ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English
Рубен Овсепян

РАССКАЗЫ


1. Первая женщина
2. Самая теплая страна


ПЕРВАЯ ЖЕНЩИНА

Пропал ключ от комнаты Татьяны Аркадьевны. К нам в пустыню она добралась лишь в полдень, и ей предоставили ту единственную из всех пустующих комнат аула, окно которой не было простым прямоугольным проемом. Может, сколотивший этот барак плотник не имел нормальной рамы, а может, ему настолько опостылело однообразие, что он приспособил под раму обруч от бочки. Откуда было мастеру знать, что в воображении мужчин это круглое окно превратится в глаз женщины и что циклопий этот глаз не будет казаться ни уродливым, ни нелепым?.. Воображение—огромная сила, особенно если приписать воображению и все то, что им создано. Кто-то находчивый соорудил из лошадиного хвоста гигантскую бровь и приклеил над окном. И он же, а может, и кто другой, углем оттенил глаз с боков. Случайные дожди, проливающиеся над аулом, не смыли краску, а вбили ее в штукатурку, песчаные бури растрепали бровь, пучки волос повисли над глазом и превратились в ресницы. Так с годами время обработало и отделало глаз.

В этой комнате не жила еще ни одна женщина.

Но вот первая женщина приехала, и ей, естественно, предоставили комнату с круглым окном. Дверь комнаты, так же как и остальные двери аула, закрывать было не обязательно, но Татьяна Аркадьевна только в полдень попала в пустыню и еще не отрешилась от своих привычек. Во всех городах—больших и малых—того мира, откуда она приехала, люди, выходя из дома, запирают двери, независимо от того, есть у них что красть или нет. Ни в какой области человеческой деятельности не применялось, наверное, столько ухищрений, сколько в области замков и запоров. Попытайтесь вспомнить, сколько раз вы видели и сами применяли всевозможные хитроумные замки. Виноват в этом, конечно, самый первый наивный изобретатель замка. И если воровская разновидность человека оказалась столь неистребимой, то вся вина за это лежит именно на этом первом простаке и его последователях. Вора следовало уничтожить, а между тем его приучили сражаться с хитрыми запорами: чем сложнее становились конструкции замков, тем все более ловкими и чуткими становились пальцы вора. Во всяком случае, еще не было такой запертой двери, которую не открыл бы вор.

Ключ потерялся по дороге к Соленому озеру или в прибрежных песках. И даже если бы это произошло не ночью, а днем, его все равно было не отыскать—песок пустыни, словно вода, затягивает в себя, засасывает все, что в него попадает, и, так же как вода, скрывает все следы. Мы, мужчины, не хотели, чтобы первая женщина в пустыне беспокоилась из-за такого пустяка, как ключ, и намеревались взломать дверь или даже разнести весь барак. Ведь, в конце концов, в ауле еще масса пустующих комнат. Но больше всего мы жаждали предложить Татьяне Аркадьевне свои кельи, свои постели, еще не знавшие женского тела.

Татьяне Аркадьевне и в голову не могло прийти (а в Ашхабаде ей не догадались сказать), что в пустыне окажется хоть и соленое, хоть и вонючее, но все же настоящее озеро. Поэтому она не захватила с собой купальника и купалась теперь полуголая, а может, и голая. Никто из нас не видел, как она разделась и вошла в воду: по ее приказу мы все отвернулись и слышали только, как шуршат ее одежды, падающие на песок.

Я смотрел на неяркие, словно свечение гниющих костей, огоньки аула и искал круглое окно, но увидеть его было невозможно, так как расстояние и моя близорукость смазывали картину. Был тот ночной час, когда смолкали в эфире назойливые звуки туркменского дутара и, значит, я мог поймать Ереван своим средней мощности приемником. Мне было всего двадцать три года, и пустыня казалась мне забытыми песочными часами, верхняя воронка которых опустела давным-давно, а нижняя до краев, до узкого горлышка, была забита песком, и под этим песком спало Время. Я был пьян, и мне хотелось выть с тоски, как выброшенному за ворота псу. Крепкая русская водка сдирала налет ржавчины с моей ностальгии, и я со сладким ужасом чувствовал приближение чего-то, граничащего с сумасшествием, чувствовал, как оживают во мне голоса и образы прошлого.

По темным, грязным улицам шел я под шорох дождя вслед за отцом и каждый раз, спотыкаясь, с ужасом думал, что вот-вот его потеряю. Это были все те же знакомые улицы, мрак, дождь, но было такое чувство, будто сначала он, а потом и я вошли в темный тоннель, в котором не было светлого пятна — выхода и откуда, казалось, уже не выберемся, а сверху, из расщелин и трещин, сочилась липкая, холодная вода, чтобы стать грязью под ногами или прямо в воздухе уже ставшая грязью. Я торопился, спешил догнать отца у какого-нибудь столба с раскачивавшимся фонарем, чтобы взглянуть ему в лицо и убедиться, что моя догадка неверна, что это неправда...

Года три назад какой-то старик у рынка пытался взвалить на спину тяжелый мешок, но у него не хватало сил. И старик, вместо того чтобы обратиться к одному из мужчин, сновавших вокруг, подозвал меня, сопляка. Только подсунул я руку под мешок, не успев даже напрячься, как мешок уже очутился на спине старика. Старик повернулся ко мне поблагодарить, и я ужаснулся, увидев его лицо. То было не лицо, то была маска. Он пытался улыбнуться, может, и улыбнулся даже, но это была не улыбка, вернее, это была улыбка под маской— неподвижная, окаменевшая, какая бывает на могильных памятниках. Это было лицо умершего или умирающего человека. Старик прошел всего шагов десять-двенадцать и упал. Подбежали люди, расстегнули ему рубаху, побрызгали на лицо водой, щипали, хлопали по щекам,— ничего не помогло. Мешок развязался, и под ноги собравшимся высыпались и зашуршали страницами древние рукописные книги в полуистлевших переплетах.

И с тех пор лицо-маска старика преследует меня. Мне кажется, что по лицу человека можно узнать, когда к нему придет смерть.

Когда мы дошли до железнодорожного полотна, дождь уже перестал. Сначала я подумал, что это мокрые рельсы и болото сверкают от станционных огней. Но когда огни задрожали, а рельсы, казалось, рванулись вперед, я догадался, что это тронулся паровоз, волоча за собой вагоны с неистребимым клопиным запахом и бессонными пассажирами—самыми счастливыми людьми на свете. И в самом деле, им можно позавидовать, когда, расплющив носы о стекла, они уносятся вдаль, всего на мгновение задержав на тебе взгляд, чтобы уже в следующую секунду забыть и тебя, и твою тоску. Ведь ты—всего лишь незначительная деталь пейзажа.

Прожектор паровоза еще издали осветил моего отца с головы до ног, и я успел рассмотреть его лицо. И обрадовался. Это было лицо уставшего, измученного человека, но не маска. И я не закричал, не позвал его. Я был уверен, что поезд не заденет его, пройдет мимо.

В глазах отца, уцепившегося за поручень последнего вагона, я прочитал торжество победителя и обреченность побежденного...

— Идиот,—крикнул мне кто-то из воды,—или иди спать, или лезь к нам!

Мужики в вонючем соленом озере делали вид, что плавают, и в то же время старались не удаляться от Татьяны Аркадьевны. Вид праздного зрителя на берегу раздражал их всех или кого-то одного—того, кто позвал меня.

— Татьяна Аркадьевна, поглядите-ка,— услышал я тот же голос и узнал осетина Майрансаева,—наш мальчик на берегу похож на Магомета, создающего новую веру!

— Он больше похож на Христа,— голос женщины потонул в общем хохоте.

Клубком рассыпался смех, никто не хотел отставать от других. В подобных случаях подспудные товарищеские связи приводят в действие всех, как ниточки в руках артиста — кукол.

— Пусть снимет брюки — посмотрим, обрезан он или нет!

— Пусть он снимет брюки, посмотрим, есть ли у него вообще что-нибудь!

Начался какой-то аукцион, цель которого — завоевать внимание женщины. Воображаемый молоток не успевал ударить три раза, хотя очередная шутка часто уступала предыдущей.

Я как-то по-отечески подсчитывал и сопоставлял достоинства и недостатки каждого,—это потом я понял, что выбираю за Татьяну Аркадьевну. Этого не могла сделать женщина, только в полдень приехавшая в пустыню. А я работал в пустыне вот уже второй год, и кроме работы нам не оставалось ничего иного, как изучать друг друга. Но мое знание и мешало мне: ведь когда знаешь человека, приходится принимать его таким, какой он есть. Забываются моменты разочарования и восторга, которые есть всего лишь результат недостаточного знакомства. Когда знаешь человека, а не только те или иные его стороны, то бессмысленно и даже невозможно сравнивать его с другим. И, в сущности, выбирал-то я лишь затем, чтобы кто-то из них имел сегодня ночью женщину'—награда, которой, смешно даже говорить, достойны были все. Даже заключенным, кажется, разрешают встречаться с женами. Им отводят отдельную комнату, и вышагивающий за дверью надзиратель, о котором тут же забывают истосковавшиеся супруги, становится уже не надзирателем, а бдящим в первую брачную ночь свекром. Нарушающих тюремный распорядок в наказание лишают очередного свидания. Не запрещают дышать, не запрещают справлять нужду, а запрещают свидание с женщиной. Значит, это высшая мера наказания.

И если я выберу кого-то одного, то этим накажу остальных. Я был за каждого из них в отдельности, но в то же время никому не мог отдать предпочтения. Сначала решил было, что отомщу Майрансаеву и выкину его из списка участников. В первый же день моего появления здесь он взял у меня пятнадцать рублей, пообещал достать через какого-то знакомого раскладную кровать. «Земляк,—сказал он мне (Кавказ—наша общая родина),—да разве можно спать на голой земле? В пустыне полно змей и всяких кусачих тварей. Двери не закрыть— душно, а откроешь, так наползут». А вечером он был уже пьян и заплетающимся языком уверял меня, что пил не на мои деньги. Слава аллаху, в пустыне неплохо платят. Платят за безводье, за отдаленность, даже за саму пустыню платят! А на раскладной кровати я буду спать завтра, в крайнем случае послезавтра, если до того меня не сожрут змеи и всякие другие гады.

Я давно забыл об этом случае, кажется, с того самого дня, когда сказал себе: предположим, что я потерял эти пятнадцать рублей или никогда не имел их. И сейчас только на миг вспыхнуло и тут же исчезло желание мстить ему. У меня не хватило духу на это.

