ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English
Аветик Исаакян

УСТА КАРО НАВЕЩАЕТ КУМУШЕК


Другие рассказы Аветика Исаакяна


Гюмрийские купцы переночевали в доме Уста Каро.

Когда он утром проснулся, то не успел еще глаза открыть, как подумал о гюмрийцах.

Мысль эта была ему неприятна, и с горьким чувством он крепко закрыл глаза, чтобы не видеть их. Тяжело стало на сердце Уста: обычно он просыпался веселым, не в пример многим прочим, что покидают царство сна с кислым лицом и нехорошими предчувствиями.

Прислушался - никаких звуков, сделал усилие, выглянул из-под одеяла - гюмрийцев нет, постели убраны.

Он мигом сел, протер глаза и пристально, по порядку осмотрел все кругом - ни души, словно весь мир ему подарили. Он встал, быстро надел будничное платье и подошел к окну; голубое небо сверкало над покрытой росою зеленью полей, и солнце, как старый, добрый друг, ласково улыбалось, благословляя все живое в мире.

Уста замурлыкал песню, перекинул через плечо полотенце и пошел умыться.

Осеп запрягал телегу и то пихал быка к упряжке, то тянул его за ухо, а батрак Сето смазывал растительным маслом буйволицу, чтобы избавить измученную скотину от блох.

- Здравствуйте, братцы джан, - сказал Уста.

- С добрым утром, - ответили хозяин и работник. И так как руки у батрака были в масле, Осеп крикнул в открытую дверь своего дома:

- Арташ, иди полей Уста на руки.

- Куда это ты, Осеп? - спросил Уста.

- В поле, надо выкинуть всякие камни да мусор.

Пока Арташ ходил за водой, Уста оглянулся: собаки вырывали друг у друга из пасти какую-то шкурку... Наседка гордо прогуливалась со своими золотистыми цыплятами и кудахтала... У соседей Гленцев Коротышка Ато, пыхтя, толок в ступе соль, а его мать и жена купали маленького ребенка...

Мастер умылся и, утираясь, вернулся к себе в горницу. Повернулся лицом к востоку и, не переставая креститься и вполголоса напевая “Отче наш”, сотворил свою каждодневную утреннюю молитву.

Затем достал из шкафа зеркальце и начал медленно причесываться в ожидании Чавуша, который что-то запаздывал.

Уста рассматривал себя в зеркальце: что за радостное, веселое, здоровое у него лицо! Опять посмотрел, еще пристальнее, прямо-таки впившись взглядом себе в глаза. “Уста Каро, - мысленно прошептал он, - Уста Каро, я - Уста Каро”, и еще более ясная и счастливая улыбка озарила его лицо. Он был безмерно счастлив, что он - Уста Каро. Поглядел он ненароком на портрет Андраника* и опять поглядел, хотя и смотрел на него сотню раз. Глаза Уста зажглись завистью к его славе.

______________________
* Андраник - армянский национальный герой.
______________________

Прославленный полководец стоял богатырь-богатырем, одной ногой в поле, другой - на вершине горы; в руках ружье, за поясом сабля и пистолеты, грудь крест-накрест перевязана патронташами. Из-под большой папахи с кисточками искрятся гневом глаза, мечут огонь. Густые усы, похожие на огромные сабли, тянутся к ушам.

“Андраник - герой, что и говорить, но только почему он не убил султана, чтобы мир успокоился?..” Уста опустил голову, стал грустен и подавлен... “Видать, это и впрямь трудно, дело нешуточное, все-таки - султан, его двери тысячи всяких там собак да волков стерегут”.

Найдя оправдание Андранику, он почувствовал некоторое облегчение, отвел глаза от портрета полководца и остановил взгляд на картинке, изображающей лестницу жизни, и особенно на ступени сорокалетия.

Этот возраст был олицетворен в образе мужественного человека, который с женой и детьми, серьезный и уверенный в себе, стоял на самой вершине. Далее шел спуск: пятьдесят лет, потом шестьдесят, а там старость и смерть - Уста сосредоточенно смотрел, на миг солнце для него потемнело, и суетной, бренной предстала в его глазах жизнь. Потом он махнул рукой и с опечаленным взором отошел от картинки. Погруженный в мрачные мысли, он шагал взад-вперед между тахтами, пока Чавуш с самоваром в руках не отворил с шумом дверь.

Уста пришел в себя.

- Доброе утро, Уста, как спалось-почивалось? - спросил Чавуш. - Поздненько ты нынче проснулся! - и пытливо глядя на Уста добавил: - Уста джан, ты что-то бледный, с чего бы это?

В сердце Уста запала тревога, но он сдержался, потер глаза и лицо и обратился к Чавушу:

- Вправду бледный? Не может быть, ну-ка, посмотри еще, да хорошенько!

Чавуш подошел и посмотрел повнимательнее:

- Нет, Уста джан, все хорошо, мне просто померещилось.

Уста подбодрился.

Чавуш накрывал на стол.

Чтобы завести речь о другом, Уста спросил:

- А что, уехали эти нечестивцы гюмрийские?

- Убрались, Уста джан, чтоб ноги их больше здесь не было!

- Эх, Чавуш джан, видел я во сне матушку-покойницу, руку ей поцеловал. Ах, матушка джан! Любопытно, к чему бы такой сон?

- К добру, Уста джан, видеть мать во сне - всегда к добру. А я видел тебя и Орте Арута, он и говорит: давненько я вас не видал, соскучился. Верно сказал, вот уж три недели, как я не видел его дурацкой рожи. На днях поедем, ведь он во сне приходил, звал нас.

Они всегда, как было у них заведено, рассказывали друг другу по утрам увиденные сны, вместе их толковали, и никто не предсказывал другому чего-то дурного.

- А теперь, Чавуш джан, доставай водку.

Но Чавуш и сам направлялся к поставцу. Достал бутылку водки, две стопочки, немного кишмиша на заедку и поставил на стол.

Везде и всегда они приветствовали утро водкой, выражая добрые пожелания всему миру и самим себе - почти одними и теми же неизменными словами на протяжении многих лет.

- Налей-ка, Чавуш джан, по одной.

Чавуш налил.

- Господи боже, да будет воля твоя, береги созданий твоих, - молитвенно произнес Уста, возводя глаза вверх.

- Аминь. Славен буди, господи... Что же еще сказать? - также возводя глаза, вторил Чавуш. С благоговением выпили.

- Чавуш джан, налей-ка еще по одной.

Чавуш снова налил.

— Чавуш джан, давай выпьем за жизнь нашу. Пусть бог пошлет нам по широте нашего сердца. Хорош этот день, да в сравнении с другими пусть плохим покажется. Выпьем же за каждого хорошего человека, да еще за Воскана с семьей. Земле - мир, смерти - дороговизну, хлебу - дешевизну, а армянскому народу - свободу. Аминь! - истово и чинно сказал Уста и поднес стопку к губам.

- Аминь. Бог да услышит и исполнит, - сказал Чавуш, выпил и перевернул стопку.

- Чавуш-джан, налей-ка еще по одной.

- Нет, Уста джан, мне не надо, не хочу, ты ведь знаешь, - говорил Чавуш, наливая только одну стопку.

- А сегодня налей, Чавуш джан, это ведь наперсток, выпей, - настаивал Уста.

- Нет, родной мой, не хочу тебе перечить, нет, Уста джан, - умолял Чавуш.

И почти каждый день происходил этот спор: Уста настаивал, Чавуш отнекивался. Хотя Уста после долгой борьбы успел с этим примириться, он все же повторял этот обычный разговор, как по уставу.

И так продолжалось годами - третью Уста пил в одиночку. Пил молча, без слов, лишь в глубине души выражая пожелания. Какие?

То пил он в память родителей, то за какого-либо хорошего друга, часто просил отпущения грехов Орте Аруту, или же пил за удачу какого-либо дела или за здоровье какого-нибудь больного родственника. И если при первых двух стопках здравица почти всегда была одна и та же, то при третьей постоянно менялась.

Пока Уста, молча выпив водку, жевал кишмиш, Чавуш со словами “на здоровье”, “на здоровье” разливал в стаканы чай. Как и во всякий день, они ели, пили, вели дружескую беседу... Но сегодня ее прервал собачий лай.

Какой-то сгорбленный старик с вытянутым костлявым подбородком, с мешком на плече волочил палку по земле и медленно приближался к дому, одним глазом глядя на собак, а другим - на дверь...

Чавуш унял собак. Старик подошел к двери.

- Подайте милостыньку убогому, помогите, чем можете. Внуки мои голы, босы, пусть бог всего пошлет вам с семи престолов своих. Будьте душою веселы, Христос да сохранит жизнь детям вашим...

Уста послал с Чавушем хлеба и сыру, да еще добавил двугривенный.

- Спасибо вам, сынки мои, будьте живы-здоровы, чего у вас на столе не хватает, пусть вам господь пошлет со своего стола сторицею.

И удалился вихляющей походкой, рассыпая бесчисленные благословения:

- Пусть милосердный бог возвеселит сердца ваши, пусть трезвон церковный за вас перед господом предстательствует...

Собаки проводили нищего, уселись в ряд перед дверью и, положив лапы на порог, а головы - на лапы, ждали обычной подачки. Сегодня из-за шкурки, которую они делили, опоздали к завтраку.

Маленькая собачка Загхар, любимица Уста, завиляла хвостом и ласково потерлась о его ноги. Уста раздал собакам еду, окликая каждую по имени. Вдруг раздались чьи-то шаги, и все собаки побежали прочь.

- Чавуш джан, сегодня я работать не буду, ты уж не взыщи, - возобновил Уста прерванную беседу. - Надо мне сегодня принарядиться, пойти на площадь, да показаться моим кумушкам. - И, смеясь, добавил: - А о себе ты уж сам позаботься.

- Уста джан, а я пойду тесать камни, ведь завтра надо заложить амбар. Помнишь, мы ведь обещали Булику это сделать до того, как поедем в Багран.

- Да, хорошо, что напомнил, очень хорошо. Но не сегодня. Сегодня мне что-то неохота. Чавуш джан, ты же мне что брат родной... Так вот, сегодня меня что-то тоска берет, так, без причины, попусту. Чавуш джан, ты ведь знаешь, я человек веселый, горю не поддаюсь: сколько плохих дней видал, да ничего, перемогся. Да и сейчас можно считать, что я веселый: раз-раз - и прошла тоска.

- Мастер-джан, с чего бы это тебе тосковать? Может, из-за этих гюмрийских нехристей?

- Да что ты говоришь! Хоть весь Гюмри соберись, и то меня не одолеет. И вообще, я что-то сболтнул, а ты прицепился. Прекрасен мир божий - и когда это я охал? Так с чего бы сейчас?

Малость посмеялся, вздохнул и продолжал:

- Сейчас ты спросишь: если я счастливый человек, то почему так много пью? Не так, правда, как мой Орте Арут, чуток поменьше... Ах, Чавуш, счастлив-то я счастлив, да не совсем. Что-то меня тревожит, да сам не знаю, что. Будто я долго-долго жду чего-то очень важного, хоть самому царю впору, счастья какого-то большого. Девушку? Нет. Денег? Нет. Чего-то другого, а чего - и самому невдомек, и названия ему нету... А порою сдается мне, будто в сердце моем - витязь, оседлал он скакуна, и все гонит его да гонит - куда, зачем? Я - тут, под этой крышей, а сердце мое - повсюду, на всех дорогах... Эх, Чавуш джан, не постарел я еще, чтоб сидеть себе спокойно да трубку покуривать... Ну да, будет об этом...

Уста замолчал, перекрестился и встал из-за стола.

- Ну, Чавуш джан, поди позови цирюльника Гало, пускай придет побреет, а я покамест воду поставлю.

Чавуш убрал со стола и вышел.

Уста закурил, поставил воду на тлеющий кизяк и начал чистить парадные туфли.

Пришел Чавуш, а за ним, хромая на одну ногу, цирюльник Гало.

- Пришел, Гало? - протянул ему руку Уста.

- Пришел, голубчик, - ответил цирюльник и с силой потряс ему руку. - Как живешь-можешь. Уста джан, как поживаешь?

- Ну, садись, садись, да закуривай, пока вода не закипела и, протянув кисет, продолжал: - Что новенького в селах, да и в нашем тоже? Ну, давай, выкладывай!

Гало был цирюльник и зубодер один во всей округе. Наряду с этими двумя ремеслами он был ходячим мешком всех новостей и в особенности сплетен.

“Рот Гало - что узел у торговца-разносчика, любой товар найдется”, - так говорили о нем крестьяне.

Это был весельчак, балагур, чернявый, резвый, как козленок, востроглазый. Хотя он и хромал, но двигался быстро, захаживал во все дома каждого села, собирал всякие разговоры, беседы - и правду, и вранье - а потом разносил из села в село, из дома в дом.

- Все живы - здоровы, Уста-джан, на этот раз ничего такого особенного нет. Дня два был в Аграке, дня два - в Цпни, а потом - в Зрчи; кто врет, пусть тому водки не пить, - многозначительно сказал он и пристально посмотрел в глаза Уста.

Уста понял Гало и подмигнул Чавушу, а тот вытащил из поставца водку, налил Гало и сказал:

- Коли был ты в Зрчи, на, глотку промочи.

- Уста джан, это между нами, - сказал цирюльник, тщательно вытирая рот ладонью и рукавом. - В Аграке невестка Амбо родила двойню...

- Ну и что? Стало быть, она брюхом крепка, - сказал Уста.

- Нет, Уста джан, ты не понимаешь, тут что-то другое кроется: муж у нее солдат, в России служит. А где Аграк и где - Россия?

И что-то зашептал Уста на ухо.

- Гм, - сказал Уста, качая головой, - значит, сельские молодцы и за себя, и за мужа постарались. Это просто бог спас, что я не пошел эту двойню крестить, а то очень просили.

- Дослушай-ка до конца, Уста джан. Чудно то, что оба ребенка - уроды: у одного голова прилипла к спине, а у другого нога из живота вылезла. Что ты на это скажешь, Чавуш джан?

- Бог наказал за то, что законного мужа обманула, - с трепетом проговорил Чавуш.

- Нет, - перебил Гало, - бог в такие пустяковые дела не вмешивается, тут дело в другом. Как ты думаешь, Уста джан?

- Я так думаю: один молодец свое дело сделал, а другой пришел да испортил, - спокойно отвечал Уста.

- Ха-ха-ха! - рассмеялся парикмахер, держась за живот и упираясь на хромую ногу.

- Да чего ты смеешься? Ведь это бог наказал, жалко! - сердито наставлял его Чавуш.

- Нет, Пилос джан, я смеюсь потому, что теперь все село начнет повторять слова Уста - вот смеху-то будет!

- Какие слова? - скрывая радость, полюбопытствовал Уста.

- А помнишь, агракцы как-то тебя спросили: Уста джан, почему это иная баба родит рыбу, иная - чудище с кошачьей головой или уродца какого-нибудь? А ты сказал: тут, мол, мужик виноват. Ежели он делает это дело, когда баба прикажет, то она что захочет, то и родит.

- Не помню, - гордо сказал Уста.

- А какие свои слова ты запоминаешь? Господи, да разве только в Аграке? Твои слова везде повторяют. А намедни в Зрчи говорили, что Уста сказал: жену поцелуешь - родится ребенок, а не поцелуешь - родится теленок. До чего же метко сказано! Да, Уста джан, уж ты за словом в карман не полезешь!

- Что там слово, скажешь и дальше пойдешь, - спокойно и уверенно произнес Уста.

Вода закипела, и цирюльник принялся за работу.

- Уста джан, родник, что ты провел в Зрчи, хорошо действует: иду я ночью домой, гляжу - а там одна молодуха купается, красивая, ну просто загляденье!

- Для них и проводил, ведь не для их паршивых мужей, - вставил Уста.

- Уста джан, я на днях твоему куму Погосу зуб рвал, так он до того орал, что оглохнуть впору... Очень тебе кланялся.

- Кто передал привет, пусть живет много лет.

- А кума твоя, доложу тебе, на сносях, фартук уж до колен поднялся, так что готовься крестить, Уста джан.

- А как же! Что мне еще и делать? От них - малец да колыбель, а от меня - крестик да купель, - смеясь, ответил Уста.

Помолчали. Цирюльник заканчивал бритье.

- Сколько людей я брею, Уста джан, и скажу тебе прямо: таких красивых, румяных, упругих щек, как у тебя, я и не видывал. Бритва по твоему лицу ходит, как по маслу, щеки у тебя - атлас, ну прямо-таки атлас, и, хвала всевышнему, ни одной сединки нету.

Уста очень приятно было слышать эту похвалу, и на его выбритом до блеска лице заиграла счастливая улыбка.

- Ну-ка, Уста джан, возьми зеркало, посмотри и сам убедись.

Уста жестом отказался и пошел умываться. Чавуш сел на его место.

- Уста-джан, я вчера брил Гукаса-агу*.

______________________
* Ага - господин.
______________________

Уста поморщился.

Гукас-ага - под этим именем он был известен в Нахичеванской губернии - был один из первых богачей в округе, владелец большого магазина и крупный торговец пшеницей.

Они с Уста были заклятые враги. Гукас считал и называл Уста жуликом, бродягой безродным: “без роду без племени, буян, с цепи сорвавшийся, пустобрех”.

А Уста по всем селам славил Гукаса как безжалостного мироеда, разбойника, отнимающего хлеб из рта у сироты: “Этот бесстыжий Гукас с человека шкуру спускает, кровь его пьет. Кровосос он, живоглот, грабитель!”

Так они честили друг друга и старались друг другу насолить.

- Что же говорил этот зверюга? - спросил Уста, поднимая бровь.

- Не о тебе, Уста джан, а о том, что отец Мукел опять получил бумагу и его снова назначают на должность. Оба очень радовались: еще один новый способ для них деньгу зашибить.

Священник Мукел был тесть Гукаса, советчик и участник всех его начинаний. Он слыл умным человеком.

- Этот долгополый - подальше бы ему от церкви быть! - вор, надувала, ишака уведет, выкрасит, да его же хозяину и продаст, на языке у него мед, а под языком лед, мягко стелет, да жестко спать. Кто знает, какую взятку он всучил в городе архимандриту, чтобы снова получить должность?

- Между нами говоря. Уста, нечестивцы они оба - что тестюшка, что зятек. Приходил вчера один бедный человек, плакал, говорил, что дети его голые ходят... Этот безбожник дал ему ситцу на пять рублей, да еще назначил проценты по два абаси* в месяц. А старый вексель переписал на двадцать рублей. А поп Мукел - чтоб у него руки отсохли! - переправил на тридцать, живодер этакий. Так этот бедняга чуть не плачет, говорит, что осенью он купил ситцу на десять рублей, а не на двадцать, а теперь попробуй отвяжись от этого кровопийцы - никак невозможно! Сущий он грабитель, а таким счастья не видать. Ну, а ты что на это скажешь, Чавуш джан? - обратился он к Чавушу, водя бритвой по его лицу.

______________________
* Абаси - денежная единица, 20 копеек.
______________________

- Что скажу? Что ты меня порезал! Повнимательней будь!

- Ой, в самом деле? - извиняющимся голосом спросил цирюльник. - Это подлец Гукас виноват, разрази его гром!

И прилепил к порезу клочок ваты.

- О-о, Гукас-это такая жила! А почему ты не послал этого несчастного ко мне? Я бы дал ему денег покрыть долг.

- Как-то в голову не пришло, Уста джан. Ну, ничего, как-нибудь в другой раз.

Он выбрил Чавушу одну щеку и должен был приступить к другой, но вместо этого с бритвой в руке подошел к Уста.

- Скажу тебе еще кое-что. Уста джан, только никому ни слова, а то скажут, что Гало - сплетник. Ведь Гукас семью свою в черном теле держит, и жену, и детей. Денег у него - море разливанное, а живут хуже последних нищих. А едят-то что? Все время похлебка из мацуна*, а мясо видят разве только по большим праздникам... А уж до денег он такая жадюга, из-за одной несчастной копейки семь раз перекувырнется...

______________________
* Мацун - простокваша.
______________________

- Знаю, знаю, - перебил цирюльника Уста. - Если он услышит, что где-то хоронят бесплатно, то сразу помрет.

- Все это так, Уста, но себе-то он ни в чем не отказывает, тишком лопает курятину, масло, мед...

- Этого я не знал! Ну что же это за зверь, что за скот! Прямо чудище какое-то! - удивленно проговорил Уста, качая головой. - А до чего же он завидущий, второго такого нет. Видеть он не может, что есть на свете еще такие же богачи, как он. Хочет, чтобы все были нищими, а он один - богатым.

- Знаю, знаю. Если прослышит, будто кто-то во сне золото видел, так от зависти сляжет.

Слыша подобное о своем враге, Уста испытывал некоторое злобное наслаждение и хотел, чтобы это продолжалось без конца.

- Верно говоришь, Уста джан! До чего он спесивый. Думает, будто все село кормит. Со мной так обращается, будто детям моим в голодный год кусок хлеба дал. То решу и не ходить к нему больше, а то подумаю - плевать, с паршивой овцы хоть шерсти клок!

- Знаю! Он думает, будто и птицы над египетским морем летают только благодаря его зерну и воде, - радостно подтвердил Уста.

Гало подошел еще ближе и что-то зашептал на ухо Уста.

- Да ты что? Да мыслимое ли это дело? - и Уста оторопело посмотрел в острые, полные тайн глаза Гало. - Да нет, быть не может, уж это-то невестка у них - святая, не бери грех на душу...

Цирюльник снова что-то зашептал, а Чавуш, потеряв терпение и едва сдерживаясь, крикнул:

- Да ну тебя к черту! У меня уже мыло высохло! Иди сюда, будет тебе языком молоть. Давай-давай, а то я тороплюсь, дела ждут.

- Не сердись, Пилос джан, с Уста никак не наговоришься.

И стал брить Чавушу другую щеку.

- Да, - опять заговорил цирюльник, - Гукас начал строить большой амбар, камни из Кагзвана привез, мастера пригласил. Спрашиваю - что же ты нашего мастера забыл? А он и говорит: когда захочу строить баню для ослов, тогда и позову этого сумасброда Каро...

Глаза мастера налились гневом, и он закричал:

- Ах, растуды твою... Ну, что тут еще сказать, боже милостивый? Вай, Уста Каро, беда тебе, у кого еще такие гнустные враги? Погоди, Гукас, я тебе еще покажу, почем фунт лиха, погоди, не зря я зовусь Уста Каро, я в бане-то для ослов с тебя самого шкуру сдеру...

- Уста джан, Уста, - упрашивал цирюльник, - да что ты понапрасну кровь себе портишь? Пускай его лает себе сколько влезет, укусить-то он все равно не укусит. Успокойся, успокойся!

- Да спокойный я, спокойный, - совершенно невозмутимо ответил Уста.

И в самом деле, он совершенно спокойно начал доставать праздничную одежду. Гало добрил Чавуша и приготовился уходить. Уста со свойственной ему щедростью заплатил ему, и цирюльник несколько раз сказал спасибо и хромая, но быстро ушел с принадлежностями для бритья под мышкой.

Уста надел праздничное платье и только что начищенные до блеска туфли, повязал серебряный пояс. Достал из синего сундука золотистую шелковую косынку и положил в карман. Посмотрел на часы - десять - и степенным шагом направился к сельской площади, медленно дымя самокруткой в левом углу рта.

Он шел навестить кумушек.

Стоял обычный будний день. Проходили крестьяне, думая о своем; иной мурлыкал под нос песню, иной покрикивал на волов: “Го, го!”. Здоровались с Уста и шли своей дорогой.

Перед одним домом стригли овцу, перед другим - обрабатывали квасцами курдюк. И почти из каждого дома, из каждого ердика* струился вкусный запах свежевыпеченного хлеба.

______________________
* Ердик - отверстие в плоской крыше дома, служащее дымоходом и источником света.
______________________

В одном месте в тени сидели две женщины и беседовали, не обращая внимания на прохожих. Одна чесала шерсть, другая пряла.

- Ох, сестричка, никто-то горюшка моего не видит, тебе и невдомек, чего я только не натерпелась, пока сына не вырастила, с пальцев своих прямо-таки мясо объела.

- Пошли ему бог, он парень хороший, настоящий богатырь.

- Муж-покойник говаривал: когда сын вырастет, опорой мне будет... Эх, встал бы он да поглядел на него своими глазами.

Пряха что-то прошептала на ухо женщине, чесавшей шерсть, а потом добавила вслух:

- Я об этом только понаслышке знаю - верно ли это, Мако?

- Да будь она хоть луной и звездами, она все равно нам ни к чему.

Мастер прошел вперед. Взгляд его упал на выстроенный амбар Гаспаренца Манука. Над дверью на красном камне он ясно видел свое имя, которое сам и высек. Хотя он не умел читать и писать, но знал, что там написано: “Этот амбар Манука Гаспарянца построен руками мастера Уста Каро в 1901 году, село Ширак Нахичеванской губернии”.

Он приостановился и поправил папаху.

Навстречу шли два крестьянина. После приветствий Уста спросил:

- Нико, я слышал, что твой сын хворает, а как он теперь, дай бог ему здоровья?

- Слава богу, хорошо.

- Гайко, ты, говорят, пару буйволов купил - какие они?

- Малость ледащие, теперь откармливаю, посмотрим, как будет.

- Пошли тебе бог, - сказал Уста и пошел дальше.

Ненароком или по тайному велению сердца, но Уста вдруг представил себя сидящим у кумы Цовинар. Из всех кумушек больше всего по сердцу была ему именно она, беленькая, нежная Цовинар. И, как назло, из всех кумовьев именно ее мужа, Давида, он совсем не хотел видеть.

Давид был человек недоверчивый, хитрый. И, казалось, из всех кумовьев он один не доверял Уста.

Но Уста из приязни к Цовинар пренебрегал косыми взглядами кума и не переставал навещать их, только старался застать кумушку одну.

Сердце Уста охватило волнение: он колебался - зайти ему к Цовинар или нет? А вдруг этот сукин сын дома, как знать? Он оглянулся по сторонам - хотел удостовериться по какой-нибудь примете - и среди шумной ватаги детишек увидел своего крестника.

Двое ребят держали собаку, а двое других то пустят на нее кошку, то опять оттащат. Собака, ощерясь, зло рычала, а кошка выпустила когти и фыркала.

Другие дети - числом побольше - босые, запыленные, скакали верхом на палочках по земле и пеплу и кричали:

- Едем в Москву-Харьков!

- А мы - в Самсон-Трапизон!

- Смбло, ягненочек мой, поди-ка сюда, - позвал Уста. Его крестник Смбо, светловолосый малыш, подгоняя лошадку, вернулся из Самсона-Трапизона или из Москвы-Харькова и вместе с лошадкой попал в объятия крестного.

- Крестненький, крестненький, дай кишмиша! Уста вынул из кармана полгорсти кишмиша, высыпал в подол рубашонки крестника и, ласково трепля ему взлохмаченные и пыльные вихры, тихо спросил:

- Скажи-ка, малец, мать дома?

- Дома.

- Так, - довольно отозвался Уста. - А отец?

- И отец дома.

Уста что-то пробурчал себе под нос и повернулся на каблуках: “Дома, сукин сын!”

Подымаясь и спускаясь по крышам, он дошел до жилья Варданенца Тико. Кума Сандухт после Цовинар была самая большая его любимица. Уста взошел на веранду уверенно: они с Тико дружили, и никаких неприятностей при встрече не могло быть.

- Куманек Тико, кумушка Сандухт! - крикнул он. - Эгей, есть тут живая душа?

На его голос дверь отворилась, и на пороге показалась кумушка, молодуха с темными, искристыми глазами, в красно-зеленом платье и желтых чустах, с полуторагодовалым ребенком на руках.

- Ой, кум Уста Каро, да ты ли это? Добро пожаловать, а Тико как раз спрашивал, а где же кум, что-то давно его не видать.

Согласно старинному обычаю, молодые кумы в течение многих лет не должны разговаривать с кумовьями. Однако Уста считал, что закон этот теряет силу через год-другой после свадьбы или после двух-трех крестин. А к тем, что упорно молчали, он и ногой не ступал, пока не проходил срок.

- День добрый, кумушка Сандухт. Я в Багране побывал, там работы было по горло. А где кум? Где старшая кума?

- Кум твой на мельницу пошел, а свекровь у золовки, наверно, вместе за глиной отправятся.

Уста не выказал на лице удовлетворения и спокойно проговорил:

- Пришел справиться, как живете-можете.

- Добро пожаловать, это твой дом, заходи. А у нас, слава богу, все хорошо.

Она взяла кума за руку и повела внутрь. Уста окинул взглядом все углы тондырной* и сел на покрытую мешком ступу, в которой толкли соль.

______________________
* Тондырная - помещение, где пекут хлеб.
______________________

- Чем тебя попотчевать, куманек, какой тебе почет оказать? Может, яишенку сделать?

- Нет, кума, спасибо, я только что поел. Да и какой тут почет - я от вас столько почета видал, что всего и не упомнишь.

- Как хочешь. Тогда подержи-ка своего крестника, а я тебе водочки принесу.

Ребенок, подпрыгивая на руках Уста, потрогал ему усы, затем взял цепочку от часов и дернул. Уста вынул часы и поднес к уху крестника. Ребенок, полный невинного любопытства, удивленно раскрыл глаза и, затаив дыхание, слушал четкое тиканье.

Кумушка поднесла Уста наполненный до краев стакан.

- Кумушка... джан! - почти проглатывая слово “джан”, сказал Уста и взял стакан. - Вырос мой крестник, и каким же красавчиком стал! Лицом в Тико. А глаза очень красивые - так, скажу тебе, это твои глаза. Ну прямо точь-в-точь твои! - И, пристально взглянув в глаза кумушке, добавил: - Бог его храни, пускай счастливым растет.

И только хотел поднести стакан ко рту, как крестник двинул ручкой и вся водка пролилась на грудь атласного архалука Уста.

- Ой, ослепнуть бы мне, что этот негодник натворил! - зардевшись, воскликнула Сандухт. Ей было стыдно за ребенка, но в то же время забавно, и глаза ее смеялись.

- Да ничего страшного, кумушка, ну, что такое особенное случилось? - повторял Уста, а кумушка положила ребенка на пол, достала из-за пазухи платок и принялась вытирать ему мокрую грудь. При этом голова кумушки ласково задевала лицо мастера. Жаркое дыхание кумушки, похожее на сладкий пар от варящихся сушеных абрикосов и кишмиша, щекотало ноздри Уста.

Ему хотелось, чтобы кумушка вытирала ему грудь хоть до второго пришествия, потому что ласковое прикосновение ее нежных пальцев доходило ему до самого сердца.

Кума вытерла.

- А теперь, кум, давай, я тебе еще налью. Уста молча согласился.

- Будь здорова, живи с Тико счастливо, - сказал он, выпил, а затем достал из кармана косынку и протянул куме.

- Это тебе. По особому заказу, из Еревана привезли... Бери, бери, и слушать ничего не желаю!

Здесь Уста при всей своей правдивости приврал. Платок он собирался подарить Цовинар, но после неудачного похода к ней да еще из-за нежных пальцев Сандухт он мигом передумал.

Кумушка искоса осмотрела красивую косынку, и она очень пришлась ей по душе.

- Спасибо, кум Уста, только, право, зря ты, у меня от тебя и так столько подарков, что...

- Тебе моих обычаев не изменить! А ну-ка, повяжи, да посмотрим.

- Если уж тебе так хочется, то давай, повяжу, - с деланным равнодушием сказала Сандухт, сняла свою косынку и повязала новую, а затем достала из-за пазухи маленькое круглое зеркальце, обтянутое красной кожей, поправила волосы и, нежно улыбаясь глазами, сказала Уста:

- А ведь и вправду идет, а, кум? Уста пылко обнял кумушку.

- Ох, кумушка-джан, - сказал он, подчеркивая слово “джан”, - ты совсем писаная красавица, везет же куму Тико!

Вдруг Сандухт сняла косынку и протянула Уста:

- Возьми, кум, и принеси завтра, отдашь завтра при свекрови и муже.

- Это почему? - упавшим голосом спросил Уста.

- Чтобы они чего не подумали... Уста рассердился и повторил ее слова, передразнивая ее голос.

- А чего ты дразнишься?

И кума резко сказала:

- Я тебе дело говорю! Ты что, хочешь, чтобы обо мне говорили, сплетничали?

- Да чего ты сплетен боишься? - подбодрил ее Уста. - Сплетни - это так, холостой выстрел.

- Пускай кто как хочет, а я вот не хочу, чтобы про меня всякий языком молол, а то я сквозь землю провалюсь.

- Пусть лучше враг твой сквозь землю провалится! Кумушка, я так, к слову скажу: человек должен жить, как ему хочется, а кто лает, пусть лает.

Хотя Уста сам не верил сказанному и сам не любил сплетничать, а тем более быть предметом сплетен, все же он сказал то, что сказал.

А Сандухт будто и не слышала: подняла ребенка с пола и взяла на руки.

- Слушай, кумушка, ты никак тоже глаза подводишь? Очень уж черные у тебя сегодня ресницы.

- Мне все такое ни к чему, - гордо ответила кумушка.

- А ну-ка, подойди, дай погляжу, как следует, а то не верю, - и Уста поднялся со ступы и сделал шаг вперед.

Кума искоса посмотрела в глаза Уста и решительно сказала:

- Куманек, сейчас свекровь моя придет. Не забудь, завтра ждем тебя яичницу кушать, а то кум по тебе соскучился.

- Хорошо, коли не забуду, так приду, - недовольно сказал Уста и на прощание протянул кумушке руку, а она проводила полуобиженного, полупримиренного кума озорным, улыбчивым взглядом.

Шагая дальше, Уста ненароком представил себе

глаза кумы - блестящие, искристые. “Красивая она, приятная, счастлив, кто ее целует. Жаль, я мальца у них крестил, не то бы...” - он оборвал мысль и повернул к дому кума Маркара.

Перед домом Маркара собрались девушки и женщины. Возня, шум, говор, смех... Уста замедлил шаг, когда увидел, что собрались они вокруг чарчи* Какоса. Торговец из Кагзвана, малый с лицом, похожим на капусту, изъеденную гусенью, показывал им товары своей передвижной лавки. Тут были нитки, иголки, коробки для игл, наперстки, пуговицы, жевательная смола, белое и красное мыло, зеркальца, перстеньки с простыми разноцветными камнями и еще множество всякой всячины.

______________________
* Чарчи - странствующий торговец, коробейник.
______________________

- Ой, Какос, провалиться бы тебе сквозь землю, ты что - душу свою продаешь? Гребешок это или золото? Ух ты, какая красивая вышивка! Смотрите-ка на этого пройдоху - что за цену заломил!

Усталый осел Какоса, равнодушный к женскому гомону, от скуки терся шеей о дышло телеги, а его хозяин вдохновенно расхваливал свой товар, якобы привезенный из Стамбула, Тавриза и Тифлиса. В общем хоре Уста расслышал звонкий голос кумы Србуи. “Совсем голову потеряла, все на побрякушки просадит и одного яйца в курятнике не оставит, чтобы курице еще нестись”, - с улыбкой подумал Уста и двинулся дальше.

Двор кума Мушега был наполнен дымом, который валом валил из открытой двери тондырной. “Хлеб печет”, - невольно подумал Уста. Привязанная у двери коза выставила перед ним рога; он погладил ей мордочку и, кашляя от дыма, тихонько ступил на порог.

Кума, засучив рукава до локтей, одна-одинешенька раскатывала скалкой куски теста и кидала на стенки тондыра, а готовый лаваш расстеливала вокруг себя. От жара лицо ее раскраснелось, и обильный пот катился не только по всему ее лицу, но, блестя, оседал у нее и на волосах, и на кончиках ресниц. Видно было, что кумушка Вато вконец утомлена и очень недовольна работой в одиночку.

Однако Уста в дыму этого не разглядел, шутки ради тихо притворил дверь, и как раз, когда кума оперлась о край тондыра и наклонилась помешать в нем жар, Уста бесшумно, как кот, подбежал и схватил ее за голую руку.

Перепуганная кумушка рывком обернулась и, увидев Уста, рассердилась и сильно дернула его за усы.

- Будь ты неладен, кум. Чуть в тондыр меня не спихнул!

- И я...- он хотел сказать: “И я готов с тобой сгореть”, но прикусил язык и только добавил с улыбкой: - Чего ты испугалась? Я же шутил...

- Иди шути со своей кумушкой Цово. Уста растерялся и ничего не мог ответить. Он знал, что кумушки завидуют друг другу из-за него, особенно когда прослышат, что кому-то из них он сделал дорогой подарок или кого-то чаще навещает. “Но откуда этой чертовой бабе известно, что Цово мне больше всех по нраву? Ну и нюх же у этих баб!” - размышлял застигнутый врасплох Уста.

- То, что ты ищешь, ищи у кумушки Цово, - потирая глаза, съязвила Вато.

- Кумушка Вато, ну к чему такое говорить? Я на всех одинаково смотрю. Что ты грех на душу берешь?

- Смотри на здоровье, пусть глаза твои при тебе останутся, это мои от дыма ослепли... А чего ты дверь закрыл? Открой, сейчас же открой!

Раздосадованный Уста открыл дверь и остался у порога. На душе у него накипело и, сдерживая ярость, он нараспев сказал:

- Ты что, с левой ноги сегодня встала, что ли? Я тебя не понимаю.

- И не надо, не понимай, - ледяным голосом ответила кумушка, отбросила дымящийся хлеб, сломанный и почернелый оттого, что его забыли вынуть из тондыра, и добавила: - Есть у тебя кое-кто, что очень хорошо тебя понимает...

Уста взъярился и не дал ей договорить - сам выпалил единым духом:

- Ах, так? Очень хорошо! Ну, теперь ты хоть царя рожай, а крестить его не буду. Иди ищи подходящего кума, себе подстать...

И пошел прочь.

Кума пожалела о своей грубости и сладким голосом запела вслед Уста:

- Вай, да никак ты обиделся? Ой, да чтоб мне пусто было, да что я такого сказала, что ты обиделся, я же шутила... Ну, до чего ж ты обидчивый...

Уста не откликнулся. Вато позвала еще громче:

- Куманек джан, поди же сюда, поди, у меня сыр хороший, покушаешь со свежим лавашем... Уста не возвращался.

- Ну раз ты обиделся, то и я обиделась. Только братцу Пилосу гостинцев пошлю, а на твою долю не достанется.

А Уста уже был на улице. На свежем воздухе од вдохнул полной грудью и сказал себе: “Сегодня Вато не в духе: или с мужем поругалась или с кумой Цово повздорила и теперь на мне вымещает. Ну, ладно, забудем. Жаль Вато, доброе у нее сердце. А раскраснелась-то как, совсем, как ее имя* - роза, да и только!”

______________________
* Вато - уменьшительное от Вард, что значит “роза”.
______________________

И, неторопливо шагая, он перебрал в уме всех кумушек - к кому приятнее всего пойти? И решил навестить Эхнар, самую первую свою куму, жену Марджаненца Саро.

Войдя к ней во двор, он увидел, что она не одна, а с какой-то женщиной пахтает масло, а еще одна женщина безо всякого дела сидит на камне у стены, и все трое беседуют.

- Добрый день, кума, доброго здоровья вам, сестрички, как живете-можете? А кум-то дома?

- Добро пожаловать, кум, - ответила Эхнар, прекращая сбивать масло. - Кум твой на площади, сейчас придет, а ты покамест садись да отведай свежего масла.

Уста сел на бугорок, а кума достала большой кусок масла и положила на лаваш.

- Кушай на здоровье, кум Каро.

- Уста, говорят, вы в Багране знатно погуляли, муж мой сказывал, - начала разговор сидящая у стены женщина.

- Да так же, как и всегда, ничего такого не было, чтобы из села в село переносить, - равнодушно отвечал Уста, намазывая масло.

- Эх, и счастливчики же вы, мужики, ни в чем себе не отказываете. А у нас что - дети малые, писк да еще маслобойка, тондыр... - с завистью сказал другая женщина, поправляя платок на голове.

- Так уж бог положил, - сказал Уста, отправляя кусок в рот.

- Уста сбил меня своей ласковой речью, что бишь я хотела сказать? - продолжила прерванную беседу женщина, сидящая без дела.-Ах. да! Хотела я сказать, что все дело - в везении. Вот не взяли мы за нашего Авака дочь Мавракци Сако - а теперь поглядите, какая она стала: всем снохам сноха, дому украшенье и шьет она, и по канве вышивает - всего и не

перечтешь.

- Не стоил такой девушки этот слюнтяй Сого, - сказала другая.

- Ах, хорошо, что вспомнила: когда ходила в церковь, видела невестку Булика...

- Эту уродину, рожу эту ассирийскую?

- Ассирийскую! - смачно расхохотались они, хватаясь за полные груди, что колыхались, как масло в маслобойке.

- И до чего же она была расфуфырена, на голове платок, который, скажу вам, стоит рублей двадцать, коли не больше: брат поехал в Баку на заработки и прислал сестре подарок на пасху... Разные братья бывают! А я то, почитай, три года, как ногой в отчий дом не ступала, думаю, явятся ли братцы мои бесстыжие - мол, как ты, сестричка?.. А ты сама знаешь, какая я для них сестра была... После того, как маменька померла, про меня и не вспомнят, а уж невестки-то - ох, пропади они пропадом, пусть их бесятся да сами себя едят - жалеют они для меня хлеб моего отца... Да, о чем бишь я, не припомню...

- Да нет, об Аваке, - разом помогли ей обе женщины.

- Нет, нет, вспомнила: о платке. Ах, милые, у нас на селе такого платка и. не сыщешь: черный, что ласточкино крыло, а на нем красные узоры - этого на словах не рассказать, это видеть надо... У жены дяди моего была шаль, я помню ее, когда я еще в девушках была - вот бы вы подивились! Тоже дорогая была шаль: цвет кофейный, а узоры ярко-голубые...

Уста потихоньку жевал и внимательно слушал.

Кума перебила ту, что расхваливала шаль:

- Сын Енко обручиться хочет, заслали сватов к Сатеник, дочке Бадо. Отец и мать не согласны, а она заартачилась: хочу, говорит, за него, и все тут, вынь да положь - видать, приглянулись они друг другу...

- Да будь они неладны! Эта девка страсть какая упрямая, нравная, в какой дом ни попадет - все вверх дном перевернет, - прервала Эхнар другая женщина, сбивавшая масло. - В прошлом году ходили мы собирать жах*, так эта негодница все с парнями заигрывала, глазки им строила...

______________________
* Жах - съедобное растение.
______________________

- Ее мать Наргиз я хорошо знаю, - вмешалась женщина, сидящая без дела, - она дочь золовки моей тети, очень гулящая была, с пастухами ночи проводила, про нее у нас так пели:

Мельница мелет, мелет муку -
Больно помол у нее хорош!
Замуж, Наргиз, я тебя возьму,
Ежели даже с ребенком придешь.

Все опять громко и весело рассмеялись, рассмеялся и Уста.

- А теперь, подумать только, - подхватила Эхнар, - какой Наргиз настоящей, примерной хозяйкой стала - просто диву даешься.

- И понятно: перебесилась в девках, а теперь и остепениться пора, - вставила другая женщина, сбивавшая масло, а Эхнар не слушала ее и продолжала:

- Кабы не она, от их дома камня на камне бы не осталось, муж-то у нее глупый, хилый, прямо кляча какая-то.

- Ничего себе кляча! Это не кляча, а самый настоящий жеребец, да какой скрытный, двуличный - днем из церкви не вылазит, а ночью дома не сидит, по чужим домам шляется и уж находит, где попастись, - говорила женщина у стены, тоже в свою очередь нашедшая, что прибавить к их словам.

Уста и самому хотелось что-то вставить, но ему и слова молвить не давали.

- Милые, а вы не слыхали? Невестка Закарянцев бросила двух сирот да выскочила замуж за Хечаненца Матоса...

- Ой, можно ли идти замуж за Матоса, да еще после такого, как Манук...

- Не скажи. Чем со свекром и свекровью возиться, в тысячу раз лучше замужем быть.

- Да уж, верно сказано: пусть муж - дерьмо, лишь бы свое гумно.

Уста надоела болтовня. Он поднялся с места.

- Ну, счастливо оставаться, - сказал он. - У меня к куму было дело, пойду разыщу его.

- Ой, как ты скоро! - забеспокоилась Эхнар. - Мы тут заболтались, а про тебя и забыли! Ты погоди малость, он сейчас придет.

- Нет, кумушка, пора, уже полдень, - отвечал Уста, глядя на часы, - не могу больше тут оставаться, пойду на площадь. Если кум будет там - хорошо, а нет - пойду домой, ко мне один человек должен зайти...

И, закуривая, ушел.

- Ай да бабы, слова друг другу сказать не дадут, - тихонько посмеиваясь, говорил себе Уста, - и каждая о своем, и все разом, одна другой не отвечает, одна другую не слушает... Видно, бабе не нужно, чтоб ее слушали, лишь бы самой поговорить. Уши женщине даны для сережек, а не для того, чтобы слушать. А речь женщины длинней ее пряжи.

Недоволен был Уста нынешним походом. Почему? Чего он ждал? Он и сам не ведал, но был недоволен. И, прервав намеченные посещения, шел по улицам в надежде наткнуться на кого-нибудь и приятно провести время. А село опустело: был будний день, день труда и дела, день жизни и смерти.

Шел он, думал о подозрительных словах Сандухт, и голос ее все еще звучал у него в ушах: “Ты что, хочешь, чтобы обо мне говорили, сплетничали?”

Что за вздор! О ком это должны сплетничать, почему? В каком бы селе он ни работал, он имел обыкновение в свободное время навещать своих кумушек.

Та ему водочки поднесет, другая хлебом попотчует: он любил вести приятную беседу, узнавать и рассказывать новости, шутить, смеяться и смешить. С одной кумой он расстанется мирно, с другой - поссорившись, но опять пойдет и к той, и к другой, да непременно с подарками, и опять будет желанным гостем, когда арису* приготовят, и опять отведает свою долю сливок и мацуна, масла и гаты**.

______________________
* Ариса - каша из пшеничных зерен с курятиной.
** Гата - круглая сладкая слоеная лепешка.

______________________

В кумовстве дурного нет. И все же Уста как-то прослышал, что о нем сплетничают. Сперва он этим пренебрег, но слухи, что пускали о нем недобрые люди, то и дело доходили до него разными путями.

Он поразился и разгневался на этих безымянных клеветников. Кто они, чего им от него надо? Начал он распутывать веревочку и дошел-таки до сути: это была работа Гукаса-аги и его приспешников: Гукас этому делу голова, а они - глотка.

Уста дорожил честью своих кумушек и, не желая поднимать шума, сказал одному общему знакомому такие наставительные и грозные слова: “Поди скажи этому негоднику, пусть лучше заткнется, стыдно ему, а не то я ему жирную глотку так своим хончаном* сдавлю, что у него глаза на лоб полезут”.

______________________
* Хончан - тесемка от шаровар.
______________________

Пригрозил Уста и успокоился, хотя и знал доподлинно, что люди Гукаса шепчут по углам всякий вздор, желая, чтобы эта напраслина дошла до Уста, но вслух ничего не говорили, боясь драк и ругани.

Уста уже было наплевать на них, но Чавуш, который понимал душу мастера, ибо Уста был с ним откровенен до конца, никак не мог примириться с этими злобными намеками, и однажды с пеной у рта набросился на людей Гукаса: “Ах вы такие-этакие, в злом удальцы, в добром глупцы! Верно сказано, что хороший человек хорошо судит о людях, а плохой - плохо: какое у него сердце, такие и глаза. Так чего ж вы пялите на других свои буркалы? Мой Уста - святой человек, так что ж вы зря грех на душу берете?”

А те, что злословили, валили с больной головы на здоровую: “Что делать, все так говорят. На чужой роток не накинешь платок. Мы-то при чем, продаем за что купили”.

Чавуш разгневался и сказал им: “Понятно, кто вас на это дело настрочил, так знайте же меру, и чтоб я вашего лая не слышал...”

Назревало побоище, но люди Гукаса отступили, потому что сил у них было маловато, а за спиной Уста стояло большинство жителей села.

Люди Гукаса, скрежетали зубами и говорили друг другу: “Да кто такие эти голодранцы? Пришли и клеплют на нас, глумятся! Пусть именитые люди нашего села голову себе землей посыплют, что они такое допустили...”

А между тем Уста советовал другу успокоиться:

“Чавуш джан,- говорил он, - пусть болтают, стало быть, вкусное наше мясо, раз они его жуют. И потом, так уж повелось на свете: если отрежешь себе уши, чтоб ничего не слышать, да пойдешь на площадь, то, будь ты даже невинен, как дитя, то именно от тех, кто тебя знает, услышишь о себе такие гадости, что можно подумать, будто это враги твои заклятые говорят. И это знакомые твои, друзья. Чего же тогда от врагов ожидать?

Однако истинные враги - Гукас со своими приспешниками - не беря греха на душу, и по сей день не могли привести чего-либо, непреложно порочащего отношения Уста с кумушками, и, сколько лет ни старались они, все было понапрасну, потому что никакие лазутчики не в силах были вынудить Уста хоть единым словом проговориться, даже когда тот бывал сильно пьян, а ведь Уста по природе своей не был скрытным человеком и любил все выбалтывать. Если бы в самом деле что-нибудь нехорошее было, то по всем селам узнали бы все как есть, досконально.

Так что, хотя все это и было лишь ехидными догадками, пускали их опять-таки люди Гукаса. Как велел Гукас, они шептали по углам всякую грязь и напраслину, желая, чтобы сплетни дошли до кумовьев, но открыто говорить не решались во избежание ругани и Драк.

А кумовьям все это в одно ухо влетало, а из другого вылетало. Они хорошо знали, что кроме Гукаса-аги были у них и свои недруги, которые гадили им сплетнями об их женах. Кто бы ни был им кумом - болтали бы то же самое, Уста тут не при чем. Так уж ведется на свете.

“Сердце Уста, - говорили кумовья, - чистое, сердце у него, что у дитяти малого, только порой говорит он лишнее. Уста - чистый человек, у него душа нараспашку, не то, что у некоторых прочих”.

И кумушки, которые уважали и любили Уста как человека, превосходившего их мужей, человека даровитого и острого на язык, заступались за него: “Что у кума Уста на сердце, то и на языке. Уста - бобыль, жены у него нет, детей нет; одно у него утешение - мы да крестники. Пускай ходит, а кто будет говорить что-нибудь плохое, пусть тому повылазит”.

И Уста с открытой душой смотрел на кумушек, потому что ни разу не погрешил против святого закона их отношений. Он был человек богобоязненный, истово верующий. Крестя младенцев, он совершал священный обряд, и силой этого священного обряда совсем чужие для него люди становились ему братьями и сестрами.

Пусть хоть весь мир сойдется судить его - и то ничего дурного не сыщет! Ну, а на самом-то деле, а в душе-то у него? Сердце-то его... Эх, сердце человеческое - это дело другое... И доброе, человечное сердце Уста, наперекор его благородной воле, порою мутилось, от потаенных, запретных помышлений.

Что-то сильнее него, сильнее воли его тогда просыпается в нем, когда кто-нибудь из кумушек с улыбающимися глазами подносит ему водки - загорается в нем невольное желание; когда держась за руки с кумушками, они вместе пляшут, сердце его вдруг затрясется, как груди пляшущих кумушек, и они...

Что делать? Сердце - что сбросивший узду конь сатаны, ноги ему обломать надо, чтобы не понес он тебя, куда не следует, да не разбил бы о камни. И, обломав ноги коню сатаны, Уста спокойно, с чистой совестью шагал от одной кумы к другой, а от них - к новым кумушкам, и число их все росло да росло.

Где им было найти более щедрого, более редкостного кума? Как лакомый кусочек, вырывали они друг у друга из рук несравненного, высокочтимого кума Уста Каро.

Дополнительная информация:

Источник: karabakh.narod.ru

См. также:

Биография Аветика Исаакяна.

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice