ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English
Мушег Галшоян

РАССКАЗЫ


1. Благословенный день
2. Зов


БЛАГОСЛОВЕННЫЙ ДЕНЬ

Двадцать сирот собралось во дворе церкви св. Тороса. Стояло лето, но в сиротских неокрепших костях гулял холод, и тепло, которое источали мощенный притвор и монастырские камни, приводило сирот в благостное оцепенение.

Взгляд вардапета Геворга Дерцакяна скользнул по лицам, стал тягостным, и затрепетали мальчишьи веки, и слезы задрожали в их глазах. Сироты боязливы, подумал вардапет. Стоит мне еще помолчать — расплачутся. И все—таки не сумел заговорить. Он желал бы, чтобы распоряжение его преосвященства было таким: «Привези с собой на обучение в Эчмиадзинскую семинарию сирот своего монастыря, всех сирот—все двадцать!» Но его преосвященство потребовал: «С собой в св. Эчмиадзин привезешь одного сироту — самого голосистого».

Взгляд вардапета остановился на лице Согомона, на широко распахнутых, крупных глазах мальчика.

«Заберу Согомона, и эти сиротки осиротеют еще больше»,— подумал вардапет. Песнь Согомона была для них каждодневной радостью, хлебом насущным, теплом. Песнь Согомона несла им иную печаль, отличную от печали сиротской: печаль бесслезную, успокоительную, какую—то сдержанную, мужественную. И в печали этого мгновения они не были сиротами. И потому мгновение это и грусть эта были им по душе. Согомон уедет, а с ним и его добрая печаль.

— Дети мои...

Мальчики чувствовали, что отец Геворг скажет что—то необычное и, трепеща, затаили дух. А заминка была долгой: вардапет вдруг решил возложить выбор на них, на сирот.—все равно ведь изберут Согомона.

— Дети мои,— повторил он и продолжил уже по—турецки (в Кютахе армянская речь была под запретом, и дети ее не понимали),— его преосвященство потребовал, чтоб я одного из вас отправил в святой Эчмиадзин на обучение.

Сверкнул луч света, затрепыхался на донышках мальчишеских душ, и мальчики качнулись. И чтоб не поторопился никто из сирот подставить ладошку той единственной звезде, что заструила свои лучи во двор монастыря св. Тороса, вардапет спешно продолжил:

— Его преосвященство потребовал выбрать того, у кого хороший голос.

Мальчики, смешавшись, оглянулись на Согомона. Они, собравшиеся во дворе монастыря, были одинокими путниками в беззвездной, безлунной ночи. Они, эти путники, бредущие в ночи без друга, порой нащупывали потайной талисман, изгоняющий страх, талисман путеводный — согомонову песню. Да, согомонову песню. Им, выстроившимся в монастырском дворе, свыше была ниспослана в дар эта песнь—талисман, а нынче, по повелению оракула небесного, его преосвященства, отец Геворг отымал этот дар.

Глаза мальчиков были устремлены на Согомона. Не уходи, Согомон, упрашивали глаза. Ты наш, и покинуть нас не смеешь. А вардапет счел вопрос решенным, приблизился и погладил Согомона по голове.

— Готовься, сынок. Утром в путь...

... Закручинился вечер в церковном дворе. Сгустились немые тени, дотлело тепло мощенного двора. Летучая мышь рассекла воздух и исчезла, всколыхнув летнюю ночь.

— Холодно,—поежился один из мальчиков,—пошли.—Но с места не сдвинулся. Ребята окружили Согомона, молчали. Согомон уходил от них, покидала их его каждодневная песня. Нет, не то... Каждый из них мог Лазать что—то иное, свое. Но ничья мысль не была произнесена вслух, ничье ощущение не стало словом. В этот миг их чувства уподобились горстке пшена, рассыпанного в темноте на пыльном полу—попробуй собери.

Уж это так: когда одному из стайки сирот приоткроется дорога, когда он хоть на шаг отойдет от своих товарищей его доля сиротства ляжет поровну на плечи оставшихся. А теперь вместе с этим летним вечером, из «союза армянских сирот» уходил Согомон, уходил, оставляя в этом турецком городе свою долю сиротства мальчикам, столпившимся у стен церкви св. Тороса.

Согомон виновато понурил голову и не понимал, отчего не смеет ни на кого взглянуть. Под его веками притихла щемящая сладостная грусть, и — изойди она слезами — товарищи отпустили бы ему грехи... Но он, несведущий о своем справедливом грехе, не плакал, потому что в ушах у него позванивал утренний свет. Да, завтрашнее утро уже звенело перезвоном бубенцов на шеях лошадей. Перезвон имел цвет солнца и, подобно солнечным лучам, рассеивался по дороге, по пустынному горизонту, по горам, возносился к небосводу, и день был до краев наполнен этим желтым перезвоном. День был круглым желтым колокольцем, подвешенным к шее лошади, везущей фаэтон.

В притворе стоял мрак, и над оцепеневшими мальчиками тосковало молчание. Никто не находил нужных слов, да и не нашел бы. Только один заикнулся было:

— Согомон... Уезжаешь?

Согомон поднял голову, но примешался перезвон бубенцов.

Согомон пожалел — ему хотелось бы запомнить мелодию, но лишь отголосок ее остался в ушах.

— Уезжаю.

И в голосе его была мольба и крик, отвергающие Кютах и сиротство.

Нет, Согомон попросту чуждался товарищей — так восприняли это мальчики, так поняли это и оскорбились.

— Но ты ведь по—армянски не знаешь... В семинарии... В согомоновых ушах перекатывались слова товарища, словно шарики расплавленного свинца, кувыркались, обжигали уши. Он попробовал припомнить, по крохам собрать родные слова—те, что знал...

Маре*... Маре—не слово, не имя, маре—дыхание, маре — бабушка Мариам. У нее был чуть сипловатый и теплый—теплый голос. Маре... Когда он научился этому слову?
_______________________
* Маре — мама (диалект).
_______________________

Он был маленький—маленький, сидел у бабушки на коленях возле теплого тонира.

— Понял, внучек?— учила бабушка Мариам,— значит, я не нене, а — армянская маре, слова «маре» не забывай. Про себя говори маре,—вслух—нене. Понял, внучек? Мы не гяуры, мы армяне. Помни, мы армяне...

Он пытался по зернышку собрать родное — то, что знал... Значит, «маре» ... «Айрик»—отец, «хай»—армянин. «Айреник»— родина. «Торник»— внучек. Что еще? Чему еще учила бабушка? Ведь умерла, ведь...

Согомону захотелось заплакать по слову «маре», что было не словом, а бабушкой Мариам, которой сейчас нет. Заплакать по слову «айрик», что было не словом, а отцом Теворгом, которого сейчас нет. По слову «хай», что было столпившимися в притворе товарищами—сиротами. По пробудившемуся слову «айреник», что было не словом, а далекой—далекой родиной, с полями и реками, с горами и святым Эчмиадзином.

— Ты ведь ни слова не знаешь... — Знаю...

Он вполголоса произнес те слова, которые знал, медленно, чтобы они не скоро окончились... А потом в висках зашумели близкие, но еще не познанные звуки: слова которых он не знал, то родное, что дремало в крови и искало выхода. Согомон наморщил лоб, рассердился и повторил:

— Знаю... Я петь умею... по—армянски.

Родное — спящий в клетке орел — распахнул око от внезапного сияния и заколотился в душе. И звуки, горячие и взволнованные, такие, как «маре», с кровью прорвались к вискам, требуя от Согомона слов. И слова — искра за искрой — посыпались из глаз его. Глаза Согомона были горячи, виски напряжены, горло сжималось. Слова явились, собрались, желая обрести звучание. И Согомон открыл рот:

Утро светлое, Солнце правое, Бьет с небес заря, Что душе моей Ниспослал Господь, Благодать даря...

Он знал, что это армянская песня, армянские звуки, армянское слово. Знакомых слов в песне не было, но он знал что они подобны слову «маре»: в них свет и тепло, мудрый совет и взметнувшаяся к небу с земли справедливая молитва. Так ему подсказывала мелодия. Он ощущал и цвет слов—пропечатанную солнцем синь. Так ему подсказы. вала мелодия. Он знал, что слова не лгут, не могут лгать. Так ему подсказывала мелодия.

И он пел. Мальчики слушали его, молча склонив головы, а Согомон, обратив лицо к небу, творил молитву, и мятущиеся в его душе слова волна за волной возносились и, словно звезды, поблескивали в небе. Когда он кончил петь, мальчики подняли головы. В этот миг печаль их была иной—той, что обычно наступала после песни Согомона: печаль сладостная, бесслезная, сдержанная. Это был зов дремлющих в крови, заточенных в глубинах души родных звуков.

...Утро светлое, солнце правое...

На рассвете фаэтон выехал из Кютаха, лошади мчались, пропечатывая копытами дорожную пыль. Лошади шли ладно, резво, потому что стояло ясное утро, а за ушами у них позванивали бубенцы, и они знали, что хозяин им улыбается. И возница в самом деле улыбался.

Вардапет Геворг Дерцакян молчал, полузакрыв глаза: он уже предвкушал церемонию посвящения в епископы, для чего и был приглашен в св. Эчмиадзйн.

А Согомон взором и слухом вбирал звон колокольцев. Свисавшие с конских ушей и хомутов, они были совсем близко. Как глаза. А их перезвон—далеко. Как взгляд. Перезвон катился издалека, с гор, где в прах рассыпается солнце. А может, это и был звон рассыпавшегося в горах солнца? Согомон уже пережил это утро— пережил прошлой ночью, в темноте двора церкви св. Тороса. И потому явь была сном, и во сне повторялось все то же самое: по пыльной дороге рысцой идут лошади, на шеях их позванивают колокольцы, и у звона цвет солнца, такой же, как солнце, сплошной, и день до краев наполнен желтым перезвоном.

День — этот желтый круглый колокол, звеня, катился к горам...

Утро светлое,
Солнце правое,
Бьет с небес заря...
Что душе моей
Ниспослал Господь,
Благодать даря…

 

ЗОВ

1

— Але-а!.. Але, душа моя!.. Але-е-е!..

Старик, опираясь на палку, кричал протяжно и певуче. Овцы разбрелись по горному склону, а Зоро... а старый Зоро и не пастух вовсе, в селе вообще пастуха нет, стадо по очереди пасут, ну и настал черед Зоро. А Зоро, крупнотелый, густоволосый, опирается привычно на палку и зовет:

— Але-а!.. Але, душа моя!.. Але-е-е!..


Так вот с самой зари кличет...

Эх, когда ж это было — весна, утро синее, мягкое, и весь мир синью отливает. И в синей дымке чело Марута'-горы. И синее небо выплеснулось в ущелья и растеклось по ним. И на теснины оседает синеватый дух прилепившихся к ним сел. И синь ущелья закипает от неуемного бета реки Талворик... Ягнята и козлята, что стелются у подножия Марута-горы, изумленно знакомятся с весной и с белым светом. Молодняк и мордой, и языком, и настороженным взглядом ощупывает камни и кудрявый мох на камнях, принюхивается к запахам земли, остерегаясь подвоха — пырея и сухих колючек, а воробей вспорхнет — молодняк шарахается. Мохнатые детеныши знакомятся с весной и белым светом, а Зоро — мальчонка лет десяти-одиннадцати в портках из козьей шерсти да в обувке из козьей шерсти, стоит тот Зоро на голубой скале и с силон раскручивает привязанный к веревке камень — жж-жж-жж! — чтоб запустить его подальше в ущелье. Камень со свистом пролетает над головами девчат — те возятся на огороде — и низвергается в ущелье. Это как раз самое интересное: камень со свистом долетает до ущелья, а над ущельем вдруг слабеет и плюх вниз, как подбитая ворона.

Склон горы рябит яркими платьями девчат. Одна из них — маленькая Але, ей лет семь-восемь. Але с черными блестящими глазищами, Але с парой тоненьких косиц. Але босая, в цветастом фартучке, Але огонь-девочка. Как козленок. Ага, тот самый, что у Зоро, белоухий. Скачет себе с камня на камень... Але... На голове венок... Але... Букет горных ромашек на ветру... Маленькая Але... И Зоро вдруг осознает, чувствует, что она, Але, его. Ничья больше — его, и все. Его и этот синий мир, и это согласное утро, и шелкогрудая Марута-гора. PI клок облака, светло опустившийся на купол храма Богородицы. И шум извилистой реки Талворик. И дым, курящийся над селом. И козлята с ягнятами, шустрые, вертлявые, они тоже его. Солнце, небо, цветущие камни, скала, на которой крутит он свою пращу — жж-жж-жж! — ага, ага, и эта сумасшедшая праща — его. И Але — на голове венок, скачет козленком маленькая Але с камня на камень — его она, его и ничья больше.

2

— Але-е!.. Але, душа моя!.. Але-е-е!..

Старик, опираясь на палку, кричит протяжно и певуче.

А то весеннее утро казалось ему таким голубым и прекрасным оттого, наверно, что скоро ожидалось затмение солнца...

Пастушонок с зеленым прутом в руках приметил в то утро для себя, нашел для себя маленькую Але, которую суждено ему было потерять...


И встретил он ее спустя пятьдесят пять лет...

Когда надумал Зоро женить своего младшего, вино для свадьбы решил он купить непременно сам и непременно в Араратской долине... Раньше туго приходилось, старшим сыновьям пир горой не закатывал — подобье свадьбы было, и ладно. А теперь, слава богу, может он все село созвать, для ближних и дальних такой стол будет, что любо-дорого. А уж вина-то, вина отборного должно быть вдосталь. И конечно, из Араратской долины. И конечно ж, домашнего. Как ни убеждал старший сын (у него давно свой очаг, он отрезанный ломоть), как ни уговаривал средний (и у него свое отдельное хозяйство) достать выпивку с винного завода, мол, дешевле выйдет, Зоро на своем стоял, вино должно быть из Араратской долины, и сам он, Зоро, его будет выбирать.

Уже столько сел объездили, и в каждом селе из стольких карасов перепробовал Зоро вино, да ни одно не пришлось ему по вкусу.

Сгущались сумерки, сын хмуро гнал машину. По обочинам шоссе темнели густые ряды деревьев. И вдруг меж деревьями проглянулась дорога. И Зоро почему-то засуетился — проехали уж было, а он руку на руль кинул. Машина соскочила с дороги и запуталась в поросли. Особой беды не случилось — так, пара царапин на двери, но сын вспылил.

— Ты, сынок, не кипятись, — наставительно сказал Зоро. — Нет худа без добра. Это село мне по нраву. — И потом, уже в центре села, попросил остановить машину. — Хорошее вино будет или нет, а тут купим, — и подошел к толпившимся мужчинам.

Вина у всех хватало; каждый готов был отвести Зоро в свой погреб. Только один — худущий такой — молчал, и Зоро именно к нему обратился.

— Отчего ж нету? — ответил тот. — У кого сад есть, у того и вино будет.

— Видит бог, — объявил Зоро, — на свадьбе сына твое вино будем пить. Пойдем к тебе.

Дом, увитый виноградными лозами, дышал ароматом вина. На стволе абрикосового дерева, росшего возле дома, висели связки красного перца. Маленькая резвая старушка снизывала перец с одной связки.

— Ладный, брат, у тебя дом. — И дом, и сад Зоро в самом деле очень уж понравились. — Живи да радуйся.

Старушка живо обернулась на голос. Хотела было кинуть перец в решето, да замешкалась, так и застыла со связкой красного перца под мышкой, стоит себе и с любопытством разглядывает пришельца.

— Твоя нареченная?

— Ага. Твоя землячка.

— Моя землячка? А ну, поди, поди сюда, сестрица, — засмеялся Зоро, — поди, познакомимся.

Старушка резво засеменила к нему, с улыбкой протянула руку, и нарядная связка дернулась под мышкой, зашуршала. Старушка глянула виновато: вот, мол, чем, перцем гостя встречает, да еще землячка.

— Так которое ж будет твое село, сестрица?

А услыхав ответ, Зоро прямо присел, будто в него камнем запустили.

— Сарекан? — с трудом протянул он. — Сарекан? — И хоть старушка стояла совсем рядом, он склонился к самому ее лицу и, сощурившись, заглянул ей в глаза... А глаза старушки были утомленные и невеселые, только где-то в самой их глубине тлели озорные искорки. Зоро склонил голову, задумчиво глянул на связку перца, висящую у старой женщины под мышкой. А потом откуда-то, из далекого далека, явилась улыбка, какая-то виноватая, и запуталась, как в паутине, в его усах. И он прошептал: — Але... — Старушка даже и не услыхала своего имени. — Але... — прошептал Зоро и тяжело распрямился. Выпрямился, подтянулся (таким прямым да ровным сыновья и не видывали отца в последние годы), да, подтянулся он как-то необычно и, глянув поверх головы маленькой женщины, поверх домов и деревьев, выдохнул полной грудью прямо в нагорье: — Але!..

Старушка остолбенело глядела на Зоро, который стоял, полузакрыв глаза, и, обратив помутненный взгляд к горам, повторял ее имя. И в ответ на этот клич, на этот летящий шепот ей хотелось заплакать.

Потом Зоро растерянно посмотрел на старушку и зашептал:

— Я Зоро... Я Зоро, Але... — И, вобрав ее руки в свои ладони, сжал их, притянул к своему склоненному лбу, а потом поднес к губам.

Старушка была в замешательстве. По законам их края женщина должна была приложиться к руке мужчины. И она поспешила поцеловать руку Зоро. Слезы у нее лились вовсю. Застарелые, заблудившиеся на дорогах судьбы слезы вдруг нашли выход — их пристанищем стали руки Зоро.

И как-то так уж вышло, что они ловили руки друг друга, чтоб поцеловать. А связка перца, висевшая под мышкой у старушки, да, связка сухого красного перца болталась, крошась, возле их лиц. Але чихнула. Она, дотоле преспокойненько лившая слезы — и до того ей было сладко плакать, — вдруг потерла глаза, и светлые, чистые слезы помутнели, прогоркли под веками...

Двое детей, двое несмышленышей стояли друг против друга и терли кулаками щипавшие глаза и растерянно смотрели друг на друга.

— Мы подзадержались, отец, — робко произнес сын. Зоро очнулся. Кольнул взглядом сына, потом заметил хозяина и опять глянул на Але и покачал головой.

— Але... — запнулся он, хотел вроде что-то сказать, да обернулся к хозяину. — Значит... твоя нареченная?.. Что ж, добро... — И поспешно добавил: — Где вино?

В погребе хозяин зачерпнул вина медной мерой и подал Зоро с кружкой, чтоб испробовал. А Зоро залпом опорожнил всю меру и похвалил.

— Ого! — Ладонью вытер усы. — На душе прохладно стало... Такого доброго вина я еще не пробовал, Але... Да, хорошо винцо, — и глянул искоса взглядом, отделившимся от него и предназначенным старушке, застывшей в углу погреба. И обратился к сыну: — Теперь понял, сынок, пошто мы столько колесили?.. Понял?.. Вот то вино, какое я искал!.. Наливайте!

— Сколько и почем? — поинтересовался хозяин.

— Весь карас мой! — В голосе Зоро зазвучал вызов. — Лейте без счетов-расчетов! Какая вину цепа? Вино не деньги стоит: вино — вино стоит, Але... Наливайте!

Хозяин подошел, чтобы взять меру, но Зоро не отдал.

— Чем другим лей, это моя чаша.

Сколько ни увещевал хозяин, мол, негоже стоя-то пить, есть дом, есть стол, сядем, мол, за стол по-людски, побеседуем, познакомимся поближе, как-никак с земляком-односельчанином свиделись, Зоро упорствовал. Сын надулся, Але и та вмешалась, но Зоро желал пить только тут — именно медной посудиной и именно из караса.

Старушка в погреб закуску принесла, то да се разложила. Но Зоро к еде не притронулся. Прислонился к стене возле караса, наливает и пьет, наливает и пьет до дна... И утирает усы, и стонет в кулак:

— Але...

Старушка уселась за накрытый ею стол и уставилась на Зоро растерянным взором. Незадолго до того как гость вошел во двор, была она подвижна и шустра, а теперь вся съежилась и стала горсткой старости, и мозги у нее набекрень. Глаза еще пощипывало, а к ним уже снова подкатывались сладостные слезы.

— Благоверного твоего вижу, Але. А кто у тебя еще есть?

— Слава господу, сыновья у меня, братец Зоро, — и решила удержать-таки слезы, — снохи, дочки замужние, внуки. А у тебя кто есть, братец Зоро?

— И у меня, слава господу, сыновья, и снохи, и дочки на выданье, и внуков полон дом. А вот это вино, Але, — Зоро снова наполнил медную посудину, — это доброе вино для свадьбы моего младшего, для его радости, Але... Да, Але, душа моя...

И запел.

Хозяин, склоненный над карасом, глянул снизу на Зоро и про себя улыбнулся — одобрил силу своего вина.

— Ну и славное вино, Але! — сквозь песню напевно воскликнул Зоро. — По соседству, рядышком такое вино, а мне и невдомек. А, Але? — и прилепил к вопросу прерванную песню.

Сын с хозяином домерили вино и были в расчете, а Зоро все пел. Хозяин зажег сигарету и сел возле жены. Зоро пел. Сын отнес в машину полный бурдюк вина, бочонки, вернулся, встал посреди погреба — Зоро пел сам себе в забытьи. Медная посудина была уже пуста, последний ковш он и не заметил, как опрокинул за песней — облился с головы до пят.

— А, Але?.. — Как начал, так и закончил он песню, распахнул глаза, да не увидел никого — ни растерянной Але, ни усмехавшегося хозяина, ни сына, стоявшего рядом с ним, тот отобрал у него медную меру и взял его под руку:

— Пошли, отец.

Зоро высвободил руку и крепче прижался к стене.

— Клянусь Марутой, не уйду я отсюда, Але!

Хозяин в дом позвал, пусть, мол, Зоро отлежится, отдохнет.

— Ну да! Разве ж мне теперь до сна? — и протер кулаками глаза. — Але! — позвал. — Ты куда пропала?

Сын снова его потянул, Зоро отпихнул его и ругнулся — обидел этим хозяина. Как дитя, прирос к стене, и не отодрать. И хозяин укорил его.

— Ты гонишь меня, армянин? — и хотел было двинуться вслед за своим голосом, да не двинулся, только чтоб от стены не отрываться. — Гонишь? Да я все твои карасы поразбиваю!.. Меня гонишь?.. Але!..

Сын с хозяином вынуждены были силой его увести, а Зоро вертел головой вправо и влево — Але искал и не находил. Так и вывели его из погреба.

Старушка, сжавшаяся в волнении, вдруг рухнула на колени и разрыдалась навзрыд. С улицы слышался зов:

— Але-е-е!.. — Никто в жизни никогда ее так не звал, с такой душой, с таким теплом, с такой тоской. Зов был как молитва, как песня, как эхо, сорвавшееся с дальних гор... — Але-е-е!.. — Зов удалялся.

Зоро звал ее на темной улице, и потом за селом, и потом, пока не уснул.

И во сне губы его шевелились: «Але...»

3

— Але-е!.. Але, душа моя!.. Але-е-е!..

Старик, опираясь на палку, кричал протяжно и певуче. Вверх по склону карабкались двое ребятишек, малец и девчонка, внуки Зоро, дети его младшего сына, того самого, на чью свадьбу привез он вино из дома Але.

После свадьбы сына спустился он раза два в долину повидать Але, потом зима нагрянула, за ней весна пришла, а Зоро все при деле, каждый день забот полон рот. Вспомнит иной раз — спуститься бы надо, проведать, да все недосуг, каждый раз помеха встревает... Так и пролетели годы.

Целых шесть лет.

А нынче.. Нынче с утра у Зоро душа не на месте.

Он приглядывал за овцами на горе, что позади села. А напротив лежали ущелья, теснины, наполненные небом, Араратская долина под колышущимся прозрачным покровом, на который кинут серебряный пояс — Аракс. А под шевелящимся, дышащим покровом виднелись шатры Армянского нагорья. Но пред очами Зоро стояло другое утро, другой край, другая весна, другие горы плыли в синеве, другой рекой была перечерчена земля, другой запах вдыхали ягнята и козлята, знакомившиеся с солнцем и белым светом. Там, в том утре, жил и мальчишка-пастушонок с зеленым прутом в руках, и девчата на огороде в пестрых юбках, и крохотная девчушка с венком на голове, скачущая с камня на камень...

— Але-е!.. — устремив взор к горизонту, звал старик. — Але, душа моя!.. Але-е-е!..

Он заметил внучат, только когда они были уже возле него и девочка, словно котенок, ластилась к нему, терлась о его ноги.

— Дедушка, а где овцы?

— Овцы? — Старик не сразу осмыслил вопрос внука. — Овцы... — Взгляд, устремленный вдаль, возвратился к хозяину и обшарил все вокруг. — А что с ними станется-то, милый?

Колени его ныли, земля тянула к себе. Он, кряхтя, сел, но опять горизонт завладел его взором, а в голове вертелось одно.

— Поедим? — Девчушка быстро развязала узелок с едой. — Давай все сразу съедим, дедушка.

«Стаканчик бы вина, — подумал Зоро и тут же решил: — Схожу-ка я к Але».

— А где овцы, дедушка?

«Бог меня, видать, совсем рассудка лишил, — глядя на долину, подумал Зоро. — Але вон, под носом живет, а я ее целый век не видал. Пойду проведаю».

— Овец нету, дедушка.

— Нету? — Зоро, опершись на палку, поднялся. «Пойду Але проведаю». — Овцы вон там, — он махнул палкой в неопределенном направлении. — Идите-ка их соберите да пригоните сюда. И поешьте без меня. А я только домой в село спущусь и назад.

Всю дорогу, пока шел к дому, Зоро клял себя: это надо ж, рядом жить и столько времени не проведать! И поразился — почему? Глаза да ноги, что ли, не целы? Иль не соскучился? Иль нету ни дороги, ни машины?

И как-то так вышло, что злость свою на жене сорвал. В дом вошел уже распаленный.

— Хлеб из твоих рук поганый! — едва переступив порог, затеял он скандал. — Поганый! Ты правой рукой хлеб даешь, а левой душу вынимаешь! Ты меня моей душой кормишь! — все больше закипал он. — Я сейчас эту палку о твою голову сломаю!

И палка Зоро обрушилась на голову жены. Только тут он в себя пришел.

«Господь меня рассудка лишил... Куда уж я такой к Але пойду...»

Старуха стояла ошеломленная.

— Ты мне во всем помеха! — вскричал Зоро. «Верно народ говорит: мы задним умом крепки... В тот день, когда вино пил, мне б забрать Але и увести». — Дети твои мне во всем помеха — дочери твои да сыновья! — «Прямо в тот день надо бы Але посадить в машину и увезти».

И тут же в мозгу его пронеслось, что сын бы воспротивился, не дозволил.

— И твой средний надо мной измывается, и твой младший! Я у них под каблуком. Этот дом — тюрьма! Духу моего тут не будет! Разведусь! — как-то разом и бесповоротно решил Зоро. «Нынче ту развалюху починю, а завтра за Але отправлюсь». — Пусть хоть небо на землю рухнет, все равно разведусь! — упрямо повторил Зоро. «А подобру не выйдет, я ее украду». — Так и знай, хоть подобру, хоть насильно, а все равно разведусь!

И, фыркнув, вышел, сопровождаемый изумленным взглядом старухи.

За новым домом стояла развалюха, старый домишко, дверь в нем кое-как держалась на проволоке. Развалюха была набита старым хламом — покореженная люлька, ржавая жестяная печка, лемех, коса, вилы...

Зоро нашел сносными только два стула и печку, а остальное вынес за лачугу, выскоблил потолок и стены. приладил дверь — привел развалюху в божеский вид.

А вечером, когда сыновья вернулись домой, отец ужо унес в новое жилище свою кровать, кое-какие пожитки, утварь и мешок муки... Теперь был у него свой, отдельный дом, и, сидя у его дверей, он спокойно курил.

Парни переполошились: кто обидел отца? Друг на друга думали, мать расспрашивали, у него у самого, у отца, хотели причины дознаться, но Зоро ответил коротко:

— Так моей душе угодно.

Как ни увещевали, как ни упрашивали, как ни уговаривали, домой он не вернулся и под крышу сыновей, у которых свой очаг, не пошел.

Отделился, и все тут.

На другой день в полдень Зоро был уже в нижнем селе. Прошелся несколько раз взад-вперед под окнами Але, хотел ее на улице увидать. Походил-походил, да и остановился под раскидистой шелковицей, упершейся ветвями в стену дома. Постучал, скрывшись за стволом шелковицы, в окошко, подождал, не покажется ли в окошке Але... Покажется, так он ей знак подаст, чтоб вышла. Еще походил, еще постучал, но Але все не было и не было. На улице только ребятишки вертелись — понятное дело, весна, каждый при деле.

И Зоро ничего другого не оставалось, как войти во двор.

Не успел войти, сразу Але увидал. Под тем же абрикосовым деревом, что и в тот день, она тогда красный перец со связки снизывала. Теперь вокруг абрикосового дерева росли овощи, и Але рыхлила землю.

Совсем она стала крохотная. Плечи опущены, голова склонена набок, и Зоро показалось, рыхлит она землю и ноет. Ни слов он не расслышал, ни напева, но так уж показалось ему, Але песню поет, одну из тех, что исстари пелись в их краю.

Заслышав голос Зоро, старушка резко вскинула голову.

— Але, душа моя, — Зоро прислонил палку к стволу абрикосового дерева и взял руки старушки в свои ладони. — Вот и свиделись... А ты маленькая стала, с горсточку... Как та Але... — И кивнул головой в сторону гор. — Как та маленькая Але... Помнишь?.. День стоял весенний, такой, как сегодня... Помнишь?.. Он у меня и сейчас перед глазами... А ты помнишь?.. У тебя на головке венок был, и ты, как козленок, скок-поскок с камня на камень... Помнишь?.. Душа моя того дня не забудет...

И все вышло так, как и в первую встречу: Зоро выпрямился, затуманенный взгляд устремлен к далеким горам, а напротив стоит маленькая старушка, не сводя в замешательстве глаз с земляка.

— Пошли в дом, братец Зоро.

— Нет, только не туда, только не туда, душа моя, — пылко отказался Зоро. — Вон, — в глубине сада росла молодая яблонька, — пошли под то дерево.

Потом он попросил вина в медной мере и, взяв палку, пошел под яблоню.

— Дело мое праведное, Але, — он взял вино из рук старушки. — Да будет Марута мне в помощь, — выпил вино и деловито распрямился. — Ну, а теперь спрашивай, зачем пришел Зоро.

— Мы земляки, почти что родня, братец Зоро. Таков уж обычай — навещать друг друга.

— И всего-то, Але? — Зоро протянул руку в сторону абрикосового дерева. — Я тебе там напомнил: был погожий день, вроде сегодняшнего, и сердце мое рвалось к тебе, Але.

Зоро подождал ответа, но старушка смотрела на него вопросительно.

— Принести еду, братец Зоро?

— Не надо еды, вина принеси.

«О Марута, — взмолился он про себя, — твоим святым дыханием раздуто пламя, так пусть твое святое дыхание принесет прохладу и успокоение».

— В тот день, — повел опять речь Зоро, как только Але появилась, — в тот весенний день, когда пронзила меня любовь к тебе, ты, Але, вот такусенькая была, — он отмерил вершок от земли. — В тот день меня и осенило: Але, у которой босые ножки в росе, — моя! Моя, и все тут! Поняла?.. Марута в тот день мне любовь дала, да судьба ее у меня отняла. Все было — резня, погром, да бегство, да затмение солнца... Да, Але, затмилось солнце, и мы с тобой друг друга потеряли... Я все верно говорю, душа моя.

Старик отпил вина, зажег новую сигарету и стал ждать, что Але отзовется. А она молчала, склонив голову набок, и ее натруженные пальцы задумчиво перебирали листву.

— Вот ты и опять моя, Але, — зашептал старик, — Не сгинул тот день, Але, не пропал, вот он, тот весенний день, пред моими очами... Ягнята с козлятами резвятся под горой Марутой, а ты...

День, выплеснувшийся из отрочества в это весеннее утро, бархатистый и пестрый, не давал Зоро покоя, и он продолжал:

— Так вот... Пронзила меня любовью Марута, и с того дня этот святой грех во мне, Але... Поднимайся, и отправимся, душа моя...

— Куда? — поразилась старушка.

— Спрашивает куда... Для кого ж я тут сказки сказываю? Вставай, Але, и пошли в мое село. Я от своих отделился. Сколько лет жить-то осталось? С тобой проживем эти годы. Пусть все будет так, как Марутой завещано.

— Спятил, что ли? — приложив ладонь к губам, произнесла старушка в сторону и попыталась было убрать вино.

— Да нет, вино ни при чем, вино не виновато, вот что виновато, — и он приложил руку к сердцу, — только оно, душа моя, и ничего больше... Кому та красивая сказка сказывалась, Але? Зачем мы и явились-то тогда на белый свет, если не положим свои головы рядышком на одну подушку?

А если не должно такое случиться и не должно было случиться, зачем же тогда родилось то синее утро, когда нашел Зоро свою маленькую хорошенькую Але и потерял ее еще до сумерек? Зачем явилось то утро, Але? Явилось, чтоб нарастить грехи и без того грешной земли и уйти? Явилось, чтоб озарить душу Зоро и уйти? Или сказать Зоро: «Есть на свете такая сладость, гляди!» — и уйти? Але... Что это — сон? Чудесная сказка? Нет же, вернулось то светлое утро, вот оно!

— Поднимайся и пошли, — потребовал Зоро.

— Господь свидетель, выжил ты из ума, братец Зоро, — осерчала старушка.

— Украду! — стукнул Зоро кулаком по земле.

Старушка захихикала в ладонь.

— Ну и как же украдешь-то, братец Зоро?

— Ты ж крохотная, с горсточку, кину тебя в мешок и... Трудно поначалу незаметно из села выйти, а потом пусть хоть всем миром на меня идут. Не отдам, и все — моя Але! Украду! — твердо заявил Зоро.

Во дворе послышался мужской голос — звали Але.

— Муж, — старушка заспешила подняться.

— Хороший человек твой благоверный, а все равно украду. Этой же ночью! — Потянул ее за подол и зашептал: — Держи рот на замке, молчком-тишком сиди!

Старушка опять хихикнула и краем фартука утерла губы.

— Вставай, братец Зоро, вставай, в дом пойдем.

— А что мне там делать?.. Я за село уйду, а как стемнеет, я тут как тут, за тобой вернусь. Слово должно быть одно, как господь один.

Хозяин опять подал голос.

— Я тут, — откликнулась старушка. — Братец Зоро у нас!

Зоро потянул старушку за подол и по-мужски показал кулак.

— Украду, Але, — зашептал. — Желаешь иль не желаешь, все равно украду.

— А! — появился хозяин. — Это ты? Добро пожаловать. Вина хочешь? — Засмеялся.

— Очень, братец, хочу, — виновато признался Зоро. — Такого вина, как у тебя, во всем свете нет и никогда не будет. А твое право и гнать меня, и колотить.


Пока то да се, все семейство собралось: двое сыновей Але, две снохи, внуки. Собрались, уселись за стол.

«Стол большого рода-племени, — про себя отметил Зоро. — Вроде свадебного стола... Марута свидетельница, то наша с Але свадьба».

Все семейство было радо Зоро, а сыновья Але прямо-таки взволнованы. Когда Зоро вино покупал, их дома не было. Знали, приходил материн земляк, забавный старик, медной мерой вино пил без счету — пил и пел, пел и пил, еле его из погреба вывели. Еще как-то появился, да они его не видели. И вот, поди ж ты, теперь этот интересный старик их гость. Усы у него белые, густые, морщины как резцом высечены, говорит громко, пьет с удовольствием, до дна, и тут же по новой наливает.

— Ты, стало быть, материн брат будешь, — сказал младший восторженно. — У нас с материнской стороны совсем родни нету, вот ты и будешь.

«Хочешь, чужаком меня считай, хочешь, дядей, это твое дело, — ответил мысленно Зоро. — Все равно твою мать этой ночью украду... Украду, сынок...»

Младший очень уж на мать был похож.

«Этот парень должен был быть моим сыном», — подумал Зоро и задал вопрос:

— А твоя нареченная которая будет?

И жена парня, сидевшая рядом с Зоро, очень ему понравилась. Он погладил ее по голове.

«И эта красивая сноха моей снохой должна бы быть».

— Ваше здоровье! — Он залпом опустошил два стакана и еще пристальней взглянул на парня. Зрачки у того весело искрились, в глазах плескалась песня. Ага, песня. Зоро заметил, что молодые с такими вот глазами все сплошь голосистые. — А ты петь умеешь, милый?

— Умею, — весело ответил парень.

— Ну, раз так, спой для своего дядюшки.

Пока он пел, Зоро выпил еще и почувствовал, что в глазах у него помутилось... Так скоро?.. А ведь он маленькими стаканами пил... Значит, больше пить не нужно... Зоро не для выпивки-закуски сюда явился... Пусть хозяин пьет, пусть он хмелеет... Пусть сыновья пьют... А у Зоро есть цель... Где же Але?

Старушка суетилась, семенила взад-вперед, и на губах ее играла улыбка.

— Молодец, сынок, — Зоро поднес стакан ко рту и призадумался, то ли пить, то ли не пить, но все-таки выпил. — Ты потом еще лучше петь станешь... Только вот песня твоя не та, сейчас другую нужно... Теперь твой черед меня послушать.

И перед тем как запеть, Зоро закрыл глаза, склонил голову и качнулся всем корпусом и покачивался, покачивался, пока не вырвался первый звук его песни: «А-а-а-ах!..» И вместе с восклицанием он вознес над головой руки, и песня полилась... Пел он хрипловатым, надтреснутым старческим голосом, закрыв глаза и надрывая себе в забытьи душу.

Песня была о горах в красивых камнях и пестрых цветах, о телеге, ползущей вверх но горной дороге, и о волах, идущих к небу, и о круглом просяном поле, что стелется внизу и залито солнцем.

Зоро поднял руку над головой и опустил ее, опрокинул бутылку. И красавица сноха отстранилась, чтобы дать место поющей руке старика. А в песне были и подпаски с зелеными прутьями в руках, и девушки в пестрых передниках на огородах...

Песня была о горах и любви...

Зоро допел песню, но все еще покачивался, весь во власти ее ритма, и глаза у него были еще закрыты, и в се уже завершенную мелодию вдруг проник зов:

— Але -е-е!..

Хозяин не понял, то ли песня так кончается, то ли имя его старухи назвал Зоро.

Але, бросив дела, съежилась за краешком стола. Не было в ней больше бодрости, кипевшей минуту назад, и исчезла улыбка, прятавшаяся в уголках губ. Просто печальная усталая старушка смотрела и смотрела на своего земляка.

— Але-е-е!.. — Зоро глядел за окно, туда, на горы, где уже гасло солнце. — Если б не было на земле закатов, — певуче зашептал Зоро, — ни полдней, ни сумерек, ни ночей, ни зимы, ни осени. А только теплая весна. Весна да утро... И чтоб не вырастать. Чтоб дитя дитем оставалось. Я на большом камне, а ты в росистой траве с венком на голове. Да, чтоб на голове у тебя был венок, Але... Але...

— Мам, это он тебе. — Все, примолкнув, слушали монолог старика, и младший сын хозяина разволновался. — Ма, да ведь дядя Зоро тебе говорит... Сядь возле дяди Зоро.

А матери было трудно встать.

Сын помог, поднял ее, привел, усадил возле Зоро.

— Марута, Марута! — Зоро встал и обнял старушку.

И старушка прижалась лицом к его груди, а Зоро склонил голову, коснулся щекой волос Але и, полузакрыв глаза, смотрел вдаль, за окно, и певуче звал:

— Але-е!.. Але, душа моя!.. Але-е-е!..

Переводы АЛЛЫ ТЕР-АКОПЯН

 

Дополнительная информация:

Источник: Сборник повестей и рассказов “Какая ты, Армения?” Москва, "Известия", 1989.

Предоставлено: Ирина Минасян
Отсканировано: Ирина Минасян
Распознавание: Ирина Минасян
Корректирование: Ирина Минасян

См. также:

Рассказы Абига Авакяна из сборника повестей и рассказов “Какая ты, Армения?”

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice