ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Аветик Исаакян

У НИХ ЕСТЬ ЗНАМЯ


Другие рассказы Аветика Исаакяна


Неподалеку от собора Нотр-Дам - левый берег Сены...

В этой части старого Парижа причудливо переплетаются узкие извилистые улицы. Бесчисленные маленькие кафе-бистро и столовые служат пристанищем для бедных и бездомных. В сверкающей огнями столице, где вечно кипит жизнь, эти покойные уголки радушно предлагают свет и тепло беднякам, продрогшим от дождя и холода, изнуренным голодом и усталостью. За несколько су здесь можно получить порцию горячей черной бурды, заменяющей кофе, а еще за десяток су - тарелку похлебки, кое-как обманывающей аппетит.

Здесь изощряются в красноречии нищие ораторы и философы - размышляют и острят, мимоходом разрешая важные государственные, международные и общественные проблемы. Наконец, здесь же за несколько су можно выспаться на жестком полу или подремать сидя, сиротливо припав усталой головой к грязному столу. И, как знать, быть может, беднякам, лежащим на голых досках, приходят в голову более светлые мечты нежели тем, кто утопает в пуховых перинах.

Было уже за полночь, когда из кафе “Луи Каторз” выскользнула тень с порожним мешком под мышкой и в нахлобученной на глаза шапке, давно утратившей свой первоначальный вид. При свете уличного фонаря явственно обозначилось давно не видавшее бритвы бледное лицо с выступающими скулами, ветхое пальто на сутулых плечах.

Сутолока в кафе взвинтила нервы прохожего. От густого едкого дыма грошовых сигареток, пропитавшего насквозь отравленный воздух кафе, его мутило.

0н успокоился лишь на гранитной набережной, подле ларей букинистов. Здесь он вздохнул полной грудью. Холодный зимний воздух ледяными пальцами щекотал ему виски и лоб. Ощущение тошноты прошло. Он пошел дальше...

Он шагал, не сводя взора с тихого течения Сены; беззвучно, таинственно струилась в темном ложе тяжелая, густая вода, на которой отсвечивали, дробясь, отблески прибрежных огоньков - красные, желтые, белые...

Вот с гуденьем пронеслось авто. В освещенной машине мелькнула закутанная в меха женщина; закрыв глаза, она склонила голову на плечо молодого спутника...

Окинув пару равнодушным взглядом, Аршак отвернулся к реке. Как походила его жизнь на эти бесшумно катившиеся перед ним мрачные волны...

Навстречу ему, покачиваясь, медленно шел кто-то - кривоногий, без пальто.

“До чего жалок этот человек, - подумал Аршак, - куда он идет, зачем, кто может его ждать? Он кажется еще более жалким... значит, в этом городе попадаются еще более несчастные, чем я!”

Каждый день, в три-четыре часа утра, Аршак брел на центральный рынок в поисках случайной работы. Сегодня он раньше обычного покинул кафе, не выдержав духоты. Хотя подвоз съестных продуктов на рынок начинался уже с полуночи, настоящая сутолока закипала около трех-четырех утра.

Гигантский город мирно спал в эти часы. На улицах царило холодное молчание. Правда, это молчание приятно освежало нервы Аршака, однако пронизывающий ветер крепчал с каждой минутой, - можно было подумать, что стужа неслась прямо с Северного полюса.

По ступенькам Аршак сбежал в глубь метро. Из пасти метро вылетало теплое дыхание. Подле решетчатых дверей теснилась толпа мужчин и женщин. Тут же пристроился и Аршак, подставив спину приятной теплоте, струившейся из туннеля. Достав из мешка газетные листы, он обмотал ими ноги до самых колен, натянул на руки нечто вроде варежек и замер.

“Благословенно метро - центральное отопление бедняков!”

Вот уже девятый месяц Аршак без работы. Мало того, он не имеет даже права на работу: он иностранец. Прежде Аршак служил в гараже у армянина. Власти делали вид, что не замечают этого, - кризис тогда не особенно давал себя знать, но он постепенно разрастался, и преследования усилились. Хозяин гаража, опасаясь штрафа за нарушение закона, рассчитал Аршака.

Не будь он чужестранцем, получал бы теперь помощь от государства. Долго и тщетно добивался Аршак этого права, - увы! - надо было “подмазать” кого следовало, а где взять деньги?

В первые недели безработицы Аршак продал часы, костюм, влез в неоплатные долги, но все же кое-как ухитрялся сводить концы с концами. Потом иссякли все средства.

Всюду отказ, все двери закрылись перед ним, все пути отрезаны.

Перед внутренним взором Аршака возникали давно минувшие дни. Милое родное село, утопавшее в зеленых садах, журчание говорливых ручейков; отец, мать, брат, сестра, товарищи... Куда все это девалось?..

Раны, раны, раны!.. Отец зарезан курдами, мать осталась без крова... она исчезла, сестру увели турки, брат погиб от чахотки в сиротском приюте; товарищи:

Погос, Арташес, Тигран... где они теперь? Давно ли все они вместе спешили в школу с шумом и гамом, с сумками, полными книг и тетрадей. Читал он “Родную. речь”, читал запоем “Дорогу моего села”, - ах, какая это чудесная повесть! - ее он знал наизусть. С особенным жаром изучал Аршак всеобщую историю и историю родного народа. Арифметика его не привлекала. Грамматика... “Я иду, ты идешь, он идет”, “я ем, ты ешь, он ест”. Правда, прежде мы все ели, а теперь - я не ем, ты не ешь, он не ест. Однако кто же ест? Разумеется, существуют и такие, которые едят. Я не ем, - это факт; ты не ешь, пожалуй, тоже факт, но он, несомненно, ест. Он ест. “Я не ем, я не ем...”. И Аршак в уме без устали повторял: “Я не ем...” Мысли мешались, окутывались тьмой, но в сознания звучали те же слова: “Я не ем, я не ем”.

Человек, упавший рядом, сильно захрапел. Аршак мгновенно вернулся в реальный мир, мысли его снова обрели определенность.

“Проклятая война!..” Он стал солдатом турецкой армии, сражался, был ранен в правую ногу, впрочем, легко; однако и до сих пор, когда наступают холода или когда Аршак устает, нога тяжелеет, - он словно волочит за собой гирю; потом была больница, где он услышал о перемирии и оккупации союзниками Стамбула...

Аршак стал кондуктором трамвая; жилось как будто недурно: ночи напролет он читал, и столько было, новых волнующих книг! Перед глазами вдруг возник прелестный образ Сирарпи... Но она бросила его, бросила бессердечно, ушла с другим. Пожалуй, это даже и к лучшему: насколько тягостней было бы остаться вдвоем без хлеба, без крова. Далее бегство - Болгария, Румыния; временами - работа, сытые дни, чаще - голод, безработица, бездомность. Все это было и в Марселе, и в Париже, и все-таки жить можно было, и вот теперь, теперь...

На башне гигантского дома, прорезая тьму и холод, медленно пробили часы: “Динг, динг, динг, динг!” Уже четыре.

По всем улицам, широким и узким, неслись к центральному рынку машины, бесчисленные тележки с тяжелым грузом. Неслись, чтобы насытить чудовищное чрево Парижа.

Скоро должен проснуться, вот-вот проснется город - исполин, Левиафан, с четырьмя миллионами ртов, Проснется, переварив за ночь пищу, и усядется за стол алчно пожирать, поглощать, уплетать несметные, несчетные, необъятные горы съестного - все то, что ловили, сеяли, косили, просевали, очищали, солили, сушили и доставляли сюда для пасти чудовища многие миллионы изнуренных людей - из Канады и Калифорнии, из Турции и Туниса, из Испании и Италии по бурным волнам, через дремучие леса, с необъятных полей, озаренных лучами палящего солнца...

Аршак нехотя очнулся от раздумья, поднялся, размял отекшие руки, сложил обрывки бумаги в сумму и вышел из метро.

В безмолвном сумраке гигантские дома сливались в одну черную массу. Уличные фонари едва мерцали.

Навстречу скакали какие-то зловещие всадники. Было это явью или кошмаром? Могучие кони с фырканьем надвигались, грохоча железными копытами. Оглушительный, раскатистый гул потрясал город. В затрепетавшей душе Аршака опять встали грозные и кровавые видения войны. Он укрылся в нише. При скудном свете фонаря увидел Аршак, как всадники окружили партию скованных цепями юношей и стариков, одни - хмурые, угрюмые, другие - с гордо закинутыми и головами:

Прошли, и нет их.

Безмолвие, безмолвие, безмолвие.

Аршак вышел из своего укрытия, отдышался; сердце его стало биться слабее. Кто эти люди? Куда их ведут: в тюрьму, в ссылку, на поселение? Он не знал.

Аршак переступил черту обширного рынка. Целый мир! Свет, свет, повсюду свет. Повозки, грузовики, люди, лошади, опять грузовики, опять повозки, опять лошади, люди, коченеющие от холода, обожженные солнцем, раскрасневшиеся, почерневшие, женщины - без счету, без конца. Шум, крик, толчея, рев, ржанье, смех, шутки, плач, ругань...

Снимали с повозок и машин ящики, - большие и малые тюки, корзинки, бочки. Без числа, без конца.

Прежде Аршаку не требовалось официального разрешения на работу, дела было много, а рук не хватало. Тогда его звали, в нем нуждались, он таскал тюки на спине, катал бочки...

До кризиса француз предпочитал более “благородные”, более доходные дела, а теперь: “Пардон, я у себя дома, хлеба своего чужому не дам. Отправляйтесь восвояси...”

Тем не менее судьба иногда улыбалась Аршаку. Случалось, кто-нибудь кричал ему: “Живей тащи этот груз, вон туда!..” Тяжелый бывал груз, но зато платили неплохо: два франка, а бывало даже три с половиной.

Аршак протискался между повозками, остановился в ожидании перед грузовиками... Тщетно! Проходили часы... Один только грузчик предложил ему вдвоем снести несколько тяжелых корзин. Понесли. Грузчик испытующе посмотрел на него и, порывшись в карманах, дал ему два франка.

Продавцы на все лады убежденно расхваливали свои товары; покупатели недоверчиво осматривали и выбирали продукты. Распроданный товар понемногу исчезал с рынка. Ручные тележки, повозки и авто развозили товары по улицам, широким и узким, и скрывались в бесчисленных закоулках гигантского города.

Аршак долго бродил по рынку, но ему не удалось больше заработать ни одного су.

Он прошел бесконечными рыночными рядами. Сколько там было навалено всякого добра!

И неужели все это сегодня же будет съедено, а завтра опять то же, и послезавтра, и через год... и так без конца?

Неужели во всем этом нет и его доли? Конечно нет!

Вот мясные ряды: рассеченные пополам воловьи туши, телята, свиньи, кабаны, олени, зайцы, кролики... Дальше птичий ряд: куры, гуси, утки, индейки, фазаны, куропатки, рябчики. В других рядах - хлеб, масло, сыр. Всевозможные овощи: капуста, лук, картофель, свекла, салат, артишоки, спаржа, фрукты, фрукты - свежие, сушеные, не перечислить их названий и примет.

Вот рыбный ряд - дары рек и морей. Тут крабы, омары, устрицы, черепахи, раки, креветки, лягушки!..

Головокружительное изобилие... и тошнотворное зловоние.

Отсюда Аршак направился к рыночным свалкам. Груды испорченных, протухших отбросов. Множество бездомных, голодных людей уже рылось в мусоре. Начал поиски и Аршак. В его мешке очутилось несколько картофелин и подгнивших морковок, две вареные свеклы, мятый помидор и несколько луковиц. В ту же сумку уложил он обрезки досок. Хватит. Мешок полон.

Он завязал его, взвалил на спину и, закурив сигаретку, прошелся вдоль свалок, искоса наблюдая за нищими.

На рынке, среди разбросанных бумаг и клочков сена попадается немало испорченных или случайно выпавших из корзин овощей, плодов, орехов и прочего добра.

Перед крупными рыночными складами стоят мусорные ящики для объедков со стола служащих. Сюда же выбрасывают тряпье, гвозди, обломки досок, сломанные гребенки, щитки, обрывки веревок, старые газеты.

Груды мусора до появления гигантских грузовиков городского управления, собирающих и увозящих отбросы, служат даровым рынком для парижской бедноты.

Толпы нищих копошатся на свалках, как муравья, роются в мусоре костлявыми пальцами, разгребают отбросы босыми ногами, высматривают добычу гноящимися глазами.

Бедняки подбирают все, - все идет им в пищу, даже и то, что не станут есть свиньи.

Вот старик наткнулся на кусок мяса и упрятал его в свой беззубый рот.

Вот старуха, сгорбленная, точно держит она на немощных плечах своих всю тяжесть мира, откопала ломоть хлеба и объедок колбасы; хлеб жадно прикусила, на колбасу бережно спрятала, может быть для внучонка...

Другая старуха, истощенная, вся в морщинах, трясущимися руками подобрала какой-то лоскут, ощупала, посмотрела на свет и положила в мешок.

Целые семьи - отцы и матери с детьми, изнуренные, еле живые, - копошатся на этих свалках.

Целые поколения питались и питаются этими отбросами; так жили и будут жить новые поколения, пока...

Люди бредут, повинуясь неодолимой жажде жизни, люди, которые с детских лет не расставались с этими свалками; люди, никогда не видавшие звезд; люди, которым ничего не дал этот город, созданный гением веков. Что могли узнать здесь эти люди, чьи сердца не трепетали никогда перед чудесами искусства, перед новыми достижениями науки?

Загадка четвертого измерения и шестого чувства для них, для этих людей, уже давно разрешена - ведь они постоянно живут вне времени и пространства.

Вот, закинув за плечи грязные мешки, медленной, неверной поступью покидают они рынок, возвращаясь домой.

Так плетутся они по проспектам великолепного города, пробираются чуть не ползком мимо чудес архитектуры, мимо мраморных дворцов.

Бездушное богатство, возмутительное изобилие, непостижимое довольство исходят от этих изящных домов, от широких ворот, от помещений торговых кампаний и банков; все кругом кипит, бушует, а истомленные люди бредут, бредут...

Их ждут норы предместья, где ютятся тысячи мужчин, женщин и детей, - с изъеденной язвами кожей, с блуждающими глазами, где семьи ночуют на постелях из сена, тряпок, бумаги, кишащих мышами и паразитами. Солнце сюда не заглядывает никогда.

Сырые могилы, тьма, болезни, вечная угроза смерти, зловоние...

“Этот город - точно огромное незрячее око. Оно не видит безмолвного вопля нищеты”, - вспомнились Аршаку слова его друга Шарля Брея.

И Аршак, покинув рынок, побрел... Куда?

Город-гигант, раскинувшийся на великолепных берегах Сены, пробуждался от чудовищных грез и кошмаров, тревог и страданий, пережитых миллионами людей за одну эту ночь. Просыпался гигантский муравейник, чтобы начать обычную свою жизнь. Рабочие вереницами шли на заводы, учащиеся спешили в школы, торговцы - в лавки, служащие - в конторы.

Каждый день Аршак видел этих людей, и каждый день они казались ему новыми: ни одного знакомого лица. Удивительное дело! Ни одного близкого человека в бесконечном потоке людей, встречаемых каждодневно. У всех этих незнакомцев в головах целые миры, неведомые и чуждые ему. Как знать, какие думы, порывы, страдания, заботы, расчеты, страсти, козни, злодейства таятся в этих мирах!

Усталость и голод мучили Аршака; он зашел в дешевое кафе, спросил кофе, булочек и с аппетитом позавтракал; покопавшись в мешке, достал яблоко и банан.

И опять с мешком на спине шел Аршак, не подымая глаз от земли, в надежде найти хоть что-нибудь стоящее. Подбирал обрывки газет, пуговицы, гвозди, веревки и все это рассовывал по карманам.

Иным выпадало счастье найти монету, но ему - никогда. Да и вообще, улыбалось ли когда-нибудь ему счастье?

Он проходил мимо богатых магазинов и торговых домов, украдкой косясь на выставленные за огромными зеркальными стеклами товары.

Вот парфюмерный магазин, вот - ювелирный, где за стеклом ослепительно сверкают драгоценные камни.

Взгляд Аршака надолго приковала витрина гастрономического магазина: разнообразная снедь, вина всех оттенков, восхитительные фрукты. С минуту он постоял, потом быстро зашагал дальше.

Вот магазин белья.

- Ну и что? - вслух сказал Аршак.

Уже больше двух месяцев он не менял белья. У него осталось всего две смены; одна была в стирке, но нет денег заплатить прачке. Осенью, когда Аршак жил под мостом, он стирал сам, то теперь было холодно. Вместо белья обертывал тело газетной бумагой. Так и чище и теплее.

Вдруг в одной из витрин большого магазина в зеркале Аршак увидел свое отражение. Остановясь, он долго рассматривал себя. Длинные космы, шея и лоб почернели, точно от сажи, лицо небрито, щеки желтые, губы бескровные. Одежда... донельзя потрепанная, вся в грязи. Ботинки скорежились, - большой палец левой ноги вылезал наружу.

Его знакомые в Стамбуле теперь небось с завистью говорят.: “Какое счастье нашему Аршаку, - он живет в Париже”. Он горестно махнул рукой. О-о, если б они только знали, как Аршак бедствует в этом великолепном Париже, до чего ненавистен ему этот город, который обрекает свои жертвы на истощение, на страдание, на гибель!

Неужели Аршак еще жив? Ведь он чахнет, умирает. Нет у него ни сил, ни энергии. Нет даже охоты умыться... И это длится уже много дней.

Ах, как бы он хотел бежать без оглядки из этого окаянного города! Стать бы просто пастухам, жнецом на долях, работником на хуторах... Да и много ли ему надо? Постоянная работа, скромный угол, теплящийся очаг, сытная еда - и довольно.

Погрузившись в свои думы, Аршак тихо плелся краем тротуара, робко сторонясь разряженных прохожих. Опасливо, униженно скользил он мимо суровых полицейских. Незаметный, никому не известный. Во взгляде - одиночество, неуверенность.

На одном из перекрестков собралась огромная толпа, ожидавшая разрешения пройти. По улице проносились, застывая на перекрестках, встречные авто и трамваи.

...Снова ряд роскошных магазинов - разнообразных, не похожих один на другой. Вот магазины мебели, рядом парикмахерская, далее магазин детских игрушек, фруктовая лавка, а еще дальше - пышная витрина похоронных принадлежностей: венки из искусственных и живых цветов, траурные ленты, надгробные памятники из мрамора.

Аршак бегло взглянул: в магазине пожилой мужчина, сидя в углу, мастерил венок из жестяных цветов.

“Наверняка можно сказать - не для меня. Вообще все это ко мне не относится. При жизни никому до меня нет дела, пусть же после моей смерти, кто хочет, заботится о том, как убрать мои останки. Меня это не касается”.

Быстрыми шагами миновал он магазин похоронных принадлежностей, но его тут же настигла неотвязная мысль: умереть! А почему бы и не умереть? В чем смысл такого жалкого существования? К чему свелась его жизнь на земле? Одно бродяжничество. Никакого просвета. Разве хочется ему теперь жить, когда жизнь тяготит его, как непосильный груз.

Прыжок в Сену - и разрешены все вопросы. Ведь был же такой случай прошлой осенью, когда один из его товарищей, живших под мостом, поднялся наверх, застегнул куртку и метнулся вниз головой в реку? Тогда Аршака ужаснул этот случай: он сбежал оттуда и устроился под другим мостом, подальше.

Аршак всегда боялся смерти, на войне он много думал о ней, но смерть тогда миновала его.

“Что в этой жизни заставляет тебя бояться конца? - спрашивал он себя. - Для кого и для чего ты живешь? И какие у тебя надежды в этом мире?”

Ничего нет, ничего, разумеется, ничего... “Не будь только страха смерти, этого безумного страха... Не то чтобы я любил жизнь, но смерть ужасна... только потому и живу”.

Смерть - дело нелегкое, смерть - не шутка. Неодолим гнездящийся в человеке могучий, непостижимый порыв к жизни. Каждая тварь хочет жить: большая и малая, сильная и слабая, счастливая и несчастная. Птицы в воздухе, рыбы в воде, черви в тине - все, все хотят жить.

Пусть же и он живет, как все, со всеми. По-видимому, самое желание жить уже является мужеством. В конце-то концов это все-таки мир, всякое может здесь случиться: как знать, а вдруг судьба повернется когда-нибудь лицом и к Аршаку?

А смерть, когда бы она ни пришла, сама придет. И резким взмахом руки Аршак прекратил этот спор с самим собой.

Принесенную снедь Аршак передал хозяину столовой, а хозяйке по обыкновению отложил обломки досок для топки. В обмен на это, а также за пуговицы, нитки, гвозди, подобранные им на улице, он получал чашку кофе и место для ночлега.

Съев свой скудный обед, Аршак снова вышел на улицу.

Чтобы избавиться от назойливо осаждавших его мыслей, он любил бродить по улицам без цели, глядя себе под ноги или же присматриваясь к различным предметам.

Сегодня Аршак решил повидать своих товарищей по военной службе, Арама и Седрака, тоже живших теперь в Париже. И опять просить, чтобы они помогли ему добыть какую-нибудь работу. Любую работу, в городе или в деревне - все равно. При желании они могут найти, у них обширный круг знакомых.

Однако идти к ним было еще рано: Арам под вечер отправлялся в свое излюбленное кафе, где он играл в карты, а Седрака, работавшего в портняжной мастерской, можно было повидать не ранее семи.

Наступил обеденный час. Потоки прохожих наводняли улицы. Люди спешили скорее сесть за стол.

Аршак взглянул в огромное окно великолепного ресторана: бесчисленные столики заставлены серебром, хрустальной посудой; за столиками нарядные мужчины и женщины.

Все в этих женщинах казалось фальшивым. Аршаку представлялось, что у них фальшивые волосы, брови, ресницы, цвет губ и щек, манеры, движения - все фальшиво, но зато как откровенно они уплетают изысканные лакомства!

Заглушая непрерывный смех и нескончаемую болтовню, победно звучит джаз.

Рядом с Аршаком какой-то бледный юноша, точно сотрапезник этих богачей, аппетитно жевал кусок черствого хлеба, не отрывая глаз от пышно сервированного столика.

Полицейский отогнал обоих от окна.

Аршак побрел дальше.

Какая-то старуха протянула исхудалую, дрожащую руку роскошно одетой даме. Та брезгливо отвернулась и, уткнувшись носом в надушенный воротник мехового пальто, поспешно подозвала проезжавшее мимо авто.

Сделав большой крюк и подобрав по пути две валявшиеся газеты, Аршак вернулся к своему жилью и остановился на мосту Нотр-Дам.

Внизу у каменного парапета, озаренного солнцем, лежало и сидело несколько бродяг. Он присмотрелся - ни одного знакомого.

В лохмотьях, утратившие образ человеческий, несчастные существа. А ведь и их в муках родили матери, кормили своим молоком и ласкали. Кто же вышвырнул их, голодных, грязных, бездомных, на парижскую мостовую?

У перил толпа прохожих - мужчины, женщины, дети - с любопытством разглядывала жалкое человеческое отребье. Иные даже насмехались над несчастными.

Аршак гневно посмотрел на самодовольных буржуа и спустился по ступенькам, говоря сам с собой: “На Востоке таких несчастных жалеют, а тут...” Еще в Турции приходилось ему читать в армянских газетах и слышать от друзей, что Европа - центр просвещения и культуры, что европеец благороден и человеколюбив...

Но какое разочарование, какая ложь! Буржуа еще очень далек от того, чтобы стать человеком.

Так говорило Аршаку его сердце. Не поздоровавшись с товарищами по несчастью, присел он в одиночестве у стены, обхватив колени руками.

Заходящее солнце посылало живительную теплоту.

Некоторые из несчастных, закрыв глаза и забыв обо всем на свете, погрузились в свой внутренний мир, разумеется, пышно разукрашенный, хорошо согретый, озаренный светом волшебных грез - этим неиссякаемым сокровищем всех неимущих.

Аршаку было хорошо известно подобное состояние.

Опасаясь от жестокой действительности, он находил надежное убежище в мире грез.

Душа человека переполнена неукротимыми, непреодолимыми желаниями, которые властно требуют осуществления, если не наяву, то хотя бы в грезах...

Лежа на жесткой доске или на каменных плитах, Аршак иногда забывал тоску. В мечтах он возмещал потери, воскрешая любимых, распоряжался жизнью, повинуясь велениям сердца.

Да разве мог бы он нести тяжкое бремя жизни без мечтаний! В мире грез он видел себя сытым, хорошо одетым, среди родных и близких, жизнерадостным, полным сил.

Аршак закурил сигаретку. Полузакрыв глаза, он следил за дымом. Дым расплывался, разрастался в облако, и, наконец, совсем скрыл этот бессердечный город, перенеся Аршака в яркий мир мечтаний.

Его разбудил холод и звук шагов. Товарищи по несчастью уходили. Солнце совсем спряталось в густых тучах; низкое небо, казалось, вот-вот коснется крыш.

Поднимаясь по лестнице, Аршак сильно ударился выпиравшим из дырявого башмака пальцем о камень; палец нестерпимо заболел; от боли у Аршака выступили слезы. Прихрамывая, Аршак слезящимся взором разглядывал прохожих. Он так хотел, чтобы его пожалели и посочувствовали ему; чтобы хоть одна живая душа откликнулась на его страдания, смягчила гнет одиночества. Однако все эти человеческие “я” проходили мимо совершенно равнодушно, даже не замечая его. Да и замечал ли когда-нибудь взор пресыщенного человека, того, кто в лохмотьях? Вспомнил Аршак слова товарища по судьбе - Шарля Брея: “Богачи думают, что бедняки не знают боли”.

На перекрестках дул холодный ветер.

Холод усиливал его отчаяние; Аршак чувствовал себя более одиноким, чем когда бы то ни было.

Минуту спустя, как назло, он увидел ярко освещенный обувной магазин! Сколько обуви всех фасонов и по самым невероятным ценам! Гнев закипел в нем;

мгновенно в душе пробудилась воля, руки затряслись и сжались в кулаки; Аршак хотел было разбить витрину... Пусть потащат его в тюрьму: тюрьма - это рай, теплый угол, даровой хлеб... Многие так и поступают, чтобы хоть в тюрьме скоротать зиму. Но тут он вспомнил, что полицейские, уводя арестантов в тюрьму, жестоко их избивают, - по крайней мере так рассказывали товарищи. И особенно люто истязают чужестранцев, не имеющих паспортов.

Слишком уж он ослабел физически - побоев ему не вынести... Нет, это ему совсем не по силам, другое дело, если б его увели в тюрьму, не тронув пальцем.

Аршак направился в кафе на бульваре Сен-Мишель, куда обыкновенно ходил Арам, заглянул в дверь - приятеля не было. Положим, еще не время, это хорошо знал Аршак.

Он качал расхаживать по тротуару перед кафе в ожидании Арама и думал, о чем придется ему с ним говорить.

Парижское небо уже отсвечивало медью от бесчисленных огней.

По проспекту неслись авто всех видов и марок. Тим и тут торчали фигуры полицейских. Публика так я сновала взад и вперед; мужчины, разряженные женщины, молодежь - попарно, под руку, смеясь и хохоча, с веселыми лицами. Тут же проходили пожилые люди - суровые, изнуренные, неся в сердцах своих целые миры горестей и дум! Однако Аршаку казалось, что все счастливее его...

Из роскошных кафе и ресторанов лились потоки света.

Он думал о том, что у людей, сидящих там, только одна забота - пользоваться благами жизни.

“Какое дело богачам, что на улице люди изнемогают от холода и голода. Им кажется, что. на свете всем тепло и что у всякого брюхо набито так же, как и у них” - думал Аршак, глядя на этих беспечных счастливцев.

Трое молодых людей стояли на тротуаре и разговаривала!. До Аршака долетело несколько армянских слов. Он прислушался: да, говорят по-армянски.

“Не обратиться ли к ним; может, улыбнется счастье, и мне дадут какую-нибудь работу!..”

Он подошел и отступил, подошел снова, снял шапку и нерешительно молвил:

- Извините, пожалуйста, не могли бы вы дать мне какое-нибудь занятие, то есть, я хочу сказать, найти... Я армянин...

- Как? Как? “Аршак повторил свою просьбу более внятно.

- Очень жаль, но ничего нельзя сделать. Кризис? Аршак не двинулся с места. В сущности он даже не понял ответа. Один из молодых людей сунул руку в карман и протянул Аршаку монету. Тот растерялся.

- Возьмите, - сказал молодой человек.

Аршак невнятно пролепетал:

- Но я прошу не денег, а работы.

Молодой человек насильно всунул деньги в руку Аршака и удалился вместе с собеседниками. Аршак хотел, было догнать его, вернуть, деньги... Еще никогда Аршак не просил подаяния, он всегда платил трудом за то, что брал... От волнения у него тряслись руки, ладонь пылала, - эти деньги точно жгли ее.

Шатаясь, Аршак ступил несколько шагов и остановился. Зачем обижать молодого человека? - Что он сделал дурного? Просто посочувствовал. Ведь он, Аршак, - воплощение жалкой участи. Он разжал ладонь - в ней, пять франков. У него чуть не брызнули слезы.

Этот случай еще ярче оттенил безысходность его положения. Нет, у него не было обиды на незнакомца, он возмущался самим собою, он негодовал - на свою нищету, на свою судьбу.

Не отдавая себе отчета, Аршак поплыл по течению вместе с толпой. Ему хотелось шагать и шагать; нервы были издерганы до крайности; каждое лицо, каждый голос, каждый взрыв смеха мучили его мозг; звонки трамвая, гудки авто ранили его сердце.

Вот стоит кучка прохожих. Остановился и он. Безногий инвалид наигрывал на скрипке. Аршаку припомнился один из его товарищей, лишившийся ноги на войне; вспомнил он и другого: тому оторвало руку на одном из парижских заводов. Хотел было Аршак отдать все пять франков убогому скрипачу, но, помедлив мгновение, бросил в кружку пятьдесят сантимов.

Крупными шагами ом вернулся в кафе и стал поджидать Арама. Вот и он! Аршак преградил ему дорогу. Беглый взгляд - и Арам понял трагическое положение Аршака:

- Аршак, это ты? Ну, как дела? Отчего тебя не видно?

- И не спрашивай!

Молчание. Взоры их встретились. Опять молчание.

- Все в том же положении. За подобранные на рынке отбросы получаю подобие еды, за прочий хлам - право ночевать сидя. Не будь Шарля Брея - ты его должен знать, о нем я тебе рассказывал, - отчаянье давно бы доконало меня.

Арам прикусил губу.

- Арам, милый, найди мне какую-нибудь работу, не погнушаюсь ничем... за кусок хлеба.

- Дорогой мой, что же я могу сделать? От этого дьявольского кризиса все озверели... - Арам хотел сказать: “Все так же бедствуют, как ты”, но почувствовал фальшь этих слов и сказал: - Какую же работу? Ремесла ты никакого не знаешь, с языком не в ладах...

- Как же мне быть теперь: в Сену броситься, что ли? У меня ни одежды, ни обуви, белье - одна рвань, нет даже денег, чтобы постричься... Месяцами не бываю в бане. Столько у тебя знакомых армян! Взяли бы меня хоть в столовую - мыть посуду или чистить картошку... Не знаю, что делать...

- Аршак, дружище, про Сену ты позабудь. Не унывай, потерпи. Слава богу, ты побывал на войне и сражался, кажется, недурно; по сравнению с войной все это чепуха, наступят и хорошие дни, - ободрял приятеля Арам. - Помни, что я все время о тебе только и думаю. Не скажу, что найти работу теперь невозможно, но очень, очень трудно. А ведь и у меня нет определенных занятий, только карты и вывозят. У племянника чахотка, мне приходится заботиться о нем.

Арам вдруг умолк, соболезнующе гляди на Аршака. Покусывая губы, Арам долго размышлял; наконец, не подымая глаз, сказал:

- Приходи ко мне завтра, вместе пообедаем. Подумаем и обсудим, пожалуй... Ты уж не обижайся, дорогой, на мои слова: есть у меня поношенное платье, неплохое, и обувь есть, дам смену белья... А вот пока возьми эти десять франков, пойди в баню, подстригись... Всего хорошего, друг мой, партнеры мои ждут, богатые арабы из Египта. Уж задам я им перцу? Жизнь - жестокая вещь!

Крепко сжав Аршаку руку, Арам задержал ее в своей и добавил:

- Уж таков Париж: коли нет денег, на тебя и смотреть не станут. То же самое и в Лондоне, и в Берлине; в Нью-Йорке еще хуже. Деньги, деньги, деньги... Ведь мы до войны у себя на родине даже и не понимали, что значат деньги, пренебрегали ими. Идеал, честь, благородство тут те в цене. Тут деньги - это душа человека. Нет, это бог! Если бог создал вселенную, то человек создал деньги. Эту мысль мне внушил Париж, ее внушили мне большие города. Деньги, деньги! Эх, я этих египтян разделаю на славу!..

И, наскоро пожав руку Аршаку, Арам прошмыгнул в кафе.

“Ну, уж этот что-нибудь да сделает, хороший парень - Арам!” - подумал Аршак.

- Quatrieme edition “Paris Soir”!* - кричал, пробегая мимо, газетчик.

_______________________
* Четвертый выпуск “Вечернего Парижа” (франц.)
_______________________

Аршак свернул в узкий переулок и очутился в маленьком кафе. В уме у него назойливо вертелось все то же: “Деньги, деньги, эти города, этот город, деньги, деньги!”. Идти к Седраку было еще рано. Он уединился в углу и спросил чашку горячего молока с булочкой. На столе лежала газета, Аршак развернул ее, но не в силах был читать: ему мешало тяжелое состояние духа, вопросы, требовавшие немедленного разрешения.

“Сегодня решительный день; несомненно, Седрак сделает все, что в его силах. Да и прошу я не бог знает чего, - только пропитания...”

Утолив немного голод, Аршак принялся просматривать газету. Статьи он пропускал, останавливаясь, лишь на хронике.

“Берлин. Обанкротившийся коммерсант убил жену и маленького сына, а потом покончил с собой”.

“Вена. Безработный бросился под поезд и был раздавлен”.

“Лондон. Большая демонстрация перед советом министров была разогнана полицией. С обеих сторон имеются раненые”.

“Лондон. Обнаружены трупы женщины и двух маленьких детей, задохнувшихся на кухне от газа”.

“Нью-Йорк. Утром у здания муниципалитета подобраны четыре трупа безработных. В городе жестокие холода. Вследствие огромного числа людей, лишенных крова, смертность все увеличивается”.

“Чикаго. Бандитами похищен сын крупного фабриканта. Если не будет внесен выкуп, мальчика убьют. Вся полиция на ногах”.

Как страшен этот мир! - пробормотал Аршак, отбросив газету. - Правду говорил Арам: деньги, деньги. И такая пропасть людей во всех этих городах, то человеческая жизнь вовсе не имеет цены. Есть у тебя деньги, ты - человек, нет - растопчут, как муравья... Горе тем, у кого нет денег! Горе тем, у кого нет работы... Этот город пожирает людей, подобных мне... То ли дело на родине... Здесь просто ужасно...

Аршак облокотился на стол, охватил голову руками и закрыл глаза. Теперь он не думал... Молчал, мысль дремала, но город, исполинский город вокруг него гремел, рычал, выл, задыхался... Грохот экипажей, гул машин, нестройный хор множества голосов, звонкие крики детей, старческие вздохи - все сливалось в неописуемом хаосе. Веселый смех счастливцев, стоны несчастных, ругань уличных забияк, первые крики новорожденных, предсмертное хрипение стариков...

Чудовищен голос Города!

Гремел Город - эта арена борьбы и соперничества страстей.

Гремела буря темных стихийных порывов, черных преступлений, неутешного горя, чувственных кошмаров.

Город голода и пресыщения, эксплуататоров и эксплуатируемых, буйного расточительства и безумных лишений, революции и рабства.

Грохотал Город творчества, безумств и самоубийств. Город чудес, мысли и страстей, взлетов и падений.

Грохотал Город непримиримых противоречий.

Аршак, охватив голову руками и закрыв глаза, сидел одиноко, молчаливо, вслушиваясь в грохот. Ему чудилось, что Город, как зверь с разверстою пастью, с воем и скрежетом жадно пожирает всех слабых и несчастных...

Он чувствовал необъяснимый ужас от звуков Города, страх щемил его сердце, боязнь эта была страшнее смерти...

“Ужасен этот Париж... О, если б найти мне дорогу к своему селу, пусть не к своему - к любому селу!.. Нет, эта дорога исчезла!”

Все исчезло, все, все!..

В семь часов Аршак, угрюмый, растерянный, стоял перед портняжной мастерской, откуда один за другим выходили мастеровые.

Аршак и Седрак пожали друг другу руки. Аршак излил другу свои горести.

- Попытаюсь, милый, соображу... Но все-таки придется тебе добывать кусок хлеба черной работой: придется полы мыть, к примеру, ну как бы это сказать, таскать тяжести, быть на посылках и все такое...

- С радостью, с радостью готов на любую работу!

-Аршак, дорогой, - вставил Седрак, немного подумав, - говорят, хорошо устроиться в доме “Армии спасения”. Не пробовал ты обращаться туда? Не лучше ли тебе поместиться там, чем бродяжить?

- Может быть, там и очень хорошо, однако места в этом доме не получишь. Посмотрел бы ты, какая очередь, перед ним: старики, старухи, дети, хромые слепые, безрукие... Просто грешно, наконец, отбивать у них место. Не всякому удается попасть туда: многим приходится ночевать на улице...

Молчание.

Аршак рассказал про встречу с Арамом.

- У. Арама, - ответил Седрак, - есть своя компания, а я сижу весь день, не разгибая спины, и никого не вижу. Ты покрепче держись за него. А почему ты не заглянешь ко мне? По вечерам я почти всегда дома - шью. Заходи, поговорим. Кое-какая одежонка найдется - дам. Ты сказал, что полотенца нет, - дам и полотенце. Все мы братья, на свете и не то бывает, а в отчаянье приходить не надо, потерпи... Возьми вот эти десять франков, вернешь, когда будут, - это ссуда. Буду ждать, обязательно приходи...

Аршак с облегченным сердцем отправился в столовую. “Конечно, потерпеть надо. То же самое говорил и Арам. Разумеется, на свете всему бывает конец - и хорошему и плохому... Завтра я уже не пойду на центральный рынок. Буду отдыхать. Да и эту ночку высплюсь, вытянув ноги; завтра в баню схожу, подстригусь. Денег достаточно...”

Аршак зашел в лавку и купил пачку сигарет. “Будь благословен табак, без него пришлось бы нам еще горше”.

Из оставшихся денег он решил пять франков истратить на вечернее угощение для Шарля Брея, своего верного, дорогого Шарля, а остальные приберечь на завтра. По дороге из столовой в кафе Аршак услышал гнусную, возмутительную ругань и хриплые женские голоса. Две проститутки спорили из-за “покупателя”, успевшего удрать в самый разгар их спора. При виде Аршака они мгновенно смолкли и, подталкивая друг друга локтями, приготовились подойти к нему с любезными улыбками на ярко раскрашенных лицах.

Не успел Аршак отделаться от них, как из-за угла прямо к нему устремился кто-то, стуча костылями о мостовую. Это была молоденькая женщина с отнятой выше колена ногой. И опять нежные предложения... Аршак боязливо сунул несчастной франк и поспешил удалиться.

“Париж - настоящий ад!”

В кафе он застал своих товарищей. Сидели они в густом дыму перед грязными винными стаканами вокруг Шарля Брея. Как всегда, Брей ораторствовал с воодушевлением, вдохновенно размахивая руками. Боясь помешать, Аршак тихонько присел у двери.

- ...Да, именно! Смело вручай себя природе, Сюзан, дорогая сестрица, и не думай о смерти. Коли будешь о ней думать - все пропало. А что касается потустороннего мира, так он из двух частей: рая и ада. В раю хорошо: вкусные плоды, холодные ручьи, воздух отличный, но общество скучнейшее - одуревшие аскеты, девы с высохшими грудями и неумолчные славословия и хвалебные гимны тщеславному богу. Скука зеленая!..

- Довольно, довольно, не хочу больше слушать! - резко крикнула мадам Сюзан, представительная дама, хозяйка кафе, оскорбленная в своих лучших чувствах.

- Отлично! Теперь обращаюсь к моим друзьям, а не к тебе! В аду интересней - там высшее общество земного шара: от фараонов до римских императоров, турецких султанов, персидских шахов, европейских королей со своими фаворитками, министрами, полководцами, банкирами... А Клеопатра, Аспазия, мадам Помпадур, а святейшие папы?.. Но перед отбытием в потусторонний мир мы еще должны в этом мире свести кое-какие счеты...

И, пригубив стакан, он обратился к Аршаку после недолгого молчания:

- Сюда, ко мне, сюда, мой бедствующий друг, мой храбрый воин турецкой армии! - И Шарль посадил Аршака рядом с собой. - Где ты пропадал? - продолжал он, похлопывая Аршака по плечу.

- У сородичей был.

- И что же они сказали?

- Обещали найти работу.

- А ты им поверь: поспишь спокойно хоть эту ночь. Ну, что еще?

Аршак пояснил, что ему дали немного денег, а завтра обещали одежду.

-Браво! - воскликнул Шарль Брей. - Земляки твои все еще не расстались с привезенной ими с Востока человечностью. Не сегодня-завтра наша цивилизация развратит и их. Тогда и они начнут походить на наших зверей и вместе со своим золотом зароют душу и сердце свое в землю. Вот тогда они и станут европейцами.

Задыхаясь от кашля, разрывавшего легкие, Марсель иронически буркнул:

- Цивилизация!

Аршак положил на стол десятифранковую монету.

-Сегодня будем пить, - сказал он вполголоса, уставясь на Шарля Брея.

Шарль поднял двумя пальцами деньги с таким видом, точно это был комок грязи, и провозгласил, потрясая монетой:

- Полюбуйтесь! - Все оглянулись на него. - Да, хорошенько посмотрите на эту маленькую потаскуху? Когда-то, в каком-то затерянном уголке, порожденная каким-то безумцем, через руки скольких сотен мерзавцев прошла она, каких только низких и горьких деяний не пришлось ей свершить своим тоненьким тельцем, пока в конце концов не очутилась она в руках этого загнанного нуждой чужестранца!.. И вот теперь она попадает в руки “Луи Каторз”. Возьми ее, Луи Каторз, эту шлюху, и дай нам вина, дай нам вина!..

- Дай вина, выпьем за здоровье этой бессмертной проститутки, - пробурчал один из бродяг.

- Погодите, дайте мне провозгласить тост в честь нее, и потом уже выпьем, - поднялся Шарль Брей со стаканом. - Тихо! Тихо!.. - загадочно скользя взглядом по лицам собутыльников, начал Шарль Брей. - Наш прародитель Каин своими проклятыми руками заложил первый город, и с того дня на города легло проклятие. Его внук Таубалкаин первый пустил в ход медь и железо. Из меди ковал он деньги, из железа - мечи. И деньги и мечи повсюду превратили людей в рабов. Кто строил рынок, кто - крепость. На защиту первого стал купец, на защиту второй - вони. И стали купец с воином порабощать трудовой народ. У обоих была одна цель: деньги прежде всего! Наконец, в течение веков сила денег победила силу меча, купец - воина. И меч сделался покорным орудием денег.

Все можно купить на деньги: любовь, здоровье, радость жизни, талант, свободу, женщину, гордость, честь.

Все можно продать за деньги: любовь, здоровье, радость жизни, талант, свободу, женщину, гордость, честь.

Деньги толкают на преступление. Из-за денег переполнены тюрьмы.

Голос денег слышится всюду: на биржах, в банках, в министерствах, в церквах, во всех домах. Из-за денег на всех пунктах земного шара вспыхивают воины. Каждый борется из-за денег. Все вступают в борьбу друг с другом ради денег... Долой же деньги, долой навсегда!

- Долой деньги, долой деньги! - громко вторили собравшиеся.

- А я выпью за здоровье денег. Пусть они никогда те переходятся у нас в карманах, - вставил один из бродяг.

- Верблюд ты эдакий, да ведь сколько ты ни выльешь, деньги сами к тебе не поплывут! - возразил сосед.

- Я пью за всех вас. Да здравствуют те, у кого нет собственности! Другими словами - за лишенных прав. За вас, мои друзья! - с жаром воскликнул Шарль Брей, подняв стакан.

- Браво, дорогой Шарль! - отозвались товарищи. Кто-то разбитым голосом запел известную песню осужденных на гильотину. Остальные подхватили, подмигивая и подтягивая певцу.

Судьбой, как девкой площадной,
До нитки я обчищен.
Чуть свет расстанусь с головой,
Червям достанусь в пищу.

Связался с чертом я, но он
Людей не лучше, право:
Меня он в стужу выгнал вон
На промысел кровавый.

Мое лицо, что заросло
Щетиною острожной,
Обреет утром наголо
Цирюльник осторожно.

Блеснет, как молния, топор,
Шепнут “аминь” живые.
И я, бездомный до сих нор,
Найду приют впервые.

В могилу черную мой прах
Швырнут без сожаленья,
Зароют голову и ногах
И предадут забвенью.

(Перевод Э. Александровой)

Хозяин кафе Луи, растроганный песней, пыхтя и отдуваясь, поставил перед Шарлем две бутылки:

- А это от меня.

- Браво, рыцарь Почетного легиона, Мишель Бернар! - крикнул Шарль при общем одобрении.

У Луи Мишель Бернара глаза совсем закрылись от смеха; он поднял плечи и бодро зашел за стойку.

- Луи, тысячу раз говорил я тебе, чтобы ты подал заявление о вступлении в ряды рыцарей Почетного легиона. Хоть на этот раз послушай своего давнего бескорыстного друга...

Все, поглаживая усы, одобрили Шарля.

Шарль Брей шутки ради всегда твердил Мишелю, что вот-де ты уже лет тридцать держишь кафре, оказал родине огромные услуги, способствовал развитию отечественного богатства, значит, имеешь право на отличие. Пусти только в ход немного денег, начни угощать какого-нибудь сенатора, получи с его помощью орден и вдень его в петличку; повесив на локте зонтик, бери под руку свою мадам и гордо шествуй с нею по улицам Парижа. Чем другие лучше тебя?

Этот добрый совет неизменно завершался общим хохотом.

Шарлю Брею было под пятьдесят; это был человек тонкого сложения, жилистый, с светло-серыми глазами. Между острым носом и острым подбородком змеились тонкие губы. Щеки у него отекли, как у алкоголика. В молодости Шарль Брей был журналистом, сотрудничал в народных газетах. Много пламенных статей на жгучие обшественные темы было подписано его именем. Пристрастие к спиртным напиткам погубило его. Воля в нем ослабла, он все больше и больше опускался, незаметно смешиваясь с подонками общества. Однако он стяжал себе общее уважение среди бродяг, считался между ними единственным бродягой-”аристократом”. Жил Шарль Брей у сестры. Много лет назад, когда он еще занимал хорошее общественное положение,

Шарль пристроил сестру в большом книжном издательстве. Признательная сестра кормила и одевала несчастного брата, потерявшего способность работать. Чтобы раздобыть денег на вино, Шарль Брей в часы трезвости приобретал у букинистов старые книги и перепродавал своим былым друзьям, получая комиссионные. Вырученные деньги он прожигал в кампании нищих товарищей: опустить последний сантим с ними Шарлю было не жалко.

Аршак был предметом его особых забот. Шарль Брей уделял ему больше внимания, чем другим, видя в нем беспомощного чужестранца. В этом мире всеобщего распада Шарль Брей являлся настоящей опорой для Аршака.

Хозяин кафе Мишель был другом детства Шарля, они были из одного квартала. Их связывали тысячи общих воспоминаний, и они преданно любили друг друга. Шарль Брей прозвал Мишеля “Луи Каторз”, потому что тот отдаленно напоминал “Короля-солнце”: такой же краснолицый, такой же обжора и толстяк. Под этим именем было известно и кафе.

Шарль Брей был желанным гостем во всех мелких кафе этого квартала бедноты. Но невзрачное кафе Мишеля привлекало его больше других: здесь его принимали особенно радушно. Только тут Шарль Брей отводил душу в кругу друзей.

Товарищами Шарля были Жан - мрачный, с налитыми кровью глазами, Альфред - живой, смуглый, с подвижным лицом, угрюмый Поль Марсель и самый молодой - тридцатилетний Анатоль, только что выпущенный из тюрьмы. Все в лохмотьях, без крова, без приюта, не успевшие еще утолить сегодняшний голод и уже вынужденные думать о завтрашнем дне. Отщепенцы, голь перекатная, не однажды сидевшая в тюрьмах, опавшая под мостами, в полях, в лесах, в гаванях...

Немытые и нечесаные, опухшими красными глазами созерцали они сказочную пышность и богатство “столицы земного шара”, куда со всех концов света стекается золото для прихотей и наслаждений, и все же вечно оставались в стороне от этих земных благ. Нищие, чьим уделом были всегда холод, голод, бесприютные ночи, грязь, пренебрежение и насмешки...

- Шарль, ты не докончил. Ты говоришь, будто мы должны свести счеты, - напомнил Жан.

- Налей вина, тогда скажу, а не нальешь, ничего не услышишь, вот так, до краев... Молодец, хвалю! Да, свести счеты с обществом. Свести счеты - значит разрушить его и создать новое... Берите пример с русских!..

Шарль выпрямился и, закинув голову, протянул дрожащую руку. Потом, с минуту помолчав, осмотрелся, точно собираясь говорить перед несметной толпой, я начал торжественно:

- Это общество насквозь прогнило. Оно - труп. Надо похоронить его. Надо свалить его в мусорную яму.

Мадам Сюзан почти не слушала Шарля, перепирая грязным полотенцем стаканы, но при этих словах отшвырнула тряпку и гневно перебила оратора:

- Довольно, довольно, безумный старикашка! Разрушить общество... прости его, господи! Боже мой, о боже!..

- Да, да, да, разрушить! - поддержал друга Поль.

- Боже мой, боже мой! - повторяла мадам Сюзан.

- Бога нет! - воскликнул Жан, хватив кулаком по столу.

- У голодного брюха нет бога! - вставил Альфред, дымя сигареткой.

- Хлеб - вот наш бог, - пробормотал Марсель, задохнувшись от кашля, и сплюнул.

Луи, за стойкой, подпирая ладонями подбородок, сочувственно подмигивал Шарлю.

- Продолжай, Брей! - сказал угрюмый Жан. Поднявшись во весь рост, Шарль расстегнул узкий воротник рубашки и яростно уставился на мадам Сюзан.

- Надо свергнуть всех буржуа, капиталистов, всех, всех богачей!

- Да, да, да, всех, всех! - возбужденно закричали остальные.

Молчали только Анатоль и Аршак.

- Но вы же христианин. Что за нечестивые мысли у вас! Ведь и богачи - наши братья! - с ужасом отозвалась мадам Сюзан.

- Да мы-то им не братья...

- Кто меня накормит, тот мне и брат...

- Брат у брата хлеба не отнимет...

-Да, богачи - наши братья, мадам Сюзан, но они же для нас Каины-братоубийцы. Так ты и запомни это! - с мрачным спокойствием добавил Жан.

Шарль Брей продолжал:

- Прекрасно! А скажите, кто сосет кровь несчастного труженика и выматывает из него душу? Кто дочерей его делает проститутками, выбрасывает на тротуары?

- Наши богатые “братья”.

- Кто затеял эту чудовищную войну, отнявшую двадцать миллионов молодых жизней? И этот зверь все еще не утолил своей жажды.

- Кто превратил миллиарды в дым на полях сражений? Эти миллиарды могли осчастливить множество людей, спасти их от нищеты.

- Наши богатые “братья”, и только они!

-.Правильно, Шарль, правильно! - откликнулись слушавшие.

- А разве виноваты в этом богачи? Ведь не они затевают войны, а короли, президенты. И то на пользу своей родины, государства, - отозвалась Сюзан, не глядя на Шарля.

- Так?.. Так вот, послушай меня, сумасшедшего старика Шарля. Ты говоришь, что богачи не виноваты, да? Коротковат у тебя умишко, только не обижайся: моя сестра, Матильда, тоже так рассуждает... Государство! Что такое их государство? Государство - это богачи. Король или президент, армия - их слуги. Знаешь, почему воюют твои невинные богатые братья? Ради кармана, из-за денег... Для банкира, фабриканта, капиталиста, буржуа родины нет и не было. Их родина - это рынок. А толстосумам рынок только и нужен - ни справедливости, ни совести, ни любви ни человечности... Так почему же нам воевать для этих преступных владельцев рынка? Кому нужны мировые катастрофы, избиения стариков и младенцев! Не нам все это нужно, а буржуазии. На этом она выгадывает миллионы, чтобы обжираться в золотых дворцах и опиваться дорогими винами. Ведь эти мерзавцы откажутся дать франк голодному, а сами бросают тысячи, чтобы пить шампанское из туфли проститутки... А мы, дети нашей родины, что такое мы для них? Голодные псы! Мы, наши дети и всякий другой, кроме них, - “неизвестные солдаты”.

- Раздавить их без пощады, - поддержал Шарля одинокий голос.

Это был Жан; остальные хранили угрюмое молчание.

Шарль опустился на свое место. Аршак поднес зажженную спичку к его сигаретке. Поль налил ему вина.

Молчание.

Семь ртов усердно выпускали табачный дым.

Анатоль черным ногтем большого пальца притушил сигаретку и спокойным, жалобным голосом обратился к Шарлю Брею:

- Шарль, извини, я тоже имею слово... Кто мы такие, Шарль, чтобы могли спасти мир и покончить наши счеты с могущественной буржуазией? Кто мы такие? Бродяги... Я не тебя имею в виду. Мы ничто, мы нуль. Нас даже за людей не считают, у нас нет своей воли. Мы ничто, мы люмпен-пролетариат, как называют нас рабочие; да, мы люмпен-пролетариат, нуль. Я не про тебя, Шарль...

Все посматривали то на Анатоля, то на Шарля. Анатоль продолжал тем же тонам:

- Я тоже прежде думал, как ты, но в тюрьме Сантэ я встретил рабочих-социалистов, арестованных за участие в демонстрациях, и сошелся с ними; многому научили они меня, многое стало мне ясным. У них были книжки, они тайком их читали и разъяснили мне и таким же, как и я. Прочли они “Манифест” Маркса...

- Да, знаю, в молодости и я читал “Манифест” и кое-что другое. Я лично знавал Жореса и не раз его слышал, - вставил Шарль.

- Ты, конечно, читал, не сомневаюсь, а я только слыхал о нем. И вот я увидел, что мы, люмпен-пролетариат, - ничто. Пролетариат - вот это сила: пролетарии объединяются во всем мире, у них есть и партия и деньги, они издают газеты, имеют вождей в парламентах - представителей; знамя у них везде одно и то же... А у нас ничего нет, ничего, ничего. Пролетариат - большая сила, под его знаменем - миллионы рабочих... Будущее принадлежит им!.. Мы умеем только ломать, но не строить. У нас нет знамени. Зато пролетариат знает, чего он хочет, за что борется и что предстоит ему делать, какие новые порядки придется ему создать. У пролетариата есть знамя.

Вот моя мысль: когда пролетариат начнет свою великую борьбу с буржуазией, мы должны идти... с ними в ногу. Армия пролетариата - единственная сила, способная спасти мир и свести счеты с буржуазией; только она и может на месте старого порядка установить новый. Тогда для всех будет хлеб, свобода и: счастье - подлинные впервые - “свобода, равенство и братство”, о которых мы читаем всюду, даже на фронтоне тюрьмы, но не находим в жизни.

У меня теперь одна мечта... Ах, если б я мог быть на каком-нибудь заводе рабочим! Вступил бы, я, тогда, в пролетарскую организацию, встал бы под пролетарское знамя и был бы счастлив, потому что явилась бы тогда у меня цель жизни... А что я такое теперь?

Голос Анатоля постепенно стих.

Шарль Брей опустил голову. Остальные товарищи хмуро молчали. Аршак слушал много речей Шарля - все они походили одна на другую: протест и страсти, негодование и гнев, удручавшие и омрачавшие его, душу. Но при словах Анатоля угрюмое лицо Аршака постепенно прояснилось. Теперь он не сводил сияющих глаз с Анатоля.

- Голова у меня тяжелеет, - сказал Шарль, ощупывая лоб. - У Анатоля свои мысли... Анатоль, окончил университет тюрьмы Сантэ, Сорбонна перед ним - ерунда, аттестат Сантэ куда выше... Мишель, я не хочу домой; мне и Аршаку в комнате отведи уголок вздремнуть так, чтобы чужестранец мог спокойно улечься...

Дверь кафе открыли, чтобы проветрить помещение. Двое расположились на ночлег подле опустевшего стола; остальные легли па полу; Анатоль разостлал мешок, на нем - две-три газеты, а под голову положил сумку.

После стольких месяцев Аршак, наконец, разделся и, свободно вытянув ноги, улегся на кушетке. Ему не спалось, в воспаленном мозгу вереницей тянулись мысли.

Слова Анатоля перевернули ему душу. Теперь для него стало целью сделаться рабочим. Он чувствовал, что нашел подлинный путь, который поможет ему выбраться из этой тины.

Он сознавал себя выросшим, окрепшим. Теперь он ясно видел в мире идеал и в жизни - смысл. Поступив на завод, стать бойцом в армии пролетариата, бороться с нищетой и с людьми, угнетающими бедняков. Умереть, даже умереть за освобождение угнетенных - уже счастье!

И всеми своими помыслами, всем своим существом Аршак был с пролетариатом - преданный отныне душой, телом и кровью его знамени.

1932 г., Париж.

Дополнительная информация:

Источник: karabakh.narod.ru

См. также:

Биография Аветика Исаакяна.

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice