ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English
Ованес Гукасян

АСА ФЕТИДА*


1

— Итак, завтра на рассвете? — сказал развалившийся на кушетке Лициний Лукулл, швырнув в лицо центуриону Пуппию Апулейскому наполовину обглоданную куриную ножку, и встал, откинув шитое золотом пурпурное покрывало.

_____________________
* Asa faetida — зловонная смола.
_____________________

— Да, мой господин,—ответил стоящий все это время на коленях перед роскошно накрытым столом римлянин, поворачиваясь всем телом за Лукуллом.

— Так, так,—продолжая жевать, произнес Лукулл и похлопал себя по торчащему под золоченой тогой животу, перехваченному золотым поясом, с которого свисал широкий римский меч.—Значит, на рассвете... А вдруг это ловушка?— добавил он, с сомнением глядя на коленопреклоненного римлянина, уставившегося своими круглыми зелеными глазами на виднеющиеся из прорезей мягких сандалий ноги военачальника, покрытые жировиками и прыщами.

— То есть как, мой господин?!—удивился римлянин.— Клянусь великим Юпитером и всеми богами, что я говорю от имени своих единомышленников, которые не желают и не могут больше жить под игом этого варвара.

— Откуда ты родом?—спросил Лукулл.

— Из Сиракуз, мой господин, а зовут меня Менехмос. Но пригнал он меня сюда из порта Синоп, куда пристало мое торговое судно. Этот варвар согнал сюда жителей двенадцати городов, а города разорил и разрушил. Мы не хотим подчиняться ему, мой господин, мы хотим почитать вас и Кесаря.

— Лучше скажи,— закричал трибун когорты Теренций

Тарентнйский, ставя ногу на плечо уже пьяного Пуппия Апулейского, который щекотал себе горло гусиным пером, что после завоевания Армении нашим легионерам ничего другого не останется, как кричать: Да здравствует Великий диктатор Луций Лициний Лукулл! — Ну, об этом... еще рано говорить, Теренций,—ответил польщенный Лукулл,—но я обещаю по взятии Тигранакерта и после нашего триумфального возвращения в Рим закатить такой пир, что все только рты разинут.

— Ну, это само собой. Недаром славятся лукулловы пиры, недаром поэты воспевают их!—воскликнул трибун и, вспомнив последнее стихотворение двенадцатилетнего, но уже известного поэта Гая Валерия Катулла, добавил:

Что за наслажденье получим мы, Мой любезный Фабул...

Затем он быстро вышел из шатра, бросив стоявшему на коленях Менехмосу:—Следуй за мной:— Римлянин, вскочив на ноги, поспешил исполнить его приказание, и полуголые сотрапезники Лукулла, кроме пьяного Пуппия, последовали за ним.

Был знойный полдень. К острому аромату выжженной палящим солнцем горной травы примешивался запах жарившегося на кострах мяса, и еще, казaлось, едкий запах пота легионеров, которые обедали на лугах, простирающихся по обе стороны от холма, где был разбит шатер главнокомандующего.

В двух шагах от шатра лицом к лицу стояли два рослых нубийца и, зажав коленями суковатые дубинки, с аппетитом рвали зубами жаренные на костре бычьи потроха. На фоне одетых в белые туники и медные шлемы римских легионеров, за которыми повсюду следовали полуобнаженные рабыни и гетеры, говорящие на своих гортанных наречиях, бросались в глаза своей дикарской внешностью наемники: балеарийцы, лигурийцы, галлы. Вооружены они были квадратными или треугольными щитами, обтянутыми шкурой, и дубинками, а их спускающиеся до плеч неухоженные — особенно у галлов и германцев — волосы спутались со свалявшимися от грязи русыми бородами. В отличие от благородных греков и носящих женские одежды лидийцев, толстогубых длинношеих египтян и толстоногих катабланцев наемники прикрывали свою наготу вонючими шкурами, у каппадокийских же лучников были свисающие с пояса, похожие на листья фартуки с цветами и фантастическими чудовищами.

Несмотря на то, что регулярное войско выделяло им долю из своих запасов, наемники все же предпочитали пищу, привычную им. С большим аппетитом они ели жареных вместе с потрохами кур и павлинов, жареных кузнечиков, засоленных сурков, а одетые в волчьи шкуры бруцийские горцы пили сырые мозги из разбитых черепов животных, вымазывая кровью опаленные солнцем лица.

Лукулл скользнул взглядом по раскинувшемуся перед ним Тигранакерту, окруженному хороводом грозных стен и башен. Осадившее Тигранакерт войско, штурмовые лестницы, висящие на цепях, покачивающиеся тараны, катапульты и крытые бревнами лестницы, защищающие атакующую пехоту от каменных глыб и горящей смолы противника — все это располагалось сейчас немного дальше городского рва. Извилистый Евфрат, на берегу которого был возведен этот город, то показывался у крепостных стен, поблескивая серебром, то скрывался за плотинами и, постепенно удаляясь в страну парфян, переливался в голубом тумане.

Несмотря на непрекращающуюся суматоху, пронзительные звуки рогов, время от времени созывавшие легионеров, и скрипы продовольственных квадриг* из осажденного города вырывался шум праздничной суеты. Порой он усиливался настолько, что даже увлеченные сырой пищей наемники с недоумением поглядывали в сторону Тигранакерта, поражаясь беззаботному и горделивому виду подвергнутого восемнадцатидневной осаде города.

___________________
* Двухколесная колесница, запряженная четверкой лошадей в один ряд.
___________________

О том же думал и Лукулл, хоть и, глядя на этот сверкающий на солнце огромный город, пытался изобразить на своем лице презрение. Его поражало не только спокойствие, царившее там, но и возвышающиеся над крепостными стенами прекрасные башни и дворцы, построенные в эллинском стиле, которые выглядели величественнее и роскошнее, чем даже строения древней и прославленной Aнтиохии.

— И когда он успел построить столько?— не вытерпев, обратился он к римлянину, уставившемуся на жирный чисто выбритый подбородок Лукулла.

— Прошло всего восемь лет с того дня, как этот варвар основал сей город,— ответил Менехмос.

— Восемь лет?— удивился даже трибун когорты Теренций.— Чтобы выстроить такой город, нужно по крайней мере лет восемьдесят...

— А чтобы разрушить?—с тонкой усмешкой спросил Лукулл, не оборачиваясь к трибуну.

— Для великого Лукулла—один час!—как всегда нашелся льстивый трибун.

— Волею богов,— ответил Лукулл,— без их помощи и участия даже Троя бы не пала. А что это за шум в городе?— обратился он снова к Менехмосу.

— Уже третий день они празднуют открытие театра, мой господин,— ответил Менехмос.

— Да, завидная беспечность!—воскликнул Лукулл.— Город осажден, а они дают представления... И театр построили, когда у нас в Риме его только собираются строить! Тигран, вероятно, сейчас там?

— Конечно, мой господин, там и наследник Артавазд, большой любитель театра. Говорят, он даже пишет драмы.

— Хе!—усмехнулся Лукулл.—С тем, что Тигран великий полководец, не согласиться не могу. Но варвар... и драмы?! Действительно, смешно. Этот драматург Артавазд и не помышляет, что Лукулл завтра создаст такую драму об Армении, что ее будут помнить в веках,—добавил он, улыбнувшись собственному остроумию.

— Так и будет, мой господин,— угодливо подтвердил римлянин.—И какой он драматург?! Если бы не греческие комедии да мимы, которых Тигран кого силой, а кого лживыми посулами заманивал к себе, разве был бы у них театр?!

— Надо полагать, что сейчас все они в театре.

— Конечно, мой господин, там сейчас и сосланный из Афин известный оратор Амфикрат, который не принял приглашения селевкидов и теперь живет во дворце Тиграна. Там и самый злейший наш враг Метродор Скепсийский, названный «римоненавистником». Сейчас он — правая рука Тиграна в государственных делах и, говорят, пишет пространные хроники о победах своего повелителя.

— Ему придется написать и эпилог,—усмехнулся Лукулл.

— Если, конечно, он жив останется,—злорадно улыбнулся трибун когорты Теренций Тарентийский.

Поглаживая в задумчивости свой жирный подбородок, Лукулл еще раз взглянул на раскинувшийся перед ним город.

— Говоришь, на рассвете?— вдруг снова повернулся он к Менехмосу.

— Да, мой господин, потому меня и прислали к вам.

— Сколько их там в городе?

— Тысяч триста, мой господин, и только четверть — армяне. Мы, римляне и эллины, составляем большинство.

— После взятия города я прикажу не трогать римлян и всех, кто поможет мне...

— Вы всегда были великодушны, мой господин,— польстил римлянин.

— Даже армян, если они не окажут сопротивления,— продолжал Лукулл,— и даже этого надменного завоевателя, если он примет нас в своей столице должным образом...

— Но... как?—поразился трибун.—Ведь мы должны взять город, не так ли?!

Лукулл горько улыбнулся.

— Теренций,— сказал он со вздохом,— Лукулл никогда не брал города предательством, но на сей раз вынужден. Тигран — могущественный царь и великий завоеватель. Рим не может с этим не считаться. Захватить Тигранакерт—еще не значит завоевать Армению, империю, которая простирается от Гирканского моря* до Средиземного. Для истории Рима поединок с Тиграном—большая честь. Понимаешь, Теренций?

_____________________
* Каспийское море.
_____________________

— Признаваясь в этом, вы еще больше возвеличиваетесь, Лукулл,— не преминул вставить трибун.

— Не возражаю,— охотно согласился Лукулл,— а пока мне хочется в баню. Вступить в сей прекрасный город я хочу если не с чистой совестью, то хотя бы чистый телом,—добавил он, гордый тем, что, как истинный патриций, обронил крылатую фразу. На эту мысль его навел подошедший к нему чернокожий банщик.

— Готово?—спросил Лукулл, когда раб, с которого градом катился пот, упал ему в ноги.

— Готово, мой господин, готовы и благовония.

— Ну все,— подняв правую руку, сказал Лукулл.— Значит, завтра на рассвете!

И легко, чуть скользя гладкими подошвами по вытоптанной траве, он направился к конусообразной бане — шатру, из верхушки которого, как из действующего вулкана, вырывались клубы дыма и пара.


2

В то время, когда рабы—нубийцы, тщательно выкупав и побрив Лукулла, с усердием натирали тело своего господина ароматическими маслами и укладывали его похожие на шерсть ягненка мокрые кудри, по артистической уборной недавно выстроенного тигранакертского театра взволнованно ходил взад и вперед царский комедиант Аргам.

Этого двадцатипятилетнего красивого юношу привез во дворец наследник престола Артавазд. Путешествуя по Гохту год назад, он попал на свадьбу и был очарован. На свадьбе Аргам пел обрядовые армянские песни, и Артавазд, влюбленный в греческие трагедии и более всего в трагедии Еврипида, был просто потрясен его мощным голосом и талантом. Юноша с таким мастерством сыграл роль обманутого мужа, что зять, вместо того чтобы расхохотаться, в порыве оскорбленного самолюбия запустил в странствующего певца кифару.

«Раз в нашей стране есть такие таланты, мы создадим свой собственный театр,— подумал тогда Артавазд.— А пока мы должны учиться этому божественному искусству у эллинов».

Но почему любимец Артавазда был в таком волнении сейчас, когда снаружи слышались восторженные крики и аплодисменты пяти—десяти тысяч зрителей. Ведь уже несколько месяцев он с нетерпением ждал этого торжественного часа.

Дело было в том, что руководивший всеми торжествами Царевич в честь открытия театра, желая сделать сюрприз Царю царей, дал выучить Аргаму свое первое произведение, и чтобы это осталось в тайне, не отметил его в программе;

Держа в руках двуликую маску, изображающую громовержца Ваагна на одной стороне и армянского Геракла, похожего на дракона, с космами волос, торчащими, словно хвост,— на другой, юноша то устремлял взгляд на потолок, то на тяжелый занавес, за которым раздавался хохот римских актеров.

Еще несколько минут назад наследник был в артистической уборной и, отправляясь в отцовскую ложу, многозначительной улыбкой дал понять Аргаму, что пора начинать представление. А теперь Аргам не знал, как быть, как известить своего господина о том, что Менелай запрещает ему выйти на сцену. Ведь если бы даже юноша сумел известить царевича о случившемся, попав в царскую ложу, тайна раскрылась бы и сюрприз потерял бы свой смысл.

Он мучался от этой мысли, вперив взгляд, полный бессильной ярости и тревоги, в сводчатый потолок коридора, над которым в центральной царской ложе с нетерпением ждал его выхода Артавазд. Трудно было сказать, кто больше ждал этой минуты, наследник, который собирался подарить отцу свое первое произведение, или Аргам, полюбивший свою первую роль. Артавазд написал героическую пьесу, посвященную победам царя царей над врагами, материал для которой молодой драматург взял из армянских легенд. Бог мужества и геройства одерживал победу над Злом—Драконом. В этой героической пьесе Аргам должен был действовать один, обыгрывая двуликую маску. И сейчас он, возмущенный, метался по темному коридору, а в голове его вертелись яростные слова Ваагна—Псбедителя, с которыми он обращался перед боем к Дракону. Сейчас он обращал эти слова к хохочущим за занавесом римлянам, особенно к Менелаю, которого он разорвал бы в клочья, если бы не тайна, доверенная ему наследником.

Теперь ему ничего другого не оставалось, как ждать, чтобы Артавазд сам спустился вниз — узнать, почему Аргам запаздывает.

И, прислонясь к колонне у входа в уборную, юноша стал призывать на помощь богов:

«О, Астхик, богиня красоты, любви и искусства, подскажи божественному, что я жду его».

Но тут из—за занавеси он услышал старческий голос Менелая, который произнес его имя.

— Уж очень избаловал наследник этого молокососа Аргама, — говорил он.— Вы слышали, что он заявил мне, когда я запретил ему выйти на сцену? Это наш театр, говорит, а вы тут хозяйничаете... Клянусь Мельпоменой, хоть я и стар, но собственными руками задушил бы эту собаку. Наш, говорит, театр, а вы тут хозяйничаете,—повторил он злобно.

— Однако сей Цербер, так преданно стерегущий двери театра, и не помышляет, что уже завтра здесь будет хозяйничать великий Лукулл,—хихикнув, добавил кто—то из. молодых актеров, и Аргам узнал голос Виникия.

— Негодяи,—дрожа от гнева, прошептал юноша, с трудом сдерживаясь, чтобы не откинуть занавес.— Предатели, вы только и умеете ползать в ногах царя, а на самом деле надеетесь, что Лукулл войдет в город...

— Связь установлена?— услышал Аргам голос мима. Руфия и не поверил собственным ушам.

— Установлена,—ответил Виникий.—Менехмосу удалось ночью выбраться из города, и сейчас он у Лукулла.

— Так значит...

— Никаких «значит»,— вставил Виникий,— на рассвете подкоп будет полностью готов, и завтра в это время мы станем свидетелями триумфального шествия наших легионеров по центральной улице города.

Аргам, не веря своим ушам, вцепился в колонну, чтобы: не кинуться в уборную. У юноши напряглись мускулы на голых бедрах и крепко прижатых к колонне руках.

— Да, друзья мои,— продолжал Менелай,— завтра мы докажем и Тиграну, и Артавазду, и этому молокососу, который осмеливается учить нас и всюду сует свой нос, что мы квириты* и были лишь вынуждены сносить это варварское иго.

____________________
Римские граждане.
____________________

— И клянусь всеми богами, что завтра же я собственноручно закую в цепи этого гохтанца и как раба отправлю в свое родовое поместье, чтобы он и помышлять не смел о театре, и не смел соперничать с нами в этом священном. искусстве,— пригрозил Виникий,— а пока, друзья мои,. на сцену. Разыграем же нашу последнюю комедию.

— Не будет этого!—вдруг вырос на пороге гримерной задыхающийся от гнева Аргам.— Негодяи, я сорву с вас гнусные маски!..

Его появление было столь неожиданным, что одна из; присутствующих в гримерной женщин, красавица Астра, вскрикнув, упала без чувств, перевернув столик на трех ножках, заваленный масками. Глиняные осколки рассыпались по полу. Завернутый в длинную желтую хламиду старший среди актеров Менелай в страхе плюхнулся на стул, а Виникий, самый смелый из них, держа в руках маску, словно диск, смотрел в горящие глаза Аргама.

— Он шпионил за нами, братья,—задыхаясь, наконец закричал Виникий.—Держите его!

Аргам усмехнулся и, плюнув в лицо Виникия, повернулся к выходу.

— Стой!—бросился к нему Менелай.

Но Аргам ловким движением опустил за собой тяжелый занавес и бросился к правому выходу. Едва он успел сделать несколько шагов, как увидел группу римлян, которые могли преградить ему дорогу. Резко повернувшись, он побежал по дугообразному коридору в противоположную сторону, где находилась гримерная танцовщиц. За ним уже бежали Виникий и Менелай.

— Стой, стой!— крикнул Виникий не своим голосом и запустил в него маской.

Но маска пролетела мимо. Аргам несся к выходу, через который в постепенно светлеющий коридор врывался рев многотысячной толпы зрителей. Еще несколько ступенек — и он очутился на мраморной площадке, будто порозовевшей от палящих лучей солнца, и, с трудом переведя дух, огляделся.

Справа, отсекая от огромной арены почти полукруг, возвышалось двухэтажное строение с царской ложей и ложами аристократов. Перед этими ложами по широкому карнизу ходил вестник и, с воодушевлением жестикулируя, читал зычным голосом пролог к комедии Публия Теренция «Братья», которую должны были сейчас играть. Стоя на площадке, на уровне первого этажа, Аргам не мог видеть царя и аристократов; но когда он повернулся. перед ним открылся пологий амфитеатр, который от шелковых, ярких одежд зрителей походил на террасу, обвитую цветами, или переливающийся всеми красками радуге водопад. Публика в театре шумно выражала удовлетворение, откликаясь на красивые речи вестника.


3

Это был третий день торжественного открытия театра, и Тигран Великий, достигший уже преклонных лет, должен был устать от двух отделений, длившихся до захода соляца. Однако он с интересом продолжал смотреть сменяющие друг друга на арене комедии и трагедии — программу третьего дня.

Сидя на золотом, украшенном драгоценными камнями троне, он нежным отцовским взглядом скользил по стянутым золотои повязкой черным курдям Артавазда, сидящего по правую руку от отца на более низком трояне. Но когда царь поворачивался литом к амфитеатру, нежность в его глазах тотчас сменялась выражением силы и гордости великого властителя.

Брови его были белы, это значило, что царь сед, хоть зубчатая золотая корона, украшенная солнцем, похожим на ромашку, и спускающееся с затылка покрывало скрывали его волосы. Сжатые под орлиным носом губы и сильный подбородок выражали мужество и непреклонную волю. Как и царевич, по торжественным дням он носил серьги.

Царевич недавно вернулся из артистической уборной и теперь с беспокойством и нетерпением смотрел на арену, удивляясь тому, что Аргам запаздывает. Дважды он недовольно отмахнулся от стоящих позади него оратора Амфикрата и верного армянскому престолу Метродора Скепсийского, когда те заботливо осведомились, почему так взволнован наследник. Он даже не спросил отца, куда вышла царица—мать, хотя заметил опустевший трон, ц в душе очень хотел, чтобы и мать порадовалась его произведению. В то время когда из соседних лож слышались возгласы армянских аристократов, съехавшихся с разных концов обширного государства, Артавазд лихорадочно тер виски и нетерпеливо постукивал каблуками своих полусапожек, один из которых был красный, другой— зеленый.

— Что с тобой, ты не болен?—ласково спросил царь, заметив странное состояние сына.

— Нет, отец, я просто удивляюсь, почему они так опаздывают,— ответил он, указывая глазами на пустую арену,—и вскочил с места.

— Куда?—удивился царь.

— В гримерную, отец, сейчас я вернусь,—ответил он и почти бегом начал спускаться по лестнице.

А в это время по другой стороне лестницы бежал Аргам, за которым, подобрав подол длинной хламиды, тенью следовал задыхающийся и бледный от страха Менелай.

— Стой, богами заклинаю, стой!—взмолился он, когда Аргам, не осмеливаясь войти, на минуту задержался перед царской ложей.

— Стой!— кричал Менелай, опустившись перед ним «а колени.

Аргам смерил презрительным взглядом отчаянно взмахивающего руками римлянина и откинул занавес.

Менелай застонал и ударил себя трясущимся от отчаяния и страсти руками по лысине. Затем вдруг вскочил и бросился за Аргамом...


4

Очутившись в царской ложе, Аргам упал на колени перед Амфикратом и Метродором Скепсийским, которые мгновенно преградили ему дорогу, по—своему расценив неожиданное вторжение юноши. За ним вбежал Менелай.

— Что случилось?—спросил Амфикрат.

— Простите, мой господин...—дрожа от волнения, прошептал Аргам,—простите, что я так... вынужден... мне надо видеть божественного наследника... я актер...

— Кто это? Что произошло?— не оборачиваясь, спросил Тигран.

— Какой—то юноша, царь царей,—с поклоном ответил Метродор,— просит встречи с царевичем.

— Пусть подойдет,—сказал Тигран.

Аргам поспешно приблизился к царю, трижды прижался лбом к его правой ступне и, отодвинувшись, застыл, не смея поднять голову.

— Кто ты?—спросил Тигран, не отрывая взора от амфитеатра.

— Актер, божественный. Меня привезли из Гохта,— не осмеливаясь поднять глаза, ответил Аргам.

— А зачем тебе понадобился царевич?

Аргам не мог найти слов: он не ожидал встречи с царем.

— Предательство, мой владыка, предательство...— наконец выдохнул он.

— Какое предательство?— холодно спросил Тигран, вопросительно глядя на Амфикрата и Метродора.

— Там... в артистической уборной... только что раб вашего божественного величества услышал разговор римлян...

— Это ложь, божественный, он лжет,—Менелай неожиданно пробрался вперед и пал ниц перед царем.

— А это кто?—спросил Тигран, глядя на распластанного на полу и отчаянно вертящего головой римлянина блестящая лысина которого отражалась в гладком мраморном полу.

— Менелай, тоже актер,— ответил Метродор и посмотрел на римлянина с заметной антипатией.

— Он! Это он, божественный, только что с подобными ему пресмыкающими говорили о предательстве,—бросив ненавидящий взгляд на римлянина, сказал Аргам.

— Ложь, ложь!—запричитал Менелай.—Мы говорили о моей новой драме... там происходит предательство... мы говорили об этом, он не так понял... он мстит мне, владыка, мстит...

— Пусть боги меня покарают, царь царей, пусть армянское солнце сожжет мои кости, если я лгу. Они говорили о каком—то подземном ходе, через который на рассвете в город войдет неприятель. Говорили о каком—то Менехмосе, который выбрался ночью из города и находится сейчас у Лукулла... Я не лгу, владыка, не лгу...

— Верно, верно,— закричал Менелай, ударяясь головой об пол,— все, что он говорит,— сущая правда, но только в драме, которая, о великий царь, заканчивается вашей победой... В конце раскрывается предательство... И вы, владыка, сажаете предателей на кол... все... А этот, он все исказил... он мстит мне... О—ох, плох мир, плох, владыка!

Аргам никак не ожидал такой подлости. В бессильной ярости он переводил безумный взгляд с царя на Менелая, который, ударяясь головой об пол, кричал «плох, плох»,

— Драма и вправду занимательна,— глядя в одну точку, сказал Тигран после недолгой паузы.—А ты что скажешь, Метродор?— обратился он с многозначительной улыбкой к философу, пишущему о его подвигах.

— Интересна во всех отношениях,—ответил Скепсийский,—тем более, что Лукулл способен на такое. И если римлянин сумел это уловить, честь ему и слава.

— Вот и все, владыка,— отозвался осмелевший Менелай,—а этот,—он чуть было не сказал «армянин»,—этот клеветник мстит мне.

— Мстит, почему?— спросил царь.

— Все очень просто, божественный. Он хотел один сыграть что—то, а я запретил, потому что этого нет в программе. Сейчас мы должны играть «Братьев» Публия Теренция.

— Вот и играйте,— сказал Тигран,— мы празднуем открытие театра, а вы говорите о какой—то мести... Мстить мы будем Лукуллу...—и, не закончив фразы, он махнул рукой и снова повернулся лицом к арене.

— Царь царей!—схватившись за голову, закричал Аргам. Однако по взмаху руки Амфикрата ему и Менелаю, на блеклых губах которого играла дьявольская улыбка, пришлось немедленно удалиться. Только Метродор взглядом проводил розовую лысину Менелая, похожую на покачивающуюся над панцирем голову черепахи.


5

Выйдя из царской ложи, Аргам в первую минуту растерялся. Безразличие царя и неожиданная победа Менелая сдавили сердце. Еще недавно он был уверен, что справедливая победа близка, но вот... В бессильной злобе он смотрел вслед удаляющемуся Менелаю, который то и дело оборачивался, насмешливо глядя на него.

Но вдруг надежда снова проснулась в его сердце: он вспомнил об Артавазде. Значит, еще не все потеряно. Наследник поверит ему, поймет, какая опасность грозит родному городу и предотвратит беду. Царевич ведь любит и доверяет ему.

И не теряя ни минуты, он бросился искать Артавазда. На этот раз они столкнулись с Менелаем на лестнице.

— Все равно тебе не спастись, старая собака!—зло крикнул Аргам римлянину и, прыгая через две ступеньки, сбежал с лестницы.

Менелай остановился и, догадавшись, что Аргам ищет наследника, побежал за ним.

И они — сначала Аргам, а потом Менелай—снова появились на площадке, с которой открывался прекрасный вид на амфитеатр. Затем Аргам, за которым неотступно следовал Менелай, вбежал в темный коридор. В то время как рассерженный Артавазд, не найдя Аргама в артистической уборной, поднимался в ложу по другой лестнице, Аргам вбежал в уборную, но вместо Артавазда его встретили бледные актеры.

— Донес?—прошипел сквозь зубы Виникий.—Донес?! Но в ту же минуту, когда Аргам собирался что—то ответить, полуголый Менелай сзади накинул на голову юноши свою длинную хламиду.

— Душите его,—закричал Менелай,—он искал наследника, душите!

Борьба была недолгой. Аргам рычал, как попавший в сети лев, и тщетно пытался освободиться от постепенно затягивавшейся вокруг его шеи хламиды. Виникий и Руфий повалили на пол отчаянно сопротивляющегося пленника, а Фавон одним ударом театрального пастушьего посоха раздробил ему голову.

— Asa faetida,— выдохнул беззубым ртом трясущийся от только что совершенного преступления Менелай—зловонная смола, которая прилипла и не отставала...

Некоторое время они растерянно смотрели друг на друга.

— Надо спрятать его,— прошептал съежившийся от страха Виникий.

— К—куда?—с трудом отозвался Фавон. Посох в его руке дрожал.

— В подвал! Скорее!—покачивая черепашьей головой, нашелся Менелай.

— Но... ведь наследник будет искать его...

— Ну, скажем... скажем, что царь рассердился на него, и он... пошел в город... — снова нашелся старик, — нам надо продержаться до завтра... до рассвета.


6

Римляне вошли в город на рассвете. По приказу рассудительного и осторожного Метродора Скепсийского была увеличена стража у ворот и укреплены все башни и стены; но легионеры появились в южной части города, в квартале, населенном римлянами, пробравшись через прорытый за дни осады подземный ход.

Грабежей и серьезных стычек не произошло. Ни одно здание в городе не было разрушено и разграблено. Лукулл вошел в город в точно назначенный час. Когда же легионы в сопровождении отрядов варваров с неотесанными дубинами на голых плечах шли по главным улицам города, в одном из парадных залов сидели Тигран и Лукулл.

Захват города явился трагедией для армянского населения, тогда как римляне встретили соотечественников с ликованием, однако многие из них, приведенные сюда силой, поспешно уезжали из Тигранакерта, понимая, что царь не из тех, кто проглотит такое оскорбление, ибо велика его держава, к тому же наследнику Артавазду с группой всадников удалось прорваться сквозь линию осады и рано или поздно он должен был пойти на Лукулла.

Все это понимал и Лукулл. Понимал он это еще до завоевания города и как—то поделился своими мыслями с предводителем когорты Теренцием Тарентийским.

Тигран молчал, молчал и Лукулл, размышляя о том, каким образом можно загладить нанесенное царю тяжкое оскорбление.

— Вы остались повелителем в своих владениях, царь царей,— наконец, обратился к молчавшему все это время Тиграну Лукулл.

— Я должен вернуться, я пришел сюда за дружбой. У нас знают, что вы с царевичем высоко цените нашу культуру. Вы любите западное искусство, и боги у нас одни... Я пришел сюда за дружбой.

Тигран горько усмехнулся.

— Я все понимаю, Лукулл,— сказал он.

— И если царь сердится за нанесенное ему оскорбление, то я могу найти и выдать вам предателей—горожан, которые самовольно, без моего ведома прорыли этот ход. Да, да, это необходимо сделать. Я сейчас же прикажу найти их. Тигран молча улыбнулся.

— Пусть все знают, что я пришел с миром,— повторил Лукулл.

— В таком случае в своей столице буду приказывать я,—сказал Тигран и стукнул трижды царским посохом по полу, покрытому дорогим ковром.

Перед ним безмолвно склонился Метродор Скепсийский.

— А—а,—воскликнул Лукулл, иронически улыбаясь,— если боги не лишили меня памяти, это Метродор Скепсийский, наш старый друг?!

— Да, Лукулл, ты не ошибся,— с достоинством ответил философ и обратился к улыбающемуся царю,— приказывайте, царь царей.

— Немедленно найди мне того шута, который вчера ползал у меня в ногах,—сказал Тигран.

— Слушаюсь, божественный,—ответил философ. Вскоре перед царем предстали Менелай, Виникий, Руфий и Фавон.

— Мне понравилась твоя драма,— обратился Тигран к Менелаю,— интересная, поучительная драма, только жаль, что не доведена до конца. Как ты думаешь, каким должен быть конец?

— Великий царь,—закричал Менелай,—у меня дети! — Но говорят, что для человека искусства самое дорогое — это его творения,— холодно сказал царь,— и надо, чтобы они заканчивались так, как тебе подсказала Мельпомена.

— Великий царь...— стенал Менелай, которому вторили остальные трое.

И по варварским законам времени их посадили на кол.

А Аргама в тот же день нашли мертвого в подвале первого армянского театра.

Тигран Великий приказал, в соответствии со священной римской верой, которой следовал, положить тело актера на шкуру жертвенного молодого бычка, чтобы он снова обрел душу и воскрес.

Но римские языческие боги не помогли Ар гаму. Вероятно, они как и Менелай, сочли его asa faetida и оставили, чтобы тело его нашло покой только в родной земле.

Многие же обвиняли царя за то, что он не обратился за помощью к армянским богам, которые воскресили бы Аргама, а отдал его бессмертную душу на милость чужим богам.

Перевод А. Шатирян

 

Дополнительная информация:

Источник: Сборник избранных рассказов советских армянских писателей "Альпийская фиалка". Ереван, “Айастан”, 1976г.

Предоставлено: Айк Аветисян
Отсканировано:Айк Аветисян
Распознавание: Айк Аветисян
Корректирование: Айк Аветисян

См. также:

Роман Ованеса Гукасяна “Воскан Ереванци”

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice