ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English
Ваге Погосян

РАССКАЗЫ


1. Суд
2. Игра
3. Чары дней


СУД

Парню было лет пятнадцать-шестнадцать, одет он был в дешевенькое, не по росту пальто, а его пухлые губы посинели от холода. Увидев внезапно появившегося рядом рабочего, он выпустил из рук железный прут, которым пытался сдвинуть щеколду, и, вместо того чтобы убежать, почему-то замер на месте.

Рабочий подошел ближе, положил на землю сетку с бутылками и велел парню не двигаться с места. Сейчас подойдут мои товарищи, сказал рабочий, тогда и поговорим.

Парень скользнул по нему отсутствующим взглядом и, повернувшись, хотел уйти. Тогда рабочий схватил его сзади за плечи и резко рванул на себя.

Беспомощно взмахнув руками, парень упал на спину.

Рабочий помог ему подняться.

— Я же тебя предупреждал, а ты все-таки пытаешься улизнуть.

— Я не пытаюсь улизнуть, — сказал парень, стряхивая с себя снег. — Просто иду домой.

— Ты пойдешь в другое место, — многозначительно сказал рабочий, кивнув в сторону щеколды. — Но перед этим тебя не мешало бы хорошенько взгреть.

Парень промолчал и испуганно съежился.

— Зачем ты ломал дверь? — спросил рабочий.

— Я хотел взять свои деньги.

Рабочий неожиданно размахнулся.

Парень смотрел на него удивленно.

— Твои деньги... — Рабочий задыхался от ярости. — Я тебе зубы раскрошу. Твои деньги.

«Ну вот, влип в историю», — подумал парень. Он не понял, почему, услышав о деньгах, рабочий так рассвирепел, но догадался, что за всем этим непременно что-то кроется, что-то нехорошее, и испугался.

Тетя послала его за рыбой. Но в магазине возле их дома рыбы не было. А завтра — 27 декабря — день его рождения, и тетя решила отметить его. «Вчера в магазинах давали свежую рыбу, наверное, к Новому году подбросили. Походи, поищи, может, найдешь». Поиски и привели его в этот далекий район. На углу, у входа в гастроном, он встретил тех двоих и спросил, не продают ли в магазине свежую рыбу.

— А деньги у тебя есть? — откликнулся один из ний.

«Странный вопрос», — подумал он, но тем не менее раскрыл ладонь и показал мятую пятирублевку. Один из них выхватил у него деньги, и они побежали. Он бросился за ними. Добежав до этого места, они остановились, поджидая его с вполне дружелюбной улыбкой. И ему показалось, что это всего-навсего шутка, что сейчас они вернут деньги. Но не успел он перевести дыхание, как тот, что спросил, есть ли у него деньги, бросил пятирублевку в щель этой двери.

Он растерялся, не зная, что делать, но второй сказал:

— Чего зря глаза пялишь? Вот, возьми железку, открой дверь, бери свои деньги и катись отсюда. — И сунул ему в руку железный прут.

Потом они повернулись и, посвистывая, двинулись прочь, всем своим видом показывая, что уходят. Но, трудясь над щеколдой, он заметил краем глаза, что они остановились поодаль и следят за ним. «Наверное, опять что-то замышляют», — подумал он и решил, что не расстанется с железным прутом, пока не отделается от этих типов.

Именно в эту минуту он заметил появившегося рядом рабочего и почувствовал безотчетный страх и тревогу.

— Твои деньги... — Рабочий тряс его за плечи. — Твои деньги... Да я с тебя шкуру спущу...

В голове у парня все перемешалось, он ничего не понимал. Наконец рабочий отпустил его, и он увидел другого, высокого и плечистого рабочего.

— Феликс, знакомься, вора поймал, — сказал рабочий, обращаясь к подошедшему.

Феликс окинул парня взглядом, потом, протянув руку, схватил его за подбородок и посмотрел ему в глзаза.

— Да-а, веселенькое дело, — сказал он. — Сколько тебе лет?

— Пятнадцать, — ответил парень.

— Почему воруешь?

— Я не ворую... — Парень хотел рассказать все как было, но, вспомнив о пощечине, умолк.

— Не ворует, щенок, — бросил первый рабочий и показал Феликсу на сдвинутую с места щеколду и железный прут.

— Ого, — сказал Феликс, — плохи твои дела, браток. Однажды тебе удалось украсть, но на этот раз не выгорит.

— Я ничего не крал, — ответил парень. — Я вообще здесь в первый раз.

— Значит, забыл. Я тебе подскажу, что ты унес отсюда полтора месяца назад, тринадцатого ноября, а ты постарайся вспомнить, куда ты все дел. Унес мой костюм вместе с зарплатой, которую я получил в тот день, — сто четыре рубля. Колину, вот он, Коля, его шестидесятирублевую замшевую куртку. Свитер Арута... Знаешь Арута? — Парень помотал головой. — Не беда, скоро познакомишься. Так вот, свитер Арута... Сорок три рубля ты стянул у Ашхарбека. У него кулаки побольше твоей головы будут. У Наво, что на кране работает, ты украл голландские сапожки, которые он жене в подарок купил. Человек за ними полтора часа в очереди простоял, а ты их в минуту спер... Ну как, вспомнил или мне продолжить?

Парень не ответил. Он мучительно пытался найти какой-нибудь выход и не находил его.

— Значит, вспомнил, раз молчишь, — сказал Феликс. — А теперь скажи, куда ты девал все это?

— Мне нечего сказать, я ничего не знаю.

— Тогда пеняй на себя. Душу из тебя вытрясу...

Парень подумал, что этот светловолосый гигант и в самом деле способен вытрясти из него душу, и дрожь побежала у него по телу. Где искать помощи? Он посмотрел на первого рабочего. Тот был таким же невысоким и щуплым, как и он, и, может быть, потому пожалел парня.

— Считаю до трех. Скажешь — хорошо, не скажешь — пеняй на себя... Раз...

Первый рабочий был человеком добрым, его сыну было столько же лет, сколько этому парню. «Черт с ним, с украденным, потеряли и ладно, но зачем он пришел опять?» Рабочий подумал, что надо бы отпустить парня. Выглядит он неопытным, наивным ребенком. Может быть, в тот раз сюда приходил вовсе не он? А в этот раз? Но ведь он собственными глазами видел, как парень пытался сдвинуть щеколду. Нет, пусть другие ломают себе голову над этим.

— Два...

Ох ты господи, как дрожит этот мальчишка! Первый рабочий шагнул и встал между Феликсом и парнем.

— Не стоит руки марать, в милиции сам все расскажет.

Феликс тем не менее успел при счете «три» ударить парня по лицу.

Парень почувствовал во рту солоноватый привкус и потер ладонью защемивший от боли нос. Ладонь окрасилась кровью.

Парень всхлипнул. Но странное дело, несмотря на боль и обиду, плач его казался каким-то вымученным, неестественным.

К ним подошли еще пять-шесть рабочих.

— Коля, лимонад достал? — спросил один из них.

— Достал, — ответил первый рабочий. — Вора я поймал.

Пожалуй, ему не стоило этого говорить. Тем более что он очень жалел этого парня, глядевшего на них с каким-то животным страхом. «А-а, черт с ним, пусть бьют, я-то тут при чем...»

— Послушайте, я эту рожу видеть не могу! — Крановщик, растолкав остальных, подскочил к парню и ударил его ногой.

Парень стукнулся спиной о деревянный забор и скорчился от боли. Рабочие с трудом оттащили от него крановщика.

— Жалко мне его, — сказал первый рабочий. — Пусть-ка он убирается.

Парень плакал, судорожно вздрагивая всем телом.

— А нас тебе не жалко? — спросил один из рабочих. — В этот собачий холод лезем черт знает на какую высоту, работаем до трещин на ладонях, а какой-то дармоед обкрадывает нас!