Не знаю откуда — в ауле не было библиотеки, да и не в каждой библиотеке есть эта книга — он на несколько дней достал старое издание «Анамгаранда Калианаматы» и громко, со смаком читал нам о разных способах половых сношений.

«Ну не собачья ли жизнь?!—жаловался он.—Месяцами женской юбки не видим, а как вырвемся на недельку в город, напиваемся в стельку,—что твои ходячие трупы. И правильно делаем—за неделю бабы себе не найдешь. Так они и будут ждать, что вот-вот явится из пустыни этот усатый сукин сын Майрансаев, у которого черт знает почему не сложилась жизнь!..»

Нет, у меня не было сил отказывать ему. И никому другому. И я полез в воду, чтобы смешаться с ними, предоставив право выбора самой хозяйке положения.

Плавать я не умел, но утонуть не боялся. И не потому, что вокруг все были отличные пловцы: забыв обо мне, они весело и самозабвенно кружили вокруг Татьяны Аркадьевны и вряд ли бы заметили, что кто-то рядом тонет. Просто вода была до того соленой, тяжелой и перенасыщенной, что не в состоянии была вобрать что-либо еще. Тут трудно было заметить как чье-то отсутствие, так и чье-то присутствие. Вокруг женщины кружила и соблазняла ее целая толпа мужчин, и я не знал, сколько еще выдержит женщина и чем закончится это зрелище, напоминавшее брачный танец пауков вокруг паучихи. Да и могла ли Татьяна Аркадьевна противостоять силе страсти и ухаживаний? Ведь даже сам Христос уступил, сдался и позволил Марии обмыть ему ноги и натереть их благовонным маслом.

То ли сама вода была заражена страстью, то ли женское тело магнитом притягивало к себе, но Татьяна Аркадьевна уже манила и меня. Чтобы скрыть влечение, я уверял себя, что мне просто интересно знать, голой ли она вошла в воду или полуголой. И казалось мне, что я Одиссей и вот, прикрученный к мачте, желаю насладиться пением сирен и не погибнуть. Вожделение постепенно сблизило меня с остальными мужчинами пустыни, и их хоровод, их марафон, финиш которого—обладание женщиной, уже не казался мне смешным. Но я слишком долго смотрел на них холодным взглядом постороннего, и этот взгляд чужака, оставленный мной на берегу, сверлил мне затылок. Повернувшись к берегу, я успел заметить хромого верблюда, но в то же мгновение чья-то костлявая рука упала мне на плечо, и я погрузился в воду. Еще под водой, до того, как всплыть, я подумал было, что кто-то вновь подшутил надо мной и что, всплыв, я услышу гогот мужиков. Но меня ждал один только Майрансаев, хмурый, с налитыми кровью глазами и такими густыми бровями, что куда до них усам Буденного! И под его взглядом я смутился и съежился так, словно отдавил ногу незнакомому человеку. А хромой верблюд на берегу вовсе не был миражем. Сейчас он обнюхивал одежду Татьяны Аркадьевны и пробовал ее на зуб, словно купец золотую монету. Казалось, верблюд хотел удостовериться, действительно ли это на берегу раздевалась женщина.

— Ты умеешь лгать?—спросил Майрансаев.

Бывают вопросы, которые служат всего лишь средством, мостиком к главному вопросу, который, наверное, трудно задать вот так, сразу. А может, в людях просто укоренилась привычка лицедействовать, украшать свои поступки и слова?

— Нет,— ответил я.

— Тогда учись. Лги, только не будь дубиной. Ты настолько туп, что даже на преступление не способен!

Я лег на спину и постарался вспомнить подходящую строку из прочитанного—ответить Майрансаеву, Я пасовал перед опытом мужчин пустыни, прекрасно понимая, что это их опыт, не мой, и я, естественно, не могу им воспользоваться. А пока нету собственного, но есть необходимость действовать, то лучше обратиться к книгам. Итак, что же глаголят мудрые книги?

— Как-то раз, в Небит-Даге, я потерял дорогу к гостинице...—голос Майрансаева с трудом доходил до меня, словно я стал рыбкой и слушал из глубины. Я был единственной рыбой в этом вонючем соленом озере, единственной, выдержавшей гибельные условия,

— ...Черт с ним, подумал я, проведу эту ночь под забором, как собака или свинья. Не все ли равно, где переночует одинокий пьяный мужчина?..

Краем уха прислушиваясь к рассказу Майрансаева, я, единственная рыбка здесь, вильнув хвостом, подплыл к белым ногам Татьяны Аркадьевны и потерся о них. И женщина, млея от удовольствия, нырнула, чтобы узнать, кто это ее щекочет.

— ...Вошел я в какой-то садик, свалился в сухую канаву и с удовольствием вытянулся в ней — как по моему размеру была выкопана. Только хотел закрыть глаза, как увидел сквозь ветки освещенное окно...

«Что ты делаешь в этой ядовитой воде, рыбка?»— удивилась Татьяна Аркадьевна. «Ищу жернова»,—ответил я. «Ничего не понимаю,—Татьяна Аркадьевна прищурила синие глаза и позволила мне стать живой брошкой,— почему же ты ищешь их в озере?» — «Не знаете? — спросил я.— Разве вы не знаете, почему вода в этом озере стала соленой?»

— ...Почему они не спят, подумал я, и тут словно черт меня дернул—вставай, вставай! Подошел я к окну, заглянул в комнату и вижу: сидит за столом какой-то сопляк, щенок, твоего примерно возраста, и читает газету. А его жена — такой женщины, поверь моему вкусу, я еще не видывал,—наливает этому сопляку чай...

«Я расскажу, как это случилось,—сказал я Татьяне Аркадьевне,—только вы всплывайте время от времени глотнуть воздуха... Когда-то, давным-давно, это озеро было морем, чистым, пресным и рыбным... Мои деды и деды их дедов еще не вылупились из икринок, так давно это было. Как-то раз на берегу, а берег тогда был у самых гор, произошел такой случай...». «Ты хочешь рассказать мне сказку, рыбка?»—улыбнулась Татьяна Аркадьевна.

— ...А этот щенок даже не смотрел на жену, уткнулся в газету с таким видом, словно прожил уже две-три жизни и надоели ему все земные наслаждения, а теперь он родился специально, чтобы только газеты читать...

«Татьяна Аркадьевна,—запищал я,—и вы тоже?! Вы тоже не верите?.. Я не знаю, что вы называете сказкой, только то, что я собираюсь вам рассказать,—самая настоящая быль, действительность, такая же, как хромой верблюд на берегу, обнюхивающий вашу одежду...»

— ...Хмель с меня слетел, в такой я был ярости. И я ударил кулаком по окну, разнес стекло... Я был совсем трезв, поверь... Жаль, что больше всех испугалась женщина...

— Люди, Майрансаев—я наконец припомнил подходящую строку,— по недоразумению считают, что наслаждение — это идеал. Нет, не наслаждение, а мудрость является целью людей.

— Ты плюнул в лицо своей цели, едва только влез к нам в воду,—презрительно процедил Майрансаев.— Лучше бы тебе сдохнуть в пустыне, чем тащить в Армению свой бесполезный труп!

Чувство, которое я хочу описать, возникло во мне раньше, наверное, с того момента, когда я увидел округлые плечи Татьяны Аркадьевны. Но я не придавал ему значения, считая, что это плод воспаленного воображения и скоро пройдет. Я почувствовал в себе зародыш какого-то другого «Я», почувствовал так же, как, наверное, женщина чувствует в себе плод. Разница, однако, заключалась в том, что мой зародыш развивался невероятно быстро и, судя по всему, не намерен был рождаться так, как все мы. Он рос, постепенно захватывая мое тело, мои мысли и желания. Но не уничтожал меня. Все во мне осталось без изменений. Во всяком случае, после презрительных слов Майрансаева, когда я почувствовал, что рост зародыша завершился или близок к завершению, я еще был «я» и во мне еще плавала рыбка.

— Нас семеро, а она—одна...—кивнул я в сторону Татьяны Аркадьевны, но не досказал. Мне вдруг вспомнилась Нана, приехавшая в наш городишко из Тифлиса. Последний год она должна была учиться в нашем классе. И я сказал:

— Девочки нашего класса, Майрансаев, были девочками полуголодного военного поколения. Они не развивались. В шестнадцать-семнадцать лет—почти без грудей и не было ни одной, которая носила бы лифчик. Но этот недостаток мы, парни, заметили лишь тогда, когда к нам в класс в первый раз пришла приехавшая из Тифлиса Нана...

— У нее, конечно, была белая кожа?

— Прежде всего, Майрансаев, она поразила нас белизной кожи. Наши девушки, так же как и мы, парни, были темными от загара, цвета обожженной глины.

— Бедные девушки!..

— Мы грубыми оценивающими взглядами рассматривали то тифлиску, то наших девушек, в жизни которых, наверное, не было дня горше этого. Они тут же возненавидели и Нану, чтобы уже никогда ей не простить, и нас, обалдевших от вида белой кожи и готовых вот-вот познать, что такое грудь...

— Бедные парни!..

— В тот день, Алексей, и в течение еще многих дней мы и глядеть не хотели на наших девушек. И не только из-за Наны: было еще что-то, но мне трудно это объяснить...

— Вам казалось, что ваши девушки долгие годы обманывали вас.

— Да, Алеша, верно... В конце сентября нас обычно отрывали от занятий и везли в какое-нибудь село—собирать хлопок. Из дома мы должны были брать с собой еду и, самое главное,—фартук. Без фартука невозможно собирать хлопок, лучше было забыть еду, чем его. Не помню, кто из нас додумался первым, но уже на третий день ни у кого из парней не было фартука. Мы выбирали ряды возле Наны и ссыпали собранный хлопок в ее фартук. Мы все повзрослели в тот год, украдкой прикасаясь к фартуку и крутым бедрам, поддерживавшим тот фартук...

Майрансаев вдруг нырнул,—так быстро, что я даже не успел разглядеть его лица и увидеть, какое впечатление произвел на него мой рассказ, и вынырнул рядом с окружившими Татьяну Аркадьевну мужиками. Он пытался втиснуться в их круг, найти свое место, но из-за меня уже лишился последних мгновений счастья. Татьяна Аркадьевна умоляла пощадить, отпустить ее.

— Бог свидетель, никогда еще не уставала так,— клялась и жаловалась она.— Словно стирала неделю напролет... Отвернитесь, я должна выйти!

И не дождавшись, пока мы отвернемся,—наверное, была уверена, что никто не отвернется, поэтому и не настаивала,—она доплыла до мелководья и пошла к берегу, показывая нам свою постепенно вырастающую из воды наготу.

Никто не двинулся с места. Даже ряби не было на поверхности Соленого озера... И лишь семь пар ошалевших глаз не мигая смотрели на поединок нагой женщины с хромым верблюдом. То ли верблюду понравился вкус юбки Татьяны Аркадьевны, то ли одежда просто застряла в его острых зубах...

— Отпусти, хромой черт!—кричала нагая женщина. Возня с верблюдом затягивалась, он вздергивал кривую шею, и его единственный горб мотался из стороны в сторону. Верблюд широко расставил ноги, словно скрывая хромоту, и яростно тряс головой, угрожая разодрать свою добычу на куски. Это был почти одичавший верблюд, Туркмены давно уже махнули на него рукой и позволяли только время от времени подходить к их юртам и пить сколько влезет. Ложной скромностью верблюд не страдал, выпивал по четыре, по пять ведер и снова убирался в пустыню грызть саксаул и выискивать по оазисам более лакомую пищу.

Наконец Татьяне Аркадьевне удалось отобрать у верблюда свою юбку и прогнать его. Когда разозленный верблюд, топоча по слежавшемуся песку, кинулся в темноту, наступила такая тишина, что даже в пустыне трудно представить такую. Казалось, мы вот-вот услышим шорох пересыпающихся барханов.

— Эй вы, пингвины, вылезайте!—крикнула вдруг Татьяна Аркадьевна.

Под ее смех—этот смех показался мне платочком, под которым прячут истерический плач,— мы с невиданной быстротой выскочили на берег и стали натягивать брюки, путаясь в штанинах и разрывая швы. Песчинки, застрявшие в складках одежды, влились в тело.

«Почему ей вдруг захотелось плакать? Испугалась, что пожалела нас?»—думал я, затягивая ремень на последнюю дырочку.

Тут мы снова вспомнили о пропавшем ключе, Я предложил растянуться цепью и идти босиком до самого барака: может, наши босые ноги ощутят жесткость стали под слоем мягкого песка.

Никто не возразил, только старший геолог Манжосов что-то невнятно пробубнил себе под нос. Он питал кое-какие надежды: ведь Татьяну Аркадьевну командировали к нам для выполнения чертежей именно по отчету Манжосова. И естественно, он возмущался, хотя обнаружить в песках кусочек железа можно было только чудом. Чуда не произошло. После бесплодных поисков наша босоногая цепь сбилась в кучу возле комнаты с круглым окном.

Татьяна Аркадьевна казалась уставшей и измученной. Под сузившимися припухшими глазами повисли синеватые мешочки, а осевшие на лбу кристаллики соли — без этого озеро никого не отпускало—подчеркивали ее морщины... Игривость и хмель остались в озере, сменившись усталостью после многочасовой тряски в раскаленной кабине бензовоза. Да что человек, даже машина не выдерживает в пустыне! Через каждые десять-пятнадцать минут закипает вода в радиаторе, раскаляется мотор, и волей-неволей, как бы ты ни спешил, приходится останавливаться, слюнявить палец и поворачиваться на восток, запад, север и юг, пока не почувствуешь в раскаленном воздухе некое подобие ветерка. Если нашел, распахивай пасть машины, подставляй ее ветерку и жди, пока поостынет измученный металл. А сам располагайся в сорокапятиградусной тени и представляй, что ты лежишь в березовой роще и что это не капельки пота щекочут тело, а муравьи. Когда ненароком раздавишь муравьишку, а потом сунешь палец в рот, то почувствуешь кисловатый вкус муравья. А пот—соленый, как вода Соленого озера... Когда-то это озеро было морем, Татьяна Аркадьевна, пресным, чистым и рыбным...

На лице Татьяны Аркадьевны читались и страх, и жалость. Вернее, только страх, рожденный жалостью. Она пугалась своей жалости, она отдала бы многое, лишь бы оказаться сейчас далеко от нас. Она не желала никого из нас, но — и как это умудрились заметить мои неопытные глаза! —отдалась бы первому же, кто потащит ее за собой. Отдалась бы без желания, только из чувства жалости... Мы встретились глазами. Она, кажется, поняла, что я угадал ее состояние, и больше уже не отходила от меня.

— Татьяна Аркадьевна,—это заговорил Манжосов,—может, вы хотите ознакомиться с материалами отчета? Мы можем уединиться...

— Долой работу!..—это тонким, почти женским голосом воскликнул радист Юра.—Мадрид сейчас такую музыку передает!..

Татьяна Аркадьевна смотрела на меня, ее усталый, чего-то ищущий взгляд словно бы ласкал меня, желая, казалось, разбудить какие-то спящие или омертвевшие во мне нервы. А внутри меня замирал крик: «А что я могу поделать?!» Теперь мне не страшны были кулаки Майрансаева и шофера бензовоза, доставившего к нам Татьяну Аркадьевну. А мордобой был вполне возможен: из-за случайного едкого словца, косого взгляда или просто так, без всякого повода. И хорошо, если тебе удастся проколоть воздушный шарик страха, словно увеличительное стекло приумножающий силы противника...

Но случилось непредвиденное. Проследив взгляд Татьяны Аркадьевны, мужики обнаружили меня. «Так вот кого избрала Татьяна Аркадьевна!..» Нелепость этого выбора была для всех очевидной, но неожиданно для себя я вошел в роль избранника: «А что вы думали?» Они забыли о своих намерениях высадить дверь и разнести стены барака. Под разными наивными предлогами они с двусмысленными улыбочками разошлись по своим кельям, оставив меня и Татьяну Аркадьевну у круглого окна. Я был восхищен ими и благословлял благородное племя настоящих мужчин.

Только шофер бензовоза не выдержал, завыл вдали, потом там, откуда донесся его вой, зло хлопнула дверца машины, и бензовоз, на мгновение пронзив нас светом фар, помчался в сторону города.

— Сумасшедший...—с трудом произнесла Татьяна Аркадьевна, притулилась к стене барака и всхлипнула.

Я разбежался и со всего маху ударил в дверь плечом. Барак вздрогнул, что-то затрещало: не то мои кости, не то доски, но дверь осталась незыблемой.

— Не надо,—размазывая по лицу слезы, сказала Татьяна Аркадьевна,—не ломай.... Я пойду к тебе...

Словно сговорившись, мужчины пустыни погасили свет, оставив нас в кромешной тьме. А сами, прижавшись, наверное, к стеклам, с завистью глядели на наш отходивший поезд, который должен был обязательно застрять в песках, и мы должны были сойти с него и пешком вдвоем продолжить наш путь. И вдруг я обнаружил, что оставшийся путь мы должны были пройти по дну Соленого озера. Погрузившись в Соленое озеро, мы шли, застревая в придонном песке, хотя вполне могли бы плыть. Я—шевеля хвостом, она—белыми ногами.

«Рыбка, а рыбка, ты не докончила сказку». «На берегу моря, у подножия гор,—начал я,—жили в одном селе два брата...»—«Один бедный, а другой богатый?»— «Да, один бедный, а другой богатый...»—«Видишь, как во всех сказках».—«А разве я виноват, что быль так похожа на сказку?.. Богатый был жаден и скуп, а бедный добр. Но у бедного не было ничего, поэтому никто и не знал, что он добрый. Только рыбы, мои прадеды, знали это, ведь он ловил рыбы ровно столько, чтобы прокормить семью. Поэтому мои прадеды решили помочь ему. И в один прекрасный день...»—«Появилась золотая рыбка?»—«Нет, обыкновенная. И положила перед рыбаком хвостик ящерицы. «Добрый рыбак,—сказала ему рыбка,—возьми этот хвостик и иди в горы. Там, в горах, на большом плоском камне ты увидишь бесхвостую ящерицу. Это сын царя ящериц, он вот уже семь месяцев ищет свой хвостик. Отдай ему хвост, а когда принц отведет тебя к своему отцу и тот захочет вознаградить тебя, не бери ничего. Отказывайся до тех пор, пока он не предложит тебе волшебные жерновки. От жерновков не отказывайся. Повернешь их слева направо, попросишь муки, и они дадут тебе муку, попросишь золота — дадут золото. Жерновки будут крутиться день и ночь, до тех пор, пока ты не повернешь камень справа налево. Не забудь—справа налево!» Сказала это рыбка и ушла в глубину. А рыбак взял хвостик, пошел в горы, нашел бесхвостую ящерицу, отдал ей хвостик, а взамен получил волшебные жерновки. Рыбак действительно был добрым и щедрым. Не только для себя, но и для односельчан просил он у жерновков муку, золото и многое-многое другое. Но богатый брат был недоволен той долей, что дал ему рыбак. Ему хотелось самому владеть волшебными жерновками. Однажды ночью он прокрался в дом брата и украл жерновки. А потом сел в лодку, чтобы убежать, уйти из родного села. Он даже взял с собой еду—хлеб, зелень, вареные яйца, но в спешке забыл соль...»

— У тебя есть вода?—спросила Татьяна Аркадьевна, когда я натянул чистую простыню на матрац, лежавший прямо на голом полу.

— Два ведра,—ответил я,—если еще не испарилась,

— Одно тебе, другое мне. Смоем с себя соль.

«Хорошо, что жерновки со мной, подумал богатый брат и, вспомнив, как приводил их в действие рыбак, покрутил камень слева направо и прошептал: «Дайте мне соли, жерновки!» И жернова завертелись. Но вот беда, богач не знал, как остановить жерновки. Вскоре соль заполнила всю лодку, и лодка затонула. Утонул и богач. А жерновки погрузились на дно и продолжали крутиться. Понемногу вода стала соленой, и море постепенно начало уменьшаться. Рыбы стали умирать, один только наш род держался. Наверное, для того, чтобы найти жерновки...» — «Грустная сказка...»

С ведром я вышел из комнаты и, голый и гордый, встал на пороге. Пресная вода смывала смрад и соль озера, и мне казалось, что это чешуйки спадали с меня. Мне казалось, что я, последняя надежда погибшего рыбьего племени, наконец-то нашел жерновки, вытащил их на берег и повернул камень справа налево, спасая озеро от гибели. Чистая вода смыла пелену, окутавшую мое тело и отделявшую его от воздуха, и я задышал всей кожей, волосами... Я сам смешался с воздухом...

Когда я вошел в комнату, Татьяна Аркадьевна уже спала, разметав по пышной груди сноп белокурых волос. Я не разбудил ее. Я осторожно устроился рядом с ней, как устроился бы рядом с матерью, если бы она дождливой темной ночью не... И я улыбнулся ей из глубины моего горячего счастья, улыбнулся доброй, снисходительной улыбкой...

Переводчик Нелсон Алексанян

САМАЯ ТЕПЛАЯ СТРАНА

Перед сном мать до краев заполнила печку углем, специально не убрала золу, чтоб огонь продержался до самого утра. Не продержался. Длинная, в несколько коленей печная труба в полночь внесла в дом струи холодного воздуха и вой ветра, от которого становилось холоднее, чем от самого холода. Мой дед, поеживаясь и проклиная своего деда, прадеда, прапрадеда и самого первого деда, шуровал в печке, пытаясь раздуть огонь, чтоб нагреть кирпич, а я, накрывшись с головой одеялом, еле сдерживал хохот, потому что нет картины более нелепой, чем та, когда жалкий старичок—мерзляк в белых кальсонах и рубахе обругивает давно усопших предков.

— Дурьи головы,— говорил он,— оставив теплые, богатые, удобные для жизни края, родились и размножились в этой суровой и холодной долине, и даже не подумали, что делают. Построили бы корабль, переплыли бы моря, океаны, нашли бы новые земли, осели. А то — где родились, там и цыплят вывели... Господи, чтоб такой большой народ и не породил хоть одного смышленого путешественника!..

— Вместе с Колумбом, дед,— сказал я,— был один монах армянин.

— Несчастный, вместо того, чтоб Колумба взять с собой, сам отправился с Колумбом!.. Нет, что ни говори, а я нашей нации ставлю двойку по географии.

Дед выгреб из печки полный таз золы, снова засыпал уголь и, приложив ладонь к кирпичу, стал ждать, когда этой жженой глине накопится тепло.

— Дед,—сказал я,—возьми Назан. Правда, она не так греет, как кирпич, но и не стынет, как кирпич.

Я откинул одеяло, показал свернувшуюся у меня в ногах мурлыкающую Назан.

— Разве уснешь под ее мурлыканье?

— А почему бы и нет?

— Посмотрим,—согласился дед и взял кошку на руки.— Попробуем. Попытка не пытка. Во сне не царапается?

— С чего бы ей царапаться?

— Кто знает?—Дед влез с мяукающей кошкой под одеяло.— А вдруг ей привидится во сне, что дерется она с другими котами...

— Погладь ее,—посоветовал я,—и не пугайся, если увидишь искры... А почему ты сам не построил корабль, не переплыл моря и океаны, не нашел новые земли? Был бы хоть маленький островок твоего имени.

— Я воевал,—сказал дед.—Для путешествий времени не было.

— Путешествовал бы воюя.

— Воюя не путешествуют, голова твоя ослиная. Воюя умирают или выживают... Ишь, как глаза пялит...

— Ты поговори с ней, дед, погладь по головке. А как воюя путешествовали турки, испанцы?

— Спроси у учителя. А у Назан волосы дыбом встали.

— Почеши за ухом.

— Как тигр рычит на меня.

— Назан,—сказал я,—веди себя прилично, Назан.

— Вай, чтоб твоего прапрадеда!..—вдруг завопил дед и привскочил на постели. В темноте я увидел два сверкающих глаза Назан, потом эти глаза прыгнули мне под одеяло. Всем телом дрожала Назан и била меня по ногам взволнованным хвостом.

— Царапнула тебя, дед?

— Всю кровь выпустила, всю кровь! Будто много у меня крови осталось... Куда убежала? Не к тебе?

— Нет,—солгал я, поглаживая возбужденную кошку. Дед зажег лампу, взял веник, прошелся им под печкой, кроватью, шкафом, ткнул в углы...

— Куда делась, а? Куда делась эта мерзавка?..

— Отец, ну дай поспать...—послышался из соседней комнаты голос моего отца.—Днем высыпаешься, ночью нам не даешь спать.

— Запихайте меня в богадельню,— пробурчал дед, —ночью будете спокойно спать, днем на жратве моей экономить... Сразу разбогатеете...

— Что такое богадельня, дед?

— Государственный дом, теплый, тихий. Ни кошек нет, ни собак, только старики. Вовремя едят, вовремя идут в уборную, вовремя укладываются спать, вовремя ложатся в гроб. Позови кошку. Она тебя послушается.

— Назан,— прошептал я.

— Громче!— приказал дед.

— Черт!— раздался голос отца,— это не дом, а базар! Шлепая тапочками, он вошел в нашу комнату, остановился перед дедом. Я в первый раз заметил, что дед и отец очень похожи. Те же крупные носы, широкие лбы, мягкие волосы, добрые глаза... Одинаковы были даже бородавки на левом ухе, которые в течение дня то краснели, то бледнели. И были они в одинаковых белых кальсонах, и роста были одного, только дед казался ниже, потому что спина уже чуть согнулась.

— Смотри!—Дед сунул отцу под нос свой окровавленный палец.—Смотри, что сделала со мной эта бесчувственная тварь!

— А почему мне пальцы не кусают?—спросил отец.

— А почему тебе должны кусать пальцы?—удивился дед.— Ты ведь спал в соседней комнате со своей женой?

— Спал, разбудили. Ты же взрослый человек, а вопишь, как ребенок.

— Ишь ты, заговорил! Может, снег и холод тоже я придумал! Весна запаздывает—я виноват?! Конечно, конечно... В богадельню меня! Во всем я виноват. В богадельню! А дед Вардазар чистый—пречистый. И Арменак, и Овсеп. Укусила бы тебя за палец, ты бы тоже запищал!

— Кто?

— Ты, кто же...

— Я спрашиваю, кто бы укусил?..

— Кто, кто, кто! Ты еще сонный, сам не понимаешь, что говоришь. Водка прозапас есть? Принеси, рану промою.

Отец молча вышел в гостиную.

— И два стакана!—заорал дед.—А ты, дурья голова, позови кошку.

— Назан,— чуть громче позвал я и сжал кошку между ногами, чтоб не выскочила вдруг, не попала в руки деда. Дрожь ее прошла, съежилась она и расслабла, вот—вот начнет мурлыкать.

— Дед,— сказал я,— если поймаешь Назан, что с ней сделаешь?

— Расцелую ее сопливую мордашку! А ты что думал?

— Думал, изобьешь. Или выбросишь за дверь.

— Избить не помешало бы... Но как выбросить?.. Оставь ее до утра на улице, сама себе памятником станет. Ты смотри, я и не сказал, чтоб принес хлеб, сыр, соленье... Догадается?

— Догадается. Не в первый раз. И лоби есть, и жареная картошка.

— Ну, вставай, вставай!—приказал дед.—Сам слюнки глотаешь, а продолжаешь лежать... Осторожно, чтоб не побеспокоить Назан, я выскользнул из—под одеяла, быстро натянул штаны, влез в тапочки.

Печка уже раскалилась, комната наполнялась теплотой. В трубах гудело, но это был не ветер, а пламя. Наверное, греются сейчас на крыше у трубы взъерошенные воробьи

— Дед, почему заклеванные воробьями ягоды самые сладкие?

— Птичий клюв медовый.

В глубокой тарелке отец принес соленую капусту, помидоры и огурцы, лоби принес, головку лука, лаваш, сыр, водку и два стакана. Потом лаваш уложил на печку, чтоб согрелся. Пекарней запахло в комнате, синий дымок поднялся к потолку, стал облачком.

— Пусть доброе утро встанет над миром!— сказал дед и выпил свою водку.—Домашняя кошка,—продолжил он, облизывая губы,—чистое животное. Что мы едим, то и она. Бояться нечего.

Я набросился на соленые помидоры и огурцы. Большие желтые перцы были полны огненным соком рассола. Я впивался зубами в тело перца, вбирал в себя всю его жгучесть и пьянел, ибо рядом пьянели и дед и отец. Ударом кулака отец раздавил головку лука, чихнул, потом я чихнул, потом дед, и пока в воздухе витал щекочащий дух лука мы чихали то по очереди, то все сразу, и тихо слезились...

— Хорошо-о-о...—похлопал по животу дед.—Кишки согрелись.

— Дайте мне коня!—закричал отец.— Коня мне дайте, чтоб я поскакал, поскакал...

— Оседланный конь ждет тебя у ворот,— сказал дед.— Ты кто: Колумб, Магеллан, Миклухо—Маклай, Пржевальский?..

— Плевал я на них!

— Молодец! Экстра, за твое здоровье!

— Опять взбесились?—послышался голос матери.

— Молчать!— огрызнулся дед.

— Молчать!— закричал отец и начал петь, превратив угол стола в бубен.— Как я красен, как прекрасен, ах, как любишь ты меня!..

— Как я красен!..——вступил дед.—Как прекрасен!.. Чего сидишь, дурья голова, танцуй! Ах, как любишь ты меня...

Я отодвинул кровать к окну, чтобы было место танцевать, и заплясал. Отец продолжал петь и барабанить по столу, дед хлопал в ладоши и пощелкивал пальцами, потом не удержался и сам пустился в пляс.

— Эх! Ух! Ах!—выдыхал дед.—Сейчас умру от радости!..

— Точно! Человек должен умирать от радости!— радостно подтвердил отец.—Смешно умирать от горя... Коня мне дайте, коня!..

— Вот какой у нас теплый дом!— загордился дед, когда запыхался и пот закапал со лба.— А ты, дурья голова, остров захотел, корабль, теплые страны... Эх! Ух! Ах!

— Теплые страны ты хотел,—ответил я.—Забыл, как обругивал Вардазара, Арменака, Овсепа?

— Мало ли чего хотел? Мало ли кого обругивал? Я в возрасте, мне простительно. А ты чего остров захотел?

— А разве наш дом не остров?— спросил отец.

— Какой там остров!— воскликнул дед.— Целый мир!

— Самый теплый мир!— уточнил отец и тоже влез в наш танец.

— И самый богатый!—сказал дед.

— Как я себе завидую!— послышался голос матери.

— Молчать!— заорал дед.

— Молчать!— подтвердил отец.

Танцевали мы уже втроем: дед, отец и я. Шатался пол под нашими ногами, в страхе подпрыгивал стол, трещал шкаф, моталась под ногами бутылка из—под водки, а свет зарождающегося дня, прикоснувшись к окнам, так и не пискнул, так и не рискнул ворваться в комнату...

Переводчик Л. Бояджян

Дополнительная информация:

Источник: Сборник повестей и рассказов “Какая ты, Армения?” Москва, "Известия", 1989.

Предоставлено: Ирина Минасян
Отсканировано: Ирина Минасян
Распознавание: Ирина Минасян
Корректирование: Ирина Минасян

См. также:

Рассказы Ваге Погосяна из сборника повестей и рассказов “Какая ты, Армения?”

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice