ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Вардгес Петросян

САМЫЙ! ЛУЧШИЙ В МИРЕ ЧЕЛОВЕК

В гостинице дежурная сказала мне:
— Есть только одно свободное место, но сосед по номеру болен.
Выхода у меня не было, пришлось согласиться. Но, может, будет возражать больной?
И я попросил, чтобы дежурная позвонила ему, спросила. Потом взглянул на листок бумаги, лежащий перед дежурной. Это был обычный листок, вырванный из ученической тетради в" клеточку, и в каждой клетке красным карандашом были поставлены крестики. Это означало, что номер занят. В гостинице же иначе — в одной клетке могут ужиться два, три, даже четыре человека Не знаю, почему я об этом подумал. Она позвонила.
— Говорит — пожалуйста, буду даже рад,— в голосе дежурной было сомнение,— поднимитесь на второй этаж, восьмой номер.
Сосед мой оказался человеком довольно старым, лет, наверное, семидесяти.
—А—а, пришли, здравствуйте,—сказал он,—извините, что болен.
— Что вы, это я должен просить извинения, но иного выхода не было...—Я положил чемодан возле шкафа, взял папку...
— Уходите?—спросил он.
— Да, рабочий день еще не кончился.
— Дежурная сказала, что вы журналист. Это правда?
— Работаю в газете,— сказал я.— Вам ничего не принести? Может, мацуна или минеральной воды?
— Благодарю.
Я вышел на улицу. В городской библиотеке мне надо было повидать Ерануи Восканян. Меня взволновало письмо, которое она прислала в редакцию. Казалось бы, обычная история. Они любили друг друга, дружили, встречались. Но как—то парень сказал: «Больше не будем встречаться».
Что ж, случается... Но меня встревожила в письме одна фраза: «... Я ненавижу весь мир, всех. Кому я должна верить после этого? Никому, ничему не верю!»
Но вот и библиотека.
— Ерануи?—сказала девушка, сидевшая в первой же комнате,— вы из газеты?
Девушка прошла в следующую комнату. Чуть погодя дверь снова отворилась, и оттуда вышли четыре, то ли пять девушек.
— Я—Ерануи,—сказала одна из девушек, самая молодая и, кажется, самая красивая. Я поздоровался.
— Как следует осрамите его,—сказала одна из пяти,— не жалейте слов. Поделом ему!
— Им все известно,— сказала Ерануи,— у нас уже конец работы, садитесь.
— А может, вы зайдете в гостиницу?— сказал я.— Правда, мой сосед по номеру болен, но он старый человек, не помешает.
Я заметил, что девушки с сожалением посмотрели друг на друга, и сказал,—если будет необходимость, побеседую и с ними.
— Как хотите,— сказала Ерануи,— письма принести?
— Какие письма?
— Его...
Я посмотрел на девушку. Письма... То есть те письма, которые писал он, в которых есть, наверное, признания, нежность, тайна... Мне показалось, что удивились даже книги, плечо в плечо стоящие у стены. Но так же, как и я, промолчали.
— Письма потом,—сказал я,—если понадобятся... Приду, —сказала Ерануи.
Пришла...
Мало что прибавила она к письму. Да и я плохо слушал. Во мне настойчиво назревала какая—то мысль, которая не могла найти себе имени, и в то время, как я задавал вопросы мозг мой был занят уточнением этой мысли, очень важной.
— Неужели он плохой человек?—спросил я под конец.
— Плохой?— сказала девушка.— Безусловно! — Но как же вы его любили?
— Не знаю. Наверное, не разобралась. Люди врут.
Все...
— Все?..
— Чему вы удивляетесь?—Девушка насмешливо посмотрела на меня, словно сочувствуя тому, что мне не понятны такие простые истины.—Его сестра, друзья, мои друзья, родные, все!
Старик беспокойно заерзал на месте, закашлял, взял со стола стакан воды, выпил. Я обернулся к нему — может, что—нибудь нужно?
— Вы беседуйте, беседуйте,—сказал старик, отвечая на мой взгляд.
Девушка не смотрела в его сторону. Что—то искала в сумочке. Я заметил, что пальцы ее дрожат, и поймал себя на том, что рад этому. Взгляд девушки был углублен куда—то в себя, и, наверное, потому она долго не могла найти то, что искала. Я подумал, что она очень любила парня, и этим попытался объяснить только что услышанное, захотел представить себе этого парня, заглянуть ему в глаза...
Зажег папиросу. Когда не можешь ничего сказать, когда не находишь слова, которыми нужно продолжить разговор,—самое лучшее—закурить папиросу. Мысли сосредотачиваются, и иногда даже находишь то самое слово, или одно из тех самых.
— Вы не курите?— спросил я старика. Он покачал головой.
Девушка, наконец, нашла то, что искала, и протянула мне фотокарточку.
— Вот это он.
Я посмотрел на снимок. Они были вдвоем на карусели. Девушка сидела на тигре.
— Ого, вы похожи на Храброго Назара,—попытался пошутить я,— превратили тигра в лошадь!
— Тигр бумажный,—сказала девушка,—его разрисовал один из наших знакомых. В этот день мы много смеялись. Все еще звучит в ушах этот смех. Но сейчас здаю — он лицемерил. Даже в смехе лицемерил...
Я снова посмотрел на фотокарточку. Смех парня, конечно же, не доносился с бумажного отпечатка. Но мне показалось, что снимок согрет улыбкой. Улыбкой парня. Может, и лицемерная улыбка согревает? Не знаю.
С грустью посмотрел я на девушку. Почему она хочет вычеркнуть из своей жизни целый день? Ведь это. должно быть, был хороший день. На снимке она так беспечна, весела... Но девушка не слышала моих мыслей гак же, как я не слышал смеха на фотокарточке. Она продолжала:
— Он был ребенком, большим ребенком. Получал огромную зарплату и раздавал ее кому попало. Если долг не возвращали, не напоминал, не просил обратно. Из—за квартиры я пошла на завод, объяснила, что мы скоро... Дали квартиру. Они совершенно ничего не знали обо мне. Обиделся, что пошла на завод. Почему? Не знаю...
Старик вдруг заговорил. А мне казалось, что он спит. Лежал, закрыв глаза. Значит, слушал.
— ...Точная копия моего друга, Акопа Рафаеляна. Он тоже забывал взять назад долги. Умер прошлым ноябрем. Большую получал пенсию. Говорил: «Особенно люблю давать в долг плохим людям. После этого они избегают встреч со мной, думают, попрошу деньги обратно».
Сказал и рассмеялся:— Чудак был человек! Хороший был человек!
Ерануи тоже рассмеялась. А старик снова закрыл глаза. Фотокарточка все еще лежала на столе. Карусель не кружилась, и улыбка парня казалась теперь грустной.
— А что потом?..
Девушка сразу же нашла оборванную нить разговора.
— Так вот о квартире. Скажите мне, разве я сделала что—нибудь плохое? Разве обидела его? Ну, хоть бы поругались, хоть бы я знала...
Я ничего не сказал. Старик по—прежнему казался спящим. Он напоминал мне сделанный на пергаменте рисунок, который кто—то положил на подушку, чтобы потом прибить к стене.
—Слушаю,—сказал я Ерануи.
— Отец мой любит рассказывать одну историю. Как—то волк вскочил на плечи человеку и говорит: «Неси меня туда, где человек на добро отвечает добром, и тогда я отпущу тебя». «Хорошо»,— сказал человек. Пустились они в дорогу, и с тех пор так вот и ходят. Целых три тысячи пет тащит на себе волка человек. Раньше я не верила отцу, спорила с ним, а теперь вижу, что он прав...
Какие—то искорки вспыхнули в глазах старика. Он даже попытался сесть в постели.
— Глупая это история,—сказал старик.—В другом месте не рассказывай!
— Буду рассказывать,— не отступилась девушка, —сколько угодно доказательств этому приведу! Хотите?!
— Не хочу!—искорки погасли в глазах старика.—Не хочу!
На улице шел дождь. Стемнело.
— Может, выйдем?— сказал я девушке. Мне показалось, что старику хочется остаться одному. Показалось, что он закрывает глаза, чтобы остаться одному.— Я очень люблю моросящий дождь. А вы?
— Я захватила плащ,— сказала девушка,—если хотите, выйдем.
Дождь прогнал с улицы очень и очень многих, оставив лишь тех, кто в плащах, да еще нескольких «сумасшедших» вроде меня. Я с радостью заметил двух—трех таких «сумасшедших». С непокрытой головой, в легких пиджаках стояли они на автобусной остановке,—спорили о чем—то, хохотали.
Ерануи посмотрела на них с осуждением:—Ненормальные!
— Я тоже без плаща.
— Извините...
— Да нет, ничего! Просто я немного люблю таких вот «ненормальных». А Нерсес любил дождь?
— Мы садились в машину,— сказала девушка,—знаете, что он говорил? Что человек должен иметь лишь два костюма, две пары туфель и... долги. И больше ничего. И должен ездить по миру, сколько может. Ну разве не ненормальный?
Я рассмеялся. Посмотрел на небо и рассмеялся. Честное слово, мне вдруг показалось, что с неба свисают нити лапши, миллион нитей! Я вдруг вспомнил родное село, маму, которая развешивала лапшу перед окнами, на бельевых веревках, и несколько дней подряд мир виделся мне сквозь щели между этими мучными лентами. В сердце моем всколыхнулось что—то очень теплое, и захотелось поделиться с Ерануи этим воспоминанием, но я раздумал, решил, что она станет смеяться надо мной.
— Вернулись?— спросил старик.
Я на цыпочках вошел в комнату, думая, что он спит: еще с улицы увидел — в нашем окне погашен свет.
— Как себя чувствуете?—спросил я.
— Хорошо. На столе есть еда. Прекрасный сыр. Я зажег свет. На столе были две бутылки с минеральной водой. Посмотрел на старика с чувством неловкости.
А он сказал:
— Дежурного попросил принести. Кушайте, очень хороший сыр. Я ведь знаю—журналисты—народ рассеянный, о себе забывают,— рассмеялся, потом сказал:— Там и мацун есть.
— Вы из Еревана сюда приехали?— спросил я.
— Из Краснодара. Решил в последний раз повидать родину,— в голосе у него была грусть, но потом он рассмеялся,—шучу, конечно. Просто соскучился по нашим краям...
Он замолчал. Долго молчал, потом спросил:
— Как там с девушкой? Продолжили беседу?
— Шел дождь.
Я заметил, что старик смотрит на меня испытующе, потом решил, что ошибаюсь. В синих глазах старика была какая—то неуловимая грусть.
— Долго пробудете здесь?— спросил я.
— Пока не поправлюсь.
— Значит, здесь вы родились...— Я хотел еще спросить, почему он остановился в гостинице, неужели в городе нет у него родственников, но сдержался.
— Хороший город,—сказал я.
— Очень. Пять лет здесь не был. (Старик закрыл глаза. Казалось, он вновь слышит тот разговор:
— Что еще сказал твой отец?
— Не расспрашивал я его. Сказал, что назначили ему пенсию, шестьдесят рублей. Хочет памятник поставить на могиле моей матери. Сказал, что соскучился по городу...
— На какие это средства будет он ставить памятник?—невестка повысила голос.— На шестьдесят рублей пенсии?! На что он рассчитывает?
— На что должен рассчитывать?
— Живем в двух комнатах, вчетвером!
Продолжения он не слышал, да и слышать не хотел Попросту сын и невестка не заметили, что он умывается в ванной...)
Старик открыл глаза, как—то испуганно посмотрел на меня. Может, подумал, что и я услышал то, что слышалось ему. Но я ничего не слышал. Только заметил, что он долго молчал, потом открыл глаза.
— Хороший сыр, неправда ли?
— Очень.
— Три дня назад встретил я старого друга. Учились вместе. Повел он меня на кладбище, сказал: «Вот они, наши товарищи, все теперь здесь!» Посмотрел на могильные плиты, прочел имена. Ни одного из них не видел я мертвым, и трудно было поверить в то, что под плитами лежат они. Сколько дадите мне лет?
— Шестьдесят, пятьдесят пять...
— Семьдесят четыре...
Я внимательно посмотрел на старика. В эту минуту ему можно было дать все сто.
— Вы будете писать об этой истории?
— Не знаю... Надо поговорить и с парнем, а его нет в городе. Не знаю...
— Что за глупость рассказывала она о человеке и волке? (Утром, когда с чемоданом в руке уходил он из дому, сын спросил:
— Куда?
— Хочу погостить два дня в доме моего друга Алека. Очень просил он. Вернусь, дня два побуду и... айда!
— А ты говорил, что...
— Поверили? Кто это меня на пенсию отпустит? Сын посмотрел на него недоверчиво, но невестка сказала:
— Сильный мужчина твой отец, лет десять еще проработает...
Пришел в гостиницу. А вечером его ударил инфаркт. Врачи сказали, что удар не очень опасен, и если не будет третьего, бояться нечего. Разрешили даже иногда вставать. Первый инфаркт был у него в прошлом году).
Я вдруг вспомнил, что до сих пор не поинтересовался его именем.
— Мурад Вардапетян,— сказал он.— Но лучше запросто зовите меня Мурадом.
Я улыбнулся. На сорок лет был он старше меня, и тридцать четыре года мы были незнакомы. Как же мне запросто называть его Мурадом?
Утром я встретился в библиотеке с Ерануи. Принесла письма, даже несколько записок. Почему—то я решил прочесть именно записки.
«Ер. прошу тебя не вешать носа! Вечером после работы иду к Врежу чинить крышу. Человек скоро должен выйти замуж (смех, аплодисменты). В театр пойди с сестрой ладно?»
«Ай—яй, Ерануи, почему ты поссорилась с Арпик? Приходил — тебя не было. А я спешу. Должны привезти из Еревана врача для матери Вардана. Не ехать же ему одному? Завтра встретимся, ладно? ...»
Я не стал читать письма. Вдруг показалось, что в замочную скважину смотрю на незнакомую душу.
— Видимо, хороший он парень. Девушка удивленно посмотрела на меня.
— Не знаю, может познакомившись, стану думать о нем иначе. Но, честное слово, это хорошие письма!— Я заметил, что девушка по—прежнему смотрит на меня с удивлением.— Л ты не пошла бы помочь подруге?
— Конечно, пошла бы. Если была бы свободна. Все так поступают.
— Все?..
— Умные люди.
— А если твоему другу понадобится помощь именно тогда, когда ты занята или у тебя нет настроения?..
— Друг должен понять, что я не могу.
— А если очень нужно?..
— Я раз десять одетая ждала его, а он не приходил. Крышу можно было починить и в воскресенье. А театр...
— Крышу можно было починить и в воскресенье,— механически повторил я,— а некоторые вещи, наверно, нельзя...
В глазах Ерануи была грусть. А может я придумал это: хотел, чтобы она больше рассказывала мне свою грусть...
Я приказом запретил бы говорить о прошлой любви, читать прошлые письма, хранить прошлым фотокарточки. Годы спустя после разрыва все кажется ложью, и человек начинает сам у себя выкрадывать собственное прошлое.
«Хоть бы поругались, хоть разок обидел бы меня...» Зачем, Ерануи? Разве это было бы причиной? Ни одна причина на свете не может быть приемлемой для двух, потому что нет двух людей, похожих друг на друга...
— Вы тоже мужчина, ясно, что будете защищать,
Неужели все это время она просто молчала или думала о некрашенных стенах библиотеки? Или, может, о нейлоновых чулках, о холодах, которые скоро наступят, о тысяче и одной вещи... Но грусть ее глаз, пальцы, которые дрожали, на которых не было маникюра...
— Защищать? Нет, попытаться понять и объяснить, возможно...
— Едва ли убедите меня. И потом— что от этого изменится? Весь мир? Наш город? Люди? Или, может, о» вернется? Все это пустое! Я тоже хотела убедить отца, а что получилось? Кто оказался прав?
Она снова подавила грусть, которая заструилась по ее пальцам, по венам, по горлу.
— Бухгалтер я,—сказал старик.—Скучное это занятие, не правда ли? Сорок лет костяшками щелкаю. Очень радуюсь, когда кто—нибудь перестает платить за бездетность. Значит, ребенок родился. Всегда даю ему выпить 100 грамм. Есть у нас инженер один. Тимофей Егорыч. Говорит, ты должен был поэтом быть! Какой из меня поэт! Вот Терьян...
Старик говорил, а я смотрел в окно, в темноту. Он сидел на кровати, свесив ноги, опираясь спиной о стенку. В оконном стекле я видел его отражение, смешанное с улицей, нашей комнатой, светом звезд... В этом же окне я вдруг увидел, как старик правой рукой схватился за грудь, попытался лечь... Я вскочил. Он сказал мне что—то, чего я не понял. Быстро, но как можно осторожнее, я уложил его. Срывающимся голосом старик сказал мне: «Благодарю».
Дежурная не успела даже дозвониться до скорой помощи. Старик не стал ждать врачей. Умер. Это был третий инфаркт.
— Позвоню сыну,—сказала дежурная.
— Сыну? Чьему?
— Его сыну.
— У него в городе есть сын?
— Есть.
Дежурная накрыла старика простыней, но я по—прежнему не мог смотреть в ту сторону. Я не верил случившемуся. Не хотел верить.
В оконном стекле по—прежнему были огни— огни улицы, нашей комнаты, звезд, но не было лица старика. Лишь белая простыня и больше ничего.
Не знаю, сколько прошло времени. В комнату вошли какие—то мужчины и женщины. Кто—то, наверное, был сыном старика, кто—то невесткой. Я вышел в коридор, закурил. Ко мне подошла дежурная. Это была женщина лет сорока—сорока пяти. Она казалась очень взволнованной. Здесь, в коридоре, она и рассказала мне все то, что в скобках слышалось старику, и чего он не сказал вслух.
Я не повернулся даже тогда, когда на носилках понесли вниз тело старика, и дежурная сказала:
— Бедный человек! Уносят...
И вдруг я вспомнил, что этот старик, обиженный самым близким себе человеком, за несколько минут до смерти не забыл поблагодарить меня, когда я снимал с него шлепанцы... Я вспомнил и то, что за эти три дня ни разу, ни единым словом не выразил он недовольства этим миром, людьми.
Я вошел в свою комнату. На столе был ужин, который мы с ним не успели поесть...
Утром я вернулся в Ереван. Я не мог видеть ни его сына, ни невестку, которые, конечно же, будут плакать на могиле. Не мог видеть и Ерануи, которая снова напомнила бы мне историю о волке и человеке — самую лживую из всех когда—либо слышанных мною историй.

 

Дополнительная информация:

Источник: Сборник рассказов советский армянских писателей «Альпийская фиалка». Перевод с армянского. Составитель А.Гукасян. Издательство «Айастан», Ереван – 1976г.

Предоставлено: Айк Аветисян

См. также:

Вардгес Петросян - Последняя ночь
Биография Вардгеса Петросяна

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice