Закарий Канакерци

ХРОНИКА

---

Содержание   Том I   Том II   Том III

---

ТОМ II

/115а/ Глава I
ПРЕДНАПИСАНИЕ

В написанном до сих пор повествовании о персидских царях, называемых Ш[ей]х-оглы, начиная с царя Джаханшаха в 878 (1429) году и до царя шаха Сефи в 1083 (1634) году, я передал тебе как ложь, так и истину – все, что поведала мне молва. Отныне в назидание потомству я буду писать сжато только о том, что видел своими глазами или слышал в настоящее время своими ушами от совершенных людей, о том, как пришел царь османов Мурад в Айрарат и взял город Ереван; затем о том, как пришел царь персидский Сефи и взял назад тот же город Ереван. /115б/ Упомяну также о наших страданиях, которые мы претерпели, дабы вы, уразумев их, остереглись и, видя ваши [собственные страдания], были милосердны к нам.
Будьте в добром здравии.

Глава II
О ТАНУТЕРЕ АМИРДЖАНЕ

Был [в Канакере] некий муж по имени Амирджан, муж гордый и заносчивый, кичливый и насмешливый, ибо, кого бы ни ставили танутером села Канакер, он издевался и поднимал его на смех, говоря: «Он грабитель и разоритель села». Поэтому собрались все сельчане и говорят: «Давайте поставим его танутером; быть может, обуздаем