ЧЕЛОВЕК С ФРАНЦУЗСКИМИ ОТКРЫТКАМИ
Он выглядел, когда того хотел, как грешная копия Иисуса Христа, он походил
на человека, жившего как праведник так долго, что это свело его с ума, и он
внезапно решил покончить с праведностью, причем весьма быстро. Его обычными
словами были: «Да какая разница», «Плевать». Было очень трудно понять, к чему
это он. Временами он был опрятен и внутренне спокоен; лицо - чисто выбритым,
а в густых усах с рыжиной проглядывало что-то библейское; он грустно улыбался,
просматривая сетку забегов, произнося вслух имена разных лошадей: Мисс Вселенная,
Святой Дженсан, Мерри Чаттер и тому подобное.
Я думаю он был русским, хотя какое мне было до этого дело - мне и в голову
никогда не приходило задавать ему такого рода вопросы. Он вечно был на мели
и всегда в поисках сигареты; у меня обычно были при себе самокрутки, или пачка.
Он никогда не обращался за сигаретой к другим и, вообще говоря, он и у меня-то
никогда не просил. Я просто протягивал ему пачку или мешочек с самокрутками,
и вот таким-то вот образом мы и сошлись. Он выглядел очень печальным, чаще
всего, таким иногда рисуют Христа, впрочем это относилось к тем случаям, когда
его лицо была выбритым. Потом, внезапно, он переставал бриться и объявлялся
вот в таком виде с пробивающейся бородой недельной давности, иногда двух.
Его бедственное положение болезненно задевало меня, и я надеялся хоть как-то
помочь ему. То и дело мы ходили в дешевый ресторан на Третьей улице за Ховардом,
где хороший ужин со стэйком в качестве главного блюда обходился в двадцать
центов, это включая пирог. А еще я ставил на лошадей, которые ему приглянулись,
и, если они выигрывали, я мог отдавать ему часть денег не оскорбляя его. Они
редко выигрывали, вообще-то, и это едва не сводило его с ума, заставляя бормотать
что-то на родном языке, русском или словенском, и ходить взад вперед по комнате
в доме номер один по Оперной аллее, где мы делали ставки.
Ему было лет пятьдесят, но он выглядел моложавым; был довольно высоким, подвижным,
по своему изысканным, утонченным. Дела у него шли совсем неважно, но отчего-то
его манеры наводили на мысль о том, что падение его было случайным и произошло
в результате какой-то игры случая, ошибки, и что в действительности он был
человеком внушавшим уважение и восхищение. Иногда я мог видеть, что прошлой
ночью он остался без ночлега и, если его лошади проигрывали, я потихоньку
выскальзывал из букмекерской конторы и бежал через улицу в карточный салон,
где играли в рамми, и садился за стол. В карты мне везло немного больше чем
с лошадьми и, если я выигрывал, то спешил назад, чтобы сунуть ему в ладонь
пол-доллара так, чтобы никто не видел; он ничего не говорил мне, и я тоже
молчал. Казалось необычным, что он понимал, что это деньги не на ставку, и
на следующий день я мог убедиться, что этой ночью он спал и спал в кровати.
Каждый день на протяжении нескольких месяцев я виделся с ним, мы говорили
о лошадях. Я знал с десяток других, похожих на него персонажей, это было секретное
братство людей, где никто не знал никого по имени, и никто не спрашивал имен.
Про себя я звал его высоким Русским, и этого было вполне достаточно.
Дела шли из рук вон плохо. Длинная полоса неудач застигла всех посетителей
дома номер один по Оперной аллее, и мне тоже досталось. Я помню тот день,
когда пришел в контору с последними пятьюдесятью центами, и стал слушать,
как высокий Русский рассуждает о лошадях, которые, по его мнению, имели шансы
на выигрыш. Я поставил на лошадь по кличке Темное море и сел рядом с высоким
Русским, куря свой «Булл Дурэм». Я поставил на выигрыш и моя лошадь пришла
второй, отстав лишь на кончик морды, я думаю, что это был единственный раз
в моей жизни, когда я по-настоящему переживал. Мне было почти также не по
себе, как и Русскому, мы оба вскочили, матерясь себе под нос, глядя друг на
друга и матерясь. «Эта лошадь, - сказал он, - ты подумай, бежала всю дорогу
так хорошо и вот проиграла на голову». И он начал ругаться по-русски. Через
некоторое время я успокоился и сказал, что может быть завтра все будет по-другому
- бородатая хохма всех игроков на скачках. Светлый день всегда приходился
на завтра. В ту ночь я сидел в карточном салоне через улицу, голодный, до
двух часов ночи. После двух ушел и бродил по городу и к девяти утра явился
в дом номер один по Оперной аллее. Я пришел первым, меня знобило, и мучительно
хотелось кофе.
В десять пришел Русский. Я как-то пытался скрыть свое состояние, но по-видимому,
у меня ничего не вышло, я увидел, что Русский понял, что со мной; он вошел
через качающиеся двери и как только он оказался внутри, я двинулся к выходу,
только чтобы размяться, как-то проснуться, тут он увидел меня, лицо его отразило
боль, которую я никогда раньше не видел, будто это была его вина, не моя,
а его, как будто то, что я провел всю ночь на ногах являлось его прегрешением,
как будто я остался голодным из-за него.
Тем ни менее он ничего не сказал и стал смотреть, что твориться на скачках.
Ему до смерти хотелось курить, но у меня не было ни сигарет, ни самокруток,
и я не знал, что тут поделать. Наконец, он вышел так и не сказав ни слова
и вернулся через пол часа, куря самокрутку. Он протянул мне кисет, и я свернул
себе сигарету и закурил. Эта сигарета разбудила меня и голод утих на мгновение.
Я подумал, что он вышел и стоял попрошайничал, что должно быть было унизительно
болезненным для него, но он считал, что должен был это сделать, и я вдруг
ужасно разозлился на себя.
Весь день мы говорили о лошадях, каждый знал, что у другого нет денег, и когда
все заезды окончились, мы вышли на улицу. Я не знаю, куда пошел русский, но
я вернулся в карточный салон и сел там. Поздно вечером один мальчишка, которому
я как-то раньше помог, подсел ко мне за стол и сказал, что ему сегодня немного
повезло. Перед тем как уйти, он оставил мне пол-пачки сигарет и четвертак,
ничего не сказав, и я смог неплохо поесть и покурил. Сидя в салоне под ярким
электрическим светом я умудрился кое-как поспать с открытыми глазами, а вернее
оцепенеть, и к двум часам ночи я уже не чувствовал себя таким усталым.
Я опять бродил по улицам до девяти утра, а когда вернулся в контору, Русский
был уже там, ждал меня, чтоб узнать, что со мной. Видно он тоже не спал, и
на его лице была четырехдневная щетина. Он выглядел злым и несчастным, исполненным
отвращения к самому себе. Я подал ему пачку и мы закурили.
Около десяти он ни слова не сказав ушел и, когда вернулся через полчаса, я
увидел, что его что-то беспокоит. Ему хотелось как-то вытащить нас из этого
дерьма, где мы оказались, у него была какая-то мысль, несомненно, но она-то
его и беспокоила. Я надеялся, что он не думает о попытке чего-нибудь украсть,
но я мог с уверенностью сказать, что эта мысль, какой бы она не была, не доставляет
ему удовольствия. Наконец он подозвал меня, и тогда я в первый раз с начала
нашего знакомства понял, что это был человек некогда пользовавшийся огромным
уважением, человек с положением. Я увидел это по той вежливой манере, с которой
он попросил меня уединится с ним за пределами конторы. Мы вышли на Оперную
аллею, и он достал конверт из внутреннего кармана своего пальто. На конверте
была французская марка. Он выглядел подавленным, больным, испытывающим отвращение.
«Я хочу поговорить», - сказал он с акцентом. - «Я не знаю, что делать, а это
единственное, что у меня есть. Вам решать. Я сделаю все, что смогу, и может
быть у нас будет немного денег».
Он сказал это не глядя мне в лицо, и я почувствовал себя нечистым. «Это все,
что у меня есть. Эти грязные картинки», - сказал он. - «Грязные французские
картинки, черт побери. Если хотите, я попробую продать их по десять центов
каждая. У меня их две дюжины».
Я чувствовал отвращение к самому себе и жалость к высокому Русскому. Мы пошли
по Оперной аллее в сторону Мишн-стрит. Я не мог придумать, что сказать. В
самом деле, я хотел сказать что-то, чтоб дать ему понять, что больше всего
мне хотелось, чтоб он сохранил свое достоинство; я хотел, чтобы он не делал
ничего против воли, ничего такого, чего бы он точно не сделал, если б не знал,
что я на мели, голодный и бездомный. Мы стояли у края тротуара на Мишн-стрит.
Я не мог говорить, и должно быть выглядел потерянным, наконец он сказал: «Спасибо,
я вам очень благодарен». На углу стояла урна, и я видел как он отвернулся
от меня, улыбаясь как сам Христос, такой улыбкой, как его изображают на картинах,
и пошел прочь. Когда он поравнялся с урной, он поднял крышку, и я видел, как
он бросил конверт внутрь. Потом он пошел быстрее, думая про себя, как мне
показалось: «Ну во всяком случае я предложил ему помощь, хотя бы вот такую,
и теперь я свободен». Я наблюдал, как он спешит прочь, двигаясь среди неопрятно
одетых людей, оставаясь собой, все еще не до конца сломленный.
Перевел Григорий Анашкин
| Дополнительная информация: |
| Источник: Журнал “Лавка Языков” |
| См. также: |
|
|