Говорящий был единственным человеком в бригаде, у которого ничего не украли. Это в какой-то мере бросало на него подозрение. Он подумал, что если будет стоять в стороне и хотя бы пару раз не ударит вора, то нарушит единство коллектива.

— Сейчас я тебе так врежу, что ты на всю жизнь запомнишь... — Петушась, он вышел было вперед, но Феликс оттолкнул его.

— Что вы набросились на него, как дикари? — сказал он. — Свое он получил уже сполна, поговорим с ним теперь по-человечески.

— А что с ним канителиться? — буркнул крановщик. — Позвоним в милицию, и дело с концом.

Парень плакал. Его нижняя губа вздулась и посинела.

— Крокодиловы слезы, — сказал тот, у которого ничего не украли.

— Давайте допросим его, — предложил Ашхарбек.

В этом году, после трех неудачных попыток, Ашхарбеку удалось наконец поступить в университет — на заочное отделение юридического факультета.

Рабочие расступились, и он вплотную подошел к парню.

— Если честно во всем признаешься, — сказал он, — никто тебя пальцем не тронет и в милицию не попадешь. А если будешь вилять — пять лет в тюрьме отсидишь. Понял?

Парень кивнул. Если дело дошло до допросов и ответов, значит, недоразумение выяснится и его отпустят.

— Как тебя зовут?

— Размик, — ответил парень. Он старался сдержать слезы.

— Сколько тебе лет?

— Пятнадцать.

— В какой школе учишься?

— В сто девяносто пятой.

«Видимо, он говорит правду, — подумал Ашхарбек, — Во всяком случае, противоречивых ответов пока нет».

— Где ты живешь?

— В Ачапняке.

— Пустячные вопросы задаешь, — вмешался крановщик. Повернувшись к парню, он спросил: — Что ты сделал с сапожками моей жены, успел продать или спрятал?

От этого вопроса парень растерялся, и чувство облегчения, которое он только что испытал, снова исчезло.

Ачапняк находился в противоположном конце города, и Ашхарбек подумал, что своими, казалось бы, ничего не значащими вопросами он сплетает вокруг парня сеть, в которую тот непременно попадется и тогда уже выложит все начистоту. Если подтвердится, что парень живет в Ачапняке, чем же он тогда объяснит свое появление на этой стройке, ведь отсюда до Ачапкяка километров двадцать — двадцать пять? А если он пришел, чтобы украсть, то почему выбрал именно это здание — ведь вокруг немало других строящихся домов. Нет, он выбрал именно этот, потому что однажды уже совершил здесь воровство и оно сошло ему с рук. Было еще немало других вопросов, способных разоблачить пария, например: почему он пришел именно сегодня, в день их зарплаты, и почему именно в обеденный перерыв, когда в здании не остается ни души? Да только все эти тонкости вряд ли дойдут до такого невежды, как Наво, вот он и лезет со своими неумными вопросами, способными спугнуть воришку.

— Хорошо, а куда ты дел мой замшевый пиджак? — спросил первый рабочий. Конечно, он жалел парня, когда того били, но сейчас речь шла о возвращении украденных вещей и жалость была ни к чему.

— Прошу не вмешиваться, — сказал Ашхарбек. — Дайте мне допросить его как полагается. — И снова обратился к парню: — Родители у тебя есть?

Парню не хотелось говорить, что отец бросил семью и живет в другом городе, что мать вышла замуж и он остался с тетей. Это могло повредить ему, поэтому он сказал, что у него есть только мать. Но, говоря о матери, он имел в виду тетю, которая сейчас его ждала.

— Отпустите меня домой, — сказал он. — Я не вор и ни разу в жизни... Я попал сюда случайно. Хотел купить рыбу... — Слезы снова сдавили ему горло, мешая говорить.

— Рыбу? Однажды ты унес отсюда неплохой улов. Тебе это понравилось, и ты пришел снова, — сказал рабочий, у которого ничего не украли. — Тебя надо хорошенько проучить, чтобы ты навсегда забыл сюда дорогу.

— Давайте-ка обыщем его, — сказал Арут, подойдя к парню и выворачивая его карманы.

У парня оказалось всего пятнадцать копеек и пустая сетка.

— Ого, и сетку прихватил, чтобы было в чем наши вещи унести, — сказал крановщик.

— Ну хорошо, предположим, что Коля чуть-чуть бы опоздал и тебе удалось бы снова поживиться. Прямо под Новый год. А что, по-твоему, делали бы мы? Ведь у каждого из нас семья. Или ты думаешь, что мы купаемся в деньгах? — спросил Феликс.

— Мне чужих денег не надо, — сказал парень сквозь слезы. — Я только хотел взять свои пять рублей...

— Шустрый малый, — сказал Арут. — Каждый месяц хочет с нас по меньшей мере пять рублей налога брать.

Рабочие захохотали. Парень понял, что над ним издеваются, и решил не говорить ни слова. Пусть делают с ним что хотят. Все равно им невозможно ничего объяснить. А тетя сейчас ждет его...

— Куда ты дел украденные вещи? — спросил Феликс.

«Нет, в присутствии этих дикарей невозможно допрашивать человека», — подумал Ашхарбек, мысленно распрощавшись с надеждой вернуть свои сорок три рубля.

Появился Арут в сопровождении милиционера. Никто не заметил, как и когда он исчез, и его возвращение с милиционером явилось для всех неожиданностью.

Милиционер был приземистый, широкоплечий человек с мясистым лицом.

— Где вор? — спросил он, кивком головы поздоровавшись с рабочими. Те растерянно расступились, не ответив на приветствие. Милиционер подошел к парню, окинул оценивающим взглядом его жалкое, в слезах и кровоподтеках лицо. Потом деловито обыскал карманы парня, ощупал полы пальто, после чего взял его под руку и повел с собой.

Рабочие непроизвольно двинулись за ними. Сейчас всем им стало по-настоящему жаль парня.

— Вы возвращайтесь на свои места, продолжайте работу, — сказал милиционер, обернувшись.

— А наши вещи, наши деньги, старшина? Вернут их нам или нет?

Милиционер не ответил, он продолжал идти, крепко держа парня под руку.

Стоя на тротуаре и провожая взглядом удалявшиеся фигуры, рабочие вдруг подумали о том, что всего несколько минут назад право решать судьбу парня было предоставлено им, но они не сумели воспользоваться этой возможностью.

— Бетон небось уже застыл, — сказал кто-то.

Рабочие нехотя вернулись, открыли дверь раздевалки и, войдя в нее, начали переодеваться. Невдалеке от двери первый рабочий нашел свернутую в трубочку пятирублевку.

Он наклонился, делая вид, что поправляет шнурки на ботинках, взял деньги и осторожно положил их в карман.

«А парень-то, видать, правду говорил», — подумал он, а вслух сказал:

— Столько времени потратили на этого сопляка!..

Перевод АЛЬБЕРТА НАЛБАНДЯНА

 

ИГРА

Утром, когда он выходил из дома, жена дала ему рубль. До получки было еще три дня, и он подумал, что снова придется занимать у кого-нибудь десятку.

Еще он подумал, что ему нужен новый костюм. Вспомнил, что не заплачено за детский сад, куда он водит младшего сына. А жена хочет новое пальто...

Это была своеобразная игра, в которую он играл сам с собой.

С одной стороны, с лихорадочной и горькой поспешностью находил он все новые и новые бреши, прикрыть которые могли только деньги. А с другой — бережно нащупывал в кармане карточки спортлото — с робкой уверенностью, что они станут поворотным пунктом в его жизни. Но и эту робкую уверенность он старался скрыть от себя, спрятать поглубже. Ведь иначе приятное предчувствие может обернуться и пустой фантазией, несбыточной мечтой. К тому же он не хотел связывать теперешнее свое положение с тем, которое его ожидало. Он хотел столкнуть их лицом к лицу — свое настоящее и будущее — в одном коротком отрезке времени, в том сладостном мгновении, когда он сможет отомстить тому, у кого в кармане единственный рубль, полученный от жены.

Ближайшие действия были продуманы им до мельчайших подробностей.

Сейчас он сойдет с троллейбуса, купит в киоске газету с таблицей тиража выигрышей, войдет в подъезд углового высотного дома, проверит свои тринадцать карточек, отделит от остальных ту, что выиграла, потом придет в институт, объявит всем, что угадал шесть номеров, и тут же отправится домой, не спросив разрешения начальства.

Но, взяв в руки газету, он вдруг почувствовал, как это трудно — войти в подъезд, проверить карточки, даже просто сунуть газету в карман. Какое-то гнетущее чувство толкало его вперед, мимо облюбованного подъезда, мимо высотного дома, и он неожиданно для себя оказался в здании института. Поздоровавшись с вахтером, поднялся на второй этаж, вошел в туалет и заперся. С минуту постоял, стараясь перевести дух, потом достал карточки. Они не были отмечены. Номера карточек и зачеркнутые цифры он записал на отдельном листке бумаги.

Цифры разбегались и плыли перед глазами. Потребовалось большое усилие, чтобы сосредоточиться и сравнить их с теми, что были в газете.

Прошла целая вечность, прежде чем он убедился, что ничего не выиграл. Это было вопреки здравому смыслу, вопреки всем тем приметам, в которые он свято верил и которыми руководствовался, зачеркивая по шесть номеров в отрывных талонах. Но это был факт, и никакие надежды, никакие предчувствия не могли его опровергнуть.

Болезненное ощущение того, что в кармане у него всего лишь рубль, заставило его уже откровенно, не таясь, мечтать о машине.

Он достал авторучку, вписал в одну из карточек отмеченные на отдельном листке номера, потом разорвал ее и бросил в корзину. То же самое проделал со второй, с третьей, с четвертой. В пятую почему-то вписал выигрышные, из газеты. Они были такие обычные: 16, 21, 23, 25, 30, 41. Подумать только, зачеркни он именно эти — и в руки ему приплыло бы целое состояние! Вписав в остальные восемь карточек первые попавшиеся цифры, он стал сравнивать: та, с выигрышными номерами, ничем не отличалась от других.

Кто-то дернул дверь туалета.

Он сунул карточки в карман, повесил газету на гвоздь и вышел.

— В котором часу у нас начинается рабочий день, товарищ Суренян?

Он обернулся. Перед ним стоял заведующий лабораторией.

— Сегодня... знаете ли... — Он хотел сказать, что не было транспорта, что у него всю ночь болел зуб и он не сомкнул глаз, что заболел ребенок и его пришлось отправить в больницу, но заведующий уже спускался по лестнице, и ему не оставалось ничего иного, как пройти в кабинет.

Его сослуживцы были на месте.

— Тебя шеф спрашивал, — сказала Лусик, красивая, прямо-таки роскошная женщина.

— Угу, — он кивнул головой, сел за свой стол и, вытащив из ящика бумаги, положил перед собой.

— А знаете, премий нам не будет, — объявил Айказ, самый тучный сотрудник отдела.

— Почему? — Оторвавшись от бумаг, он посмотрел на Айказа.

— Потому что квартальный план не выполнили.

— Подумаешь, — он небрежно махнул рукой. — Каких-нибудь пятьдесят — шестьдесят рублей.

Его вызвали к шефу.

Когда, нагруженный новыми поручениями, он вернулся в кабинет, двое сотрудников — Каро и Арут — стояли у стола самой пожилой сотрудницы — Соны и проверяли карточки спортлото.

— Зря только деньги выбрасываем, — вздохнул Арут, отходя от стола.

— Верно, — согласился он. — Пустое это дело, — И, вынув из кармана скомканные карточки, небрежно бросил их на стол.

Каро собрал их и передал Соне.

Он уже успел углубиться в расчеты, когда в тишине кабинета раздался изменившийся от волнения голос Соны.

— Вазген, ты выиграл пять тысяч!

Делая вид, что растерян, он вскочил со стула, подошел к Соне и взял карточку. Он знал, что ничего не выиграл. Но право же, момент был слишком впечатляющий, чтобы его испортить. Шесть пар удивленных глаз следили за каждым его движением. Он улыбнулся самодовольной улыбкой победителя и, вернувшись, сел на свое место.

— Неплохо, — сказал Айказ. — А что же...

В глазах сотрудников он был сейчас чуть ли не героем, во всяком случае, личностью таинственной и загадочной, и это ему было приятно.

— Опять жара начинается, — сказала Сона. — Семь человек в маленькой комнатушке — и никакой вентиляции.

— По радио сейчас должен быть концерт, — сказал Айказ.

Лусик включила радио. Шла передача на сельскохозяйственную тему.

«Сколько денег выиграл — и сидит как ни в чем не бывало», — подумал Арут и спросил:

— Каро, ты вчера на футбол ходил?

«Если бы я выиграл такую кучу денег, — думал Каро, — одолжил бы еще немного у дяди и купил машину».

— Нет, — ответил Каро, хотя и был на матче.

— Выключи, — сказал он, отрываясь от бумаг. — Это неинтересно.

«Воображает», — подумала Сона и выключила радио.

— Я всего один раз выиграла, — сказала она, — да и то трешку.

— Когда как повезет, — отозвался он. — Мне сейчас деньги во как нужны!

— Аркадик, внук мой, — сказал Айказ, — пристал, ну просто спасу нет. Велосипед, говорит, купи. Дали б эту проклятую премию, купил бы. А то от него не отвяжешься.

— Велосипед? Опасная штука.

— И ничуть не опасная, — поджав губы, перебила Сона. — Для этого тротуары существуют. Мой сын уже два года велосипед гоняет — и ничего.

Она сказала это тоном человека, готового принять бой, и он невольно съежился.

— Не опасная так не опасная, — сказал он примирительно. — Стоит ли спорить из-за этого!

— Вазген, а что, выигрыш так сразу целиком и выдают? — спросила Лусик.

— Не знаю. — Он улыбнулся. — Наверное, сразу.

Внезапно он заметил, что никто в отделе не работает.

Все сидят и смотрят на него. Он попытался улыбнуться, но улыбки не вышло.

— Через десять дней у моего сына день рождения, — сказал Сурен, самый молчаливый человек в комнате.

— Вот получу выигрыш и всем вам магарыч сделаю, — сказал он и на мгновение сам поверил тому, что сказал.

— Шура со второго этажа — не слыхали? — замуж вышла, — сообщил Айказ. — Недавно встретил ее с мужем.

Потом наступила тишина.

— Сейчас у меня рубль, — сказал он. Ему показалось, что они не расслышали его слов. — В получку приглашаю всех в ресторан.

— Шура, говоришь? Да ведь она давно замужем, — сказала Лусик. — У нее уже сын двухлетний. Пухленький такой — прелесть! Ты его не видела? — повернулась она к Соне.

Та ответила, что не видела.

Все снова замолчали. Но лишь он один продолжал работать, и лишь поскрипывание его пера нарушало тишину.

То ли от этого поскрипывания, то ли от наступившей внезапно тишины он почувствовал себя неловко и с вымученной улыбкой оглядел сотрудников.

— У кого из вас есть при себе деньги?

Ему никто не ответил.

— Я взаймы прошу, — сказал он. — С получки верну. Хочу пригласить вас в ресторан...


Сона и Лусик придирчиво изучали меню. А он только озабоченно улыбался и без конца повторял:

— Заказывайте еще, заказывайте кто что хочет.

«Как-то неожиданно все получилось», — думал Каро, жуя шашлык. Выпитый коньяк приятно разливался по жилам теплыми волнами, и Каро думал о том, что по такому случаю он мог бы привести с собой и невесту, Веру. И это не выглядело бы нескромным: ведь и остальные пришли бы с женами и мужьями. А так что же получилось? Он просто обвел их вокруг пальца: не дав опомниться, взял и пригласил в ресторан. Дешево отделался, что и говорить! Потраченное здесь — пустяк по сравнению с выигрышем. Таким скрягам как раз и везет.

— Никуда не годятся эти ликеры, — сказала Лусик, пытаясь подцепить вилкой маслину.

— А ты пей «Джермук», — Айказ налил ей в бокал минеральной воды.

Откинувшись на спинку стула и обведя взглядом приглашенных им сотрудников, стол, уставленный бутылками, бокалами, тарелками, он старался не думать, потому что мысли возвращали его к лежащим в кармане пятидесяти рублям, которые надо будет отдавать, — еще одна брешь в его бюджете.

«Ишь, развалился, — подумала Сона, — будто невесть какую милость нам оказал. А выигрыш получит, и вовсе нос задерет».

— Жаль, что нет музыкантов, — сказал он. — Скучновато без музыки.

Он не кривил душой. Ему и в самом деле была приятна роль человека, у которого денег куры не клюют, и, будь здесь музыканты, он бы засыпал их заказами.

«Ты свое дело знаешь, — думал Айказ, ни на секунду не переставая пить и жевать. — Привел нас сюда днем, во время перерыва. Конечно, так дешевле. Перерыв-то всего час. Ну, предположим, еще на час опоздаем. Все равно, какая это пирушка...»

— Что-нибудь еще? — Рядом с ними застыл в поклоне официант.

— Десять бутылок пива, — сказал он, — и пять пачек «Салюта».

— Сигареты у меня есть, — сказал Сурен.

— Ничего, принесите, — кивнул он официанту.

«Оказывается, у него добрая душа, — подумала Лусик, — а я и не знала». Она вспомнила, что до сих пор своим завтраком, принесенным из дома, делилась только с Соной, Арутом и Каро, и ей стало стыдно. Все же не так-то легко узнать человека!

Было уже начало третьего.

Он подозвал официанта.

— Сорок четыре рубля, — выпалил официант, подбегая.

Он дал официанту пять десятирублевок.

В поисках сдачи тот порылся в кармане, достал пятерку и протянул ему.

— А еще рубль? — сердито спросила Лусик.

Официант снова запустил руку в карман и достал пачку скомканных денег, но среди них не было ни одной рублевки.

Жестом он остановил официанта:

— Ничего, ничего. Подумаешь, рубль...


— Жарко, — сказал Каро, — невозможно работать в такую жару.

— Шашлык был сырой, — заметил Айказ. — Днем они готовят как попало.

— Вазген, — вспомнил Арут, — ты, кажется, просил второй том Шекспира? Завтра принесу.

«Подлизывается, — подумал Каро, — протирая носовым платком стекла очков. — Думает, что он ему половину своего выигрыша отвалит. Жалкий человечек этот Арут. Да и Вазген недалеко ушел. Другой бы размахнулся ради такого случая. А вообще-то с выигрыша он обязан всем нам по подарку сделать. Что-нибудь такое, чтоб память осталась. Скажем, по тридцатке на каждого. Нас шестеро, стало быть... Нет, не получается круглой суммы. Лучше по пятьдесят рублей. Пятьдесят на шесть — триста. Не так уж много. Да плюс сегодняшний ресторан — триста пятьдесят. Все равно ему останется немалый куш».

— Вазген, ты в нардах силен? — спросил Каро. — А то пошли ко мне после работы.

— Как-нибудь в другой раз, — улыбнулся он.

«Таких олухов, как мой муж, днем с огнем не сыщешь, — подумала Сона. — По сто часов над каждой цифрой колдует, прежде чем зачеркнуть. Бетховен родился в таком-то году, две последние цифры разделим на четыре и прибавим единицу. Сегодня девятнадцатое, прибавим пять, потому что я хочу выиграть пять тысяч, и так далее. А это надо делать небрежно, не задумываясь. Закрой глаза и ткни пальцем — в какую цифру попадет, ту и зачеркивай. И вот, пожалуйста, — целое состояние...»

«Если жена узнает об этом, — подумал он, — мне придется просто уйти из дому. И побогаче меня люди копейки лишней не потратят, а я... Тоже мне миллионер нашелся! Да я просто идиот! Только с виду нормальный человек, а разобраться — дурак дураком... Дома ни грамма масла нет, а я за один присест пятьдесят рублей ухлопал...»

Он сжал в ладонях лицо, потер лоб, но неприятные мысли не уходили.

Зазвонил телефон.

— Вазген, тебя, — сказал Сурен, передавая ему трубку.

Он узнал голос жены.

— Когда вам премию дадут? — спросила она.

— А почему ты спрашиваешь? — Он с трудом проглотил слюну.

— Я себе стеганый халат хочу купить, — сказала жена. — Возьми у кого-нибудь в долг шестьдесят рублей. Премию получишь — отдашь.

«Премии не будет. Я уже взял в долг пятьдесят рублей. Если еще пятьдесят возьму, вся зарплата за будущий месяц уйдет на погашение долгов...»

— Алло, — сказала жена, — ты меня слушаешь?

— Слушаю. — Он тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли.

— Почему ты молчишь, заснул, что ли?

— Никаких халатов, — сказал он. — У нас денег нет.

Жена на другом конце провода заверещала:

— Это из заграничной поездки! Другие по два берут. А в комиссионках эти халаты семьдесят стоят. Асмiк вон сразу три взяла.

«У меня зарплата сто пятьдесят рублей, — подумал он, — да она сотню получает. На эти деньги можно жить по-человечески и плюнуть на все лотерейные билеты, так нет же, она... Сегодня — халат, завтра — хрустальные бокалы, послезавтра — покрывала... И если б все это было необходимо! Голову дам на отсечение, если у нее нет пятнадцати — двадцати халатов... И кто дал ей право бросать деньги на ветер! Нет, я правильно сделал, мало того, надо было не пятьдесят, а сто пятьдесят рублей занять и людей как следует угостить. И я б повеселился, и шесть человек вместе со мной, а это, черт возьми, дороже любых денег...»

— Ты слышишь? — донесся до него голос жены. — Я говорю — замшевые, импортные...

— О чем это ты?..

— Да ты что, не слышишь? — рассердилась жена. — Я же тебе объясняю: замшевые туфли.

— Покупай, — сказал он. — Все покупай, что попадется.

И положил трубку. Но телефон тут же зазвонил снова.

— Это опять твоя жена, — сказал Сурен.

— Скажи, что я вышел. — Он достал сигарету и вышел из комнаты.

— Вот тебе раз! — возмутилась Сона. — Столько денег выиграл, а из-за какого-то халата торгуется.

— Такие и выигрывают, — сказал Арут.

— Интересно, что он будет делать с этими деньгами? — спросил Айказ.

— Жене сотню халатов купит, — засмеялся Каро.

— Стыдно вам, — укоризненно покачала головой Лусик. — Только что за его успех пили, а сейчас...

— Подумаешь! — поморщился Каро. — Да если бы я выиграл...

— Ничего бы ты не сделал, и Айказ, и Арут тоже. Никто из вас ничего бы не сделал, а он пятьдесят рублей потратил.

— Ты бы, уж точно, ничего бы не сделала, а я бы сделал, — сказал Арут. — Так что нечего за других распинаться.

— Прекратите сейчас же! — повысила голос Лусик.

— Есть в этом выигрыше что-то подлое, — продолжал Арут. — Я по сто штук всяких лотерейных билетов покупал, а хоть бы копейку выиграл...

— Да и сам он какой-то... бессовестный, — поддержал Каро. — Зря вы на меня уставились, пусть войдет, я ему это в лицо скажу. Плевал я на его угощение! Мне сейчас деньги нужны, а повезло ему. Да и вам бы они не помешали — всем деньги нужны. Он торгуется из-за халата, а у меня скоро свадьба... И зарплата у него побольше моей.

«У жены ревматизм, — подумал Сурен. — Если б я выиграл, взял бы два месяца отпуска без содержания и повез бы ее на море. Но выиграл Вазген. Ну и что тут такого. Не за мой же счет он выиграл. И не за счет Каро».

— Он же не за твой счет выиграл, — сказал Сурен, — чего же ты возмущаешься?

— Да что это с вами, с ума, что ли, посходили? — вмешалась Сона. — Нашли о чем спорить!

— Выигранные деньги впрок не пойдут, — сказал Айказ. — Это даже нечестно — тратить деньги, которых ты не заработал.

— Ну ты скажешь, — усмехнулась Лусик. — Он же не украл их...

— Тише, кажется, Вазген идет!..

Он вошел в комнату. И сразу же почувствовал какую-то необычную, напряженную тишину. Комната показалась ему чужой.

Каждый сосредоточенно склонился над столом, но было в этом что-то заговорщическое.

— Айказ, у тебя есть логарифмическая линейка? — спросил он просто так, чтобы нарушить гнетущую тишину.

— Нет, — Айказ встал и вышел из комнаты.

— Возьми, — Сурен принес логарифмическую линейку, положил на стол перед ним.

Потом снова наступила тишина, и с каждой минутой она становилась все напряженней. И он снова попытался разрядить обстановку.

— Арут, принесешь завтра Шекспира?

Арут сделал вид, что не слышит. Он не стал повторять. От жары и выпитого коньяка у него разболелась голова.

Каро вышел из комнаты. Его примеру последовал Арут, потом Сона.

— Голова болит, — пожаловался он.

— Почему же домой не идешь? — спросил Сурен.

— Не хочется, — улыбнулся он. — Да и смысла нет, через час рабочий день кончается.

— Сурен, — окликнула Лусик.

Лусик с Суреном вышли из комнаты.

Он локтем отодвинул в сторону бумаги, встал и открыл окно с матовыми стеклами. В комнату ворвались шум и духота улицы. Ослепительный свет словно раздвинул стены, и комната стала казаться больше.

На противоположном тротуаре стояли ящики с пестрыми наклейками. Мужчина в белом халате продавал апельсины. Он вспомнил, что у него осталось пять рублей, и решил после работы купить детям апельсинов.

Он отошел от окна, снова сел за стол и, вытащив из кармана «выигравшую» карточку и газету, стал проверять ее в десятый, сотый раз.

Дверь комнаты отворилась, и вошел шеф. За ним остальные.

— Что случилось? — спросил шеф. — В рабочее время устраиваете в коридоре собрания, а потом хотите премии получать! Что это у вас? — Шеф повернулся к нему. — Уберите, сейчас не время этим заниматься!

Но он, позабыв обо всем на свете, продолжал снова и снова проверять. Всякий раз, когда глаза его схватывали все шесть цифр на карточке и в газете, по телу у него пробегали мурашки, он слегка ежился, но оторваться от карточки не мог.

— Он выиграл. — В голосе Арута не было и тени доброжелательности. — Крупную сумму выиграл.

— В самом деле? — Удивленный, шеф направился к его столу.

Он поднял голову и вдруг заметил, что товарищи смотрят на него с плохо скрываемой ненавистью.

— Кое-кто регулярно на работу опаздывает, а мы из-за них должны премий лишаться, — сказал Каро.

— Ты правда выиграл? — услышал он голос шефа.

Он посмотрел на Каро. Тот отвел взгляд. Посмотрел на остальных. Они тоже опустили глаза.

В течение целого дня он чувствовал себя перед ними неловко и все искал повода, чтобы во всем сознаться. Его угнетала мысль, что он неожиданно для себя обманул их. Но сейчас, почувствовав на себе их колючие, завистливые взгляды, он мысленно похвалил себя за то, что не сознался. И начатая им утром игра стала нравиться ему еще больше.

Плевать, что жена хочет набить дом хрустальными вазами и бокалами, японскими покрывалами и чешскими занавесями! Шут с ними, с халатами, которые где-то стоят семьдесят рублей и которые люди берут по два, а то и по три зараз! И какое ему дело до того, что Каро вот уже год копит деньги, чтобы купить мотоцикл!

— Молодец! — сказал шеф. — А ты еще не решил, что будешь делать с этими деньгами?

«Когда у меня родилась дочка, я дал себе слово купить ей к пяти годам пианино. А ей уже тринадцать... Через десять дней получу выигрыш и куплю пианино».

— Угадать шесть номеров — это весьма редкий случай, — продолжал шеф. Строгость его как рукой сняло, сейчас он держался с ними как равный с равными. — На эти деньги можно приобрести заграничную путевку и хорошо попутешествовать.

«Никакого пианино, никакой мебели, никакого путешествия! Я лучше промотаю эти деньги. Там, где можно потратить рубль, — потрачу десять, там, где хватило бы сотни, — потрачу тысячу. А когда деньги кончатся — снова угадаю шесть номеров».

Все это он хотел высказать вслух, но внезапно почувствовал страшную усталость. Он обвел взглядом комнату. Глаза Каро недобро поблескивали за стеклами очков, лицо Айказа казалось маской, жирной маской. Затылок отвернувшейся Соны выражал зависть, у остальных же и вовсе не было лиц, а шеф еще никогда не говорил с ним так приветливо.

Воздух словно сгустился и всей тяжестью лег ему на плечи.

— Егише Ашотович, дайте-ка эту карточку.

Шеф вернул ему карточку вместе с газетой.

Он еще раз обвел всех взглядом, медленно порвал сначала газету, потом «выигравшую» карточку и вышел из комнаты.

Перевод АЛЬБЕРТА НАЛБАНДЯНА

 

ЧАРЫ ДНЕЙ

Без тебя стоит разве? — жена, опустив голову, проглаживала утюгом штанишки пятилетнего сына, ее прямо-таки распирало от радости, и она боялась, что муж заметит это.

— Ничего, — сказал муж. — Детям одежки привезешь, сама на мир поглядишь, не успеешь соскучиться, глядишь, уже и дома.

— Путевка дорогая, — жена выключила утюг, обмотала его шнуром, — это еще не считая дорогу в Москву и обратно.

Недовольство жены удивило его. К заграничной этой поездке жена начала готовиться еще с весны. Правда, они собирались ехать вдвоем, но, когда подошел срок поездки, встал вопрос о назначении его завучем...

— В общем, решай сама, — сказал муж, зажигая сигарету.

Жене показалось — земля уходит у нее из-под ног, унося с собой все удивительные приключения и сюрпризы, которые сулила ей эта поездка. И, как канатоходцу, ей надо было сохранить равновесие, чтобы не упустить это чудом выдавшуюся возможность. И нельзя было больше делать вид, что она отказывается от поездки, потому что муж мог сказать вдруг — ну что ж, оставайся, если так уж не хочется ехать...

* * *

Странное и приятное чувство охватило работника районной газеты Ахавни Аракелян с той самой минуты, как она очутилась в салоне самолета, когда же самолет оторвался от земли, неопределенное это чувство обрело вполне определенные очертания, сняв с плеч двадцатисемилетней женщины, верной жены и матери двух детей, все будничные заботы и сделав ее той беспечной девятнадцатилетней студенткой, когда каждый день имеет свою особую окраску и несет с собой великое множество тайн.

Волна необузданной радости так всколыхнула ее, что она, чтобы вернуться к реальности, припала к маленькому круглому иллюминатору, пытаясь среди чернеющей толпы на убегающем аэродроме ухватить взглядом мужа и детей.

Муж никуда не убежит, сказал кто-то внутри нее, и дети никуда не денутся. Всю жизнь тебе быть с ними+работа-дом-стирка-глажка-готовка — бескрайняя пустыня одинаковых серых дней, среди которых двенадцатидневная эта поездка — зеленый оазис, где ты сможешь наконец стряхнуть с себя пыль дней, прилечь в тени и набраться сил для дальнейшей томительной дороги.

Ахавни Аракелян поняла, что с этой минуты следует каждой клеткой упиваться этим выпавшим ей на долю праздником — эти шуточки, волнения, хлопоты, и почему бы и нет — эти страсти, завладеть всем этим полностью, потому что кто знает, наградит ли жизнь ее подобным еще когда-нибудь.

Уже в Москве Ахавни Аракелян познакомилась со всей группой. Девушки произвели на нее впечатление весьма развязных девиц. Такие они отпускали недвусмысленные шуточки, так вольно и смело обращались с парнями и такие рассказывали бесстыдные анекдоты — она постеснялась бы рассказать их даже мужу. А как развязно хохотали они в ресторане, как неприлично трясли телесами, отплясывая... И Ахавни Аракелян все это очень даже нравилось.

«Вот она, жизнь, — подумалось ей, — большое море подхватывает тебя и несет как щепку, так что у тебя от удовольствия дух захватывает и кружится голова. Не то что теплое болотце их поселкообразного городка, где за каждым твоим движением следит сотня глаз и каждый твой шаг словно под микроскопом, и ты живешь все время напряженной, стараясь не сбиться со своего раз и навсегда избранного ровного пути».

Парни были более сдержанные, но тоже держались так, словно выросли с этими девушками в одном дворе. Например, один бородатый широкоплечий парень с таким безразличием, но так уверенно пригласил Ахавни танцевать, так властно взял и потянул ее за руку, словно они тысячу раз уже вместе плясали, так что даже устали друг от друга, но в силу привычки должны плясать снова.

— Актриса? — спросил бородатый.

— Журналистка, — ответила Ахавни.

— Прекрасно, — правая ладонь парня погладила Ахавни по волосам и расположилась на затылке. Пальцы чужого мужчины защекотали шею, и по всему телу прошла неприличная дрожь. Ахавни попробовала высвободиться и снова подумала, что тогда, дома, когда она вроде бы пыталась отказаться от поездки, в глубине души она именно к этому и стремилась, боясь даже самой себе признаться.

— Я архитектор, ты журналистка, — сказал бородач, не убирая руки, — я буду чертить проекты, а ты рекламировать их в газете, я получу премию, денежки вместе пропьем. Ну как?

— Замечательно, — улыбнулась Ахавни, хотя смешно было представить, чтобы статьи ее районной газеты могли кого-нибудь довести до премии.

Ресторан дышал ритмической музыкой. Выпитые две рюмки коньяка и эта небрежная, но властная повадка бородача окончательно заслонили ее районный городок, мужа, детей и скучных сотрудников, и Ахавни показалось, что жизнь для нее началась с этой самой минуты, а прожитое до сих пор было попросту дорогой, по которой она стремилась сюда, к этому дню.

Возникшее это чувство близости совсем усилилось, когда в гостиничный номер, куда ее поместили вместе с еще одной девушкой из их группы, пришел бородач с товарищем. Тут только Ахавни узнала, что бородатого зовут Фахрат, товарища его Рубен, а подругу по номеру Нвард.

— Дай, думаем, перехватим на бегу по чашечке кофе, — объявил Фахрат. — Koфe в этом доме имеется?

— Имеется, — Нвард поднялась с места, достала из чемодана кофеварку, спиртовку, чашки. Потом выложила на стол плитку шоколада.

— Человек человеку друг, Рубен, — сказал, плюхаясь на одну из кроватей, Фахрат. — Кто сие сказал?

— Абн-ин-исса-мусса-Фахрат, — Рубен торопливо вышел из номера и вскоре вернулся, в одной руке бутылка водки и коньяка, в другой — лаваш, а в лаваше вяленое мясо, колбаса, сыр, зелень, перец,

— А это еще зачем? — удивилась Нвард.

— Были бы цветы, принесли бы цветы, — Фахрат раскупорил обе бутылки и, водрузив их на столе, неожиданно громко гаркнул:

— Чего не хватает, Рубен?

— Полумрака, — шагнул к выключателю Рубен.

— Рано, — Фахрат мотнул головой, — не хватает ритма, та-та не хватает, бестактный ты человек.

Рубен снова вышел и на этот раз вернулся с портативным магнитофоном и кассетами.

— Только чтобы тихо, все спят уже, — сказала Нвард.

— Голубушка, выйди в коридор, кругом все ходуном ходит, — улыбнулся Рубен, но звук все же убавил.

Ахавни хотела сказать, что можно и без музыки обойтись, куда им на четверых столько выпивки, но вместо этого пошла и достала из дорожной сумки приготовленный накануне торт. Она пекла его вчера ночью, чтобы оставить мужу и детям, но муж настоял, чтобы она взяла его в дорогу.

Фахрат пошел, выключил свет, оставив дверь в коридор приоткрытой.

Уже светало, а Ахавни Аракелян все не могла заснуть. Бородач (и имя же у него — Фахрат, чудное, ей-богу), да, бородач не шел из ума. Сколько они выпили? К еде не притронулись — и танцевали. В какую-то минуту Нвард с Рубеном вдруг исчезли. Фахрат танцевал, навалившись на нее, и глаза у него были осоловелые. Вдруг ей подумалось, что Фахрат только прикидывается пьяным, что сейчас, воспользовавшись тем, что они одни, он бросит ее на постель, и, удивительное дело, ни страха не почувствовала, ни еще чего. Но Фахрат и впрямь был пьян, вскоре рухнул на одну из кроватей и захрапел. А через полчаса вернулись Нвард с Рубеном, у каждого в руках по чашке кофе.

— Мы свой кофе выпили, — сказали они, — а это для вас.

Но Фахрат не то что кофе пить, сидеть прямо и то не мог, Ахавни с Рубеном еле дотащили его до их номера. И то, что этот громадный парень мог быть таким беспомощным и слабым и нуждаться в ее заботе, — обстоятельство это наполнило сердце Ахавни Аракелян какой-то особой лаской и теплом.

«Как алмаз твердый и, как алмаз, хрупкий», — она мысленно потерлась щекой о его бороду.

«Ты что это делаешь?» — спросила вдруг какая-то другая Ахавни Аракелян.

«А что ты имеешь в виду?» — настоящая Ахавни Аракелян продолжала мысленно сторожить сон Фахрата.

«Не теряй голову, ты порядочная женщина, у тебя дети».

«Все это я знаю. Но знай и ты, что это естественное человеческое состояние — жить свободно, общаться легко и раскованно, любить, печься друг о друге...»

«У тебя есть о ком печься. Вспомни о своем муже...»

«Муж, да... Но как бы сказать, семья — это ведь насилие над свободной волей. Семья — это цепь, которая сковывает все естество... семья...»

Тут сон смежил веки, и Ахавни Аракелян не смогла в блаженной дреме определить, какие еще дурные стороны имеет семья. С тем и заснула.

В автобусе, везущем их в аэропорт, Ахавни Аракелян оставила рядом с собой место для Фахрата и, чтобы это осталось незамеченным для остальных, сама села возле прохода, а на соседнее сиденье положила сумку. Ребята, и Фахрат среди них, стояли возле автобуса и курили. Наконец водитель сел за руль, и ребята, толкаясь, быстро поднялись в автобус. Когда Фахрат приблизился, Ахавни пересела к окну, освобождая ему место. Но Фахрат плюхнулся рядом с медноволосой девицей, обнял ту за плечи и пророкотал:

— Не скучаешь без меня, прелестная Мери?

— Что с того, что скучаю, — Мери высвободила плечо. — Тебя ведь не привяжешь за веревочку.

Ахавни Аракелян было обиделась на Фахрата, но тот обернулся и как давний знакомый широко улыбнулся и подмигнул ей, и обиду Ахавни как рукой сняло. А когда кто-то из ребят спросил, можно ли сесть рядом, Ахавни Аракелян даже обрадовалась, что близость, начавшаяся с Фахратом, вырастет и распространится на всю группу и со всеми она будет накоротке, и всем, всем без исключения, будет желанна.

Сосед достал из кармана блокнот с ручкой, старательно расчертил страничку в клетку и сказал:

— Сыграем?

— Во что? — не поняла Ахавни.

— Вот тут посередине пишем слово из пяти букв, потом сверху или снизу прибавляем по букве, чтобы получилось новое слово.

Ахавни вспомнила — когда она была студенткой, у них в буфете все только и делали — играли в эту игру.

— Сыграем, — сказала она, смело взглянув парню в глаза.

Этот парень был полной противоположностью Фахрату — какой-то весь хрупкий, с застенчивым взглядом, губы тонкие и руки изнеженные, с длинными пальцами.

— Вы музыкант? — спросила Ахавни.

— Нет, рабочий, — смущенно улыбнулся парень. — Напишите букву сверху или снизу.

Ахавни Аракелян с трудом находила нужные буквы, чаще парень подсказывал ей, в какой клетке что писать, но, передавая бумагу и ручку, они касались друг друга, и по телу Ахавни пробегал ток. Вдруг она вспомнила, что именно в это время дня завотделом обычно говорил ей:

«Ахавни, сбегай на ковровую фабрику (или, скажем, в молочный комбинат), узнай, нет ли чего нового, словом, принеси что-нибудь ударное, очерк, статью, портрет...» Она брала блокнот с ручкой и нехотя шла, заранее зная, что никакого материала не найдет, не каждый день ведь запускают новый агрегат и устанавливают рекорд. Ударные новости бывают раз в несколько лет, но, с другой стороны, не выпускать же газету с пустыми страницами.

— Рубен, кто сие изрек? — раздался голос Фахрата. — Когда нет такта, человек без такта...

— Великий мыслитель Абн-исса-мусса-Фахрат, — откликнулся с последнего сиденья Рубен и включил свой портативный магнитофон.

— Надоела мне эта игра, — сказала Ахавни, — ну ее, придумай что-нибудь другое.

— Что же мне придумать? — парень виновато улыбнулся и опустил глаза.

Ахавни Аракелян вдруг захотелось обнять его и приласкать, как ребенка.

— Самвел, — повернулся к ним Фахрат, — держи крепче Ахавни.

— Как? — не понял Самвел.

— Вдруг наша голубка вылетит в окошко.

— Ну так привяжи к моей ноге веревочку, — радостно засмеялась Ахавни.

* * *

Вечеринка состоялась в ничем не примечательном здании, там же, где проходила торжественная встреча, во время которой представители «Итальянской федерации социалистической молодежи» подарили Ахавни Аракелян и всем остальным членам группы по пригоршне разных значков и охапку плакатов, на которых была изображена высоко поднятая рука с растопыренными пальцами — знак протеста. Группа в свою очередь подарила итальянцам наборы открыток с видами Еревана.

Скромно начавшаяся, эта вечеринка постепенно разгорелась, выпитое вино разрушило языковой барьер — вечеринка достигла своего пика, когда на весь зал раздался хриплый бас Фахрата:

— Рубен, кто сказал, «если нет такта, человек без такта»?

— Абн-им-муса-Фахратон! Включаю Африка Саймона, — с другого конца стола откликнулся Рубен, и в ту же минуту из магнитофона на его коленях выпрыгнул Африк Саймон, выгибаясь в танце и приглашая размяться всех остальных.

Ахавни танцевала с высоким темноволосым парнем, тот все время говорил что-то по-итальянски и улыбался.

— Объясняешься в любви, да? Лучше бы ты по-армянски сказал, я бы поняла, — засмеялась Ахавни, и парень тоже засмеялся, словно того и ждал.

— А ты-то что смеешься? — расхохоталась Ахавни, и парень засмеялся следом за ней.

— Что, небось сукин сын щекочет тебя? — объявился рядом отплясывающий с итальянкой Фахрат.

— Ага, — фыркнула Ахавни, — что же ему еще остается, языка-то нашего, бедняга, не знает!

— Джованни, — говорил в это время юноша, тыча себя в грудь пальцем. — Джованни.

— Ага, — кивнула Ахавни. — Ты Джованни, а я Ахавни.

— Ахафни, Ахафни, — радостно повторил парень и, прощаясь с ней, так и сказал: — Чао, Ахафни!

— Столько гоготала, совсем бедного итальянца свела с ума, — сказал Фахрат и, повернувшись к итальянцу, помахал рукой: — Бай-бай, Альбертино!

— Он не Альбертино, — сказала Ахавни. — Чао, Джованни!

* * *

В городе Палермо Ахавни Аракелян попала в одну комнату с Гоар. У Гоар были большие светлые глаза, и в глубине их всегда таилась какая-то особая улыбка для парней.

Ахавни обрадовалась новой соседке. Эта девушка со стройным, ладным телом, с какой-то неуловимой грацией в движениях нравилась ей. К тому же Нвард, надо сказать, порядком надоела ей — то и дело доставала из сумки фотографию полуторагодовалого сынишки и начинала, как безумная, целовать карточку.

— У тебя выпивка осталась? — спросила Гоар, раскладывая вещи.

— Бутылка коньяку должна быть, — сказала Ахавни так, словно не одну эту бутылку привезла, а дюжину.

— Порядок, — Гоар прямо в платье растянулась на постели, — и у меня полбутылки водки есть. Вечером ребята зайдут — повеселимся. Ты не против?

— Почему это я должна быть против? — улыбнулась Ахавни.

Ребят вначале было трое. Потом один, Арутюн, ушел, остались Овик и Арцрун. Овика Ахавни уже знала, он был художник. В Перудже они часа два кружили вместе по залам картинной галереи. Овик говорил о выставленных картинах, называл имена художников, и почему-то она все это записывала в записную книжку. После этого прошло пять-шесть дней, но за это время они как-то не сталкивались, и Ахавни обрадовалась неожиданной встрече.

— Тебя рисовать надо, — сказал Овик. — Своеобразное лицо.

— Когда? — спросила Ахавни, сделав глоток кофе после коньяку, и почувствовала, что этим вопросом совсем уже отодвинула оставшийся вдалеке их дом, свой дом, мужа, детей.

— Когда меня нарисуешь? — спросила она снова и представила себя натурщицей, лишенной жеманства, отбросившей условности и ржавчину цивилизации.

— Когда хочешь, — сказал Овик, нарезая апельсин и угощая девушек.

— Прямо сейчас, — Ахавни Аракелян капризно надула губы и для полноты образа взяла у Гоар сигарету, но курить не стала, побоялась закашляться и выдать свою неискушенность.

— Пошли, — сказал Овик, поднимаясь.

— Куда? — спросила Ахавни.

— Пошли в мою комнату, нарисую тебя.

Ахавни, опустив голову, послушно шла следом за Овиком. Они прошли коридором, поднялись этажом выше, она, как осужденная, вошла в комнату, и все время в ней было такое чувство, что она идет сюда за своим грехом. От этого ее охватывал озноб. Она стремилась к этому с такой силой, с какой хмель тянется к вершине дерева. И вдруг она приняла ужасное решение — она разденется, если Овик пожелает рисовать ее обнаженной. И она с ним... одним словом, сделает все, что ни пожелает этот парень.

— Что остановилась, проходи, садись у окна.

Ахавни Аракелян так и сделала. Ахавни Аракелян больше не принадлежала себе. Ею водила грубая непонятная сила, пришедшая к ней от древних людей.

Овик рисовал с полчаса, потом разорвал рисунок, взял новый лист, еще с полчаса рисовал и снова разорвал.

— Не дергайся, — сказал он, — сиди прямо, пока сделаю общий набросок.

Ахавни устала сидеть в одном положении, веки у нее отяжелели, ей хотелось встать, не дожидаясь приглашения Овика, развлечься на постели, но она взглянула на часы и, сдержав зевок, сказала:

— Без десяти час. Еще десять минут, и я ухожу.

Десять минут ей пришлось сидеть или сколько, но Ахавни Аракелян дотерпела до той самой минуты, пока Овик отложил карандаш, взял в руки рисунок, повертел его и кивнул головой, готово, мол.

Ахавни села на кровать, кинула взгляд на рисунок, покачала головой и улыбнулась усталой расслабленной улыбкой.

— Я потом тебя нарисую как следует, в мастерской, — сказал Овик и почему-то вместо того, чтобы сесть рядом, сел у окна, там, где недавно сидела она.

«Что ж ты так далеко сел? — мысленно спросила Ахавни. — Приготовь кофе, попьем с тобой кофе, а две чашки им отнесем».

— В мастерской, так в мастерской, — Ахавни зевнула во весь рот.

— Поздно уже, спишь совсем. — Овик поднялся с места. — Пошли, эти ждут нас, наверное.

И снова Ахавни Аракелян шла по коридору за Овиком, невольно стараясь попасть в такт его шагам...

Утром Ахавни Аракелян проснулась с каким-то неприятным чувством. Она встала, укрыла Гоар, потом спрятала в чемодан свой портрет, снова легла в постель, посмотрела на размытую утреннюю синеву в окне и пробормотала то ли во сне, то ли наяву:

— Попьем с тобой кофе, а две чашки отнесем им...

* * *

— Чао, Чиполлино! — прокричал Фахрат, поднимаясь в автобус и пожимая водителю руку. — Смотри на нас сегодня во все глаза, потому что завтра мы уже тью-тью, бай-бай...

Водитель, молодой невысокий толстячок, в первые дни все силился объяснить, что зовут его Маркос, а не Чиполлино, раз даже паспорт вытащил, но Фахрат упорно называл его Чиполлино, и бедняга под конец примирился со своей участью. Сейчас Маркос-Чиполлино улыбался и вопросительно поглядывал то на Фахрата, то на экскурсовода. Последний объяснил, что группа завтра на рассвете возвращается на родину. Водитель сказал, что он по этому поводу желает угостить всю группу пивом.

— Виват сеньор Чиполлино! — заорал Фахрат, и вся группа зашумела: «Виват, виват!»

Водитель с радостной улыбкой поднялся и стал раскланиваться на манер циркового артиста — на все стороны.

— Ах ты мой колобочек, — хлопая его по плечу, сказал Фахрат и крикнул: — Рубен, привяжи к ноге Ахавни веревочку, подарим нашу красотку этому человеку в знак благодарности!

Экскурсовод перевел слова Фахрата, и водитель заулыбался, закивал головой.

— Хорошая девушка, — сказал Фахрат, — журналистка...

Водитель приблизился и хотел было поцеловать руку Ахавни.

Группа зашумела, засмеялась, захлопала в ладоши, и вдруг Ахавни Аракелян стало ужасно обидно. Вдруг Ахавни Аракелян почувствовала себя такой чужой и одинокой среди этих людей. И не только потому, что сидела одна (Самвел сидел впереди рядом с Гоар и играл с нею в свою «клеточку», Овик сидел на предпоследнем сиденье рядом с Сюзи, Айказ, с которым она еще вчера купалась в море, прошел мимо, как незнакомый, и сел с Лусик), а просто в этом смехе она уловила оскорбительные для себя нотки.

— Подарили, и дело с концом, — провозгласил Фахрат, — хочешь — обижайся, хочешь — нет, голубка ты наша ненаглядная.

— Себя подари, — сказала Ахавни Аракелян, едва сдерживая слезы, — подари себя, как личного клоуна...

— Подвинься... — Фахрат с дружеской улыбкой тронул ее за плечо, — сядем рядом, сядем близко. — «Зарифмованный дурак», — подумала Ахавни, отворачиваясь.

* * *

Ахавни Аракелян лежала в постели, уставившись в потолок, пребывая в некотором оцепенении. Это была та же московская гостиница, где они две недели назад кутили с Фахратом, Рубеном и Нвард. Группа устроила в соседнем номере прощальную вечеринку, она решила не ходить туда и легла спать. Спать, впрочем, тоже не хотелось.

Только что соседка по номеру Сюзи прибегала взять кофе и сахару, заодно успела сменить блузку и поправить косметику.

— Ты что тут одна делаешь, — сказала она уже в дверях, — пошли повеселимся, последний день ведь.

— Устала я что-то, — солгала она и продолжила про себя: «Очень надо мне с вами веселиться, как же». И она вспомнила свою новую квартиру, ордер на которую муж, наверное, уже получил. До этого у них была одна комната, да еще с соседями. А теперь отдельная трехкомнатная квартира, с балконами, не иначе.

Ахавни Аракелян встала, заперла дверь, достала из чемодана гостинцы для детей, разложила все на постели, рассмотрела внимательно каждую вещь, и сердце ее наполнилось радостью. Когда она укладывала все это обратно в чемодан, на глаза ей попался ее портрет. Она подошла к окну, стала разглядывать рисунок в предзакатном свете и удивилась, что тогда он ей понравился. Сходство какое-то, конечно, было — ее глаза, ее подбородок, прическа ее, и в то же время все это как-то не вязалось одно с другим, и лицо на рисунке выглядело холодным и неприятным. Во всяком случае, это было не то лицо, которое она привыкла видеть в зеркале, и не такой она себе представлялась, нет, не такой.

«Да какой он к черту художник!» — Ахавни Аракелян разорвала лист на мелкие, кусочки и выбросила в урну.

Потом поставила чемодан на место, отперла дверь, улеглась в постель, и снова ей не спалось. Ахавни Аракелян чего-то не хватало, что-то было не так. Она поняла, что ничего не везет мужу в подарок. Потом подумала, что успеет завтра до самолета побегать по магазинам и подобрать мужу хороший дорогой подарок (какие прекрасные были для него рубашки в Италии).

Из соседней комнаты доносились музыка, смех, время от времени все это перекрывал голос Фахрата.

Ахавни Аракелян всем существом затосковала по своему маленькому провинциальному городочку, по своей редакции, разместившейся в двух комнатах, по сотрудникам, по мужу, по детям. Ахавни Аракелян изо всех сил сжала кулаки, так что ногти впились в кожу, и те двадцать четыре часа, отделявшие ее от всего этого, показались ей бесконечно длинными и долгими. (Фахрат, этот паяц, мнит себя архитектором, мечтает о премии.) Завтра в это самое время она уже будет дома и испечет детям пирог.

Перевалило за час ночи. Шум в соседней комнате давно стих, но Сюзи и Анаит все не возвращались.

«Бог знает, с кем там они...» — подумала Ахавни Аракелян и порадовалась, что сама она не такая, она скромная женщина и ни разу мужу не изменила...

Перевод АНАИТ БАЯНДУР

 

Дополнительная информация:

Источник: Сборник повестей и рассказов “Какая ты, Армения?” Москва, "Известия", 1989.

Предоставлено: Ирина Минасян
Отсканировано: Ирина Минасян
Распознавание: Ирина Минасян
Корректирование: Ирина Минасян

См. также:

Рассказы Рубена Овсепяна из сборника повестей и рассказов “Какая ты, Армения?”

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice