
Задумался о днях былых.

И острый памятливый взор
Иными видит толпы гор;
Родник — иной, обрыв — не тот,
И стадо вольное бредет
Средь пышных трав, а в стороне Село курится в тишине.

У скал — вот этих — на виду,
Еще не зная про беду,
Однажды, стадом окружен,
Всходил пастух на свежий склон...
Тому, что дальше, он один
Свидетель ныне — царь вершин,
Просторно цвел полдневный зной,
Беспечный мир дышал весной,
Как вдруг, темна и тяжела,
На солнце туча наползла,
И свет в окрестностях исчез,
И дождь просыпался с небес.

И это было точно знак:
Донесся дальний лай собак,
Гвалт и стрельба, а вслед за ней
Стенанья, плач — слышней, страшней.
В селе — беда из худших бед!
«На помощь, эй!» Ответа нет...

И тщетно мечется, крича,
Пастух. Свиреп, как саранча,
Нагрянул враг, и каждый двор
Постигли горе, смерть, разор.
Село растерзано. Над ним
Стоит, обнявши гору, дым.

Слеп от кровавой мглы пастух.
В ней, душной, солнца зрак потух.
А враг, свершив один разбой,
Вдруг видит стадо над собой —
И рвется вверх по склону, дик,
Исторгнув громкий, алчный крик.

Все ближе, ближе злобный вал,
И к небу так пастух воззвал:
— Коль не пресечь врагу пути,
Нас лучше в камень обрати,
А чужеземцу не отдай!
Приют камней — родимый край...

И небо тронуто мольбой:
Лишь валуны перед собой
Увидел враг с кровавым ртом,
Явившись вдруг на склоне том.
Ни стада нет, ни пастуха —
Глухие камни в пятнах мха!

...Орел молчит, в себе храня
Событья горестного дня,
Все те же камни видит он,
Мертво усеявшие склон.
А было им не так давно
Дышать и чувствовать дано!

Вздохнут, однако, валуны,
Когда из дальней стороны
Примчится птица неким днем,
Сверкая огненным пером.
И сбросят камни забытье,
Внимая голосу ее.

Пока она сквозь свет и мглу
Спешит — бессмертным быть орлу!
Беречь он должен зоркость глаз
И мощь крыла, чтоб в должный час
Свидетельствовать перед ней:
— Сюда! Вот россыпь тех камней...


* * *

— Доля завидная! —
Люди горам говорят.—
Солнце рассветное первыми радует вас,
У горизонта для вас еще ярок закат,
А для живущих в долине поник и погас.

Горы вздыхают:
— Уж так ли она хороша?
Первыми терпим от тучи, что пламенем бьет,
От ураганов, что злобствуют, скалы круша,
От снегопадов, что смерзлись на темени в лед...


ПЕСЕНКА, СОЧИНЕННАЯ НА БЕРЕГУ МОРЯ

На зов откликнуться спеша,
Неизъяснимый, точно страсть,
Уходит с каждым кораблем
В морскую даль моя душа.

Светло проливами скользя,
Из моря в море держит путь,
И притягательна, как жизнь,
Вод пенных зыбкая стезя.

Корабль стремится поскорей
Причала верного достичь —
Душа, скитаясь, никогда,
Нигде не бросит якорей...


ВЕТЕР

Он с дальних катится нагорий,
К морям могучим рвется рьяно,
Привет от гор несет он морю,
Привет от моря — океану.

Он, безоглядный, знать не зная
Ни принужденья, ни присмотра,
Мир обнимая, в край из края
Летит размашисто и бодро.

Мчит без дорог, как конь упрямый,
Живет, как хочет, — нет управы!
Чему завидовать на свете?
Достоин зависти лишь ветер.


* * *

Уподобился я птице поднебесной:
Не заботят ни посев, ни урожай —
Знай в бездумности, в беспечности чудесной
День за днем, прожитый сладко, провожай.

Где тот суд, что дни вернет? Стою над бездной.
Невозвратное мое зову с тоской.
На кого пенять в обиде бесполезной,
Если сам, забыв, презрев закон людской,
Уподобился я птице поднебесной?..

Дополнительная информация:

Источник: Левон Мириджанян “Праздник цветов”. Стихи и поэмы. Перевод с армянского. Москва, “Советский писатель”, 1988 год

Предоставлено: Лилит Сальман
Отсканировано: Агарон Авакян
Распознование: Анна Вртанесян
Корректирование: Анна Вртанесян

См. также:

Левон Мириджанян

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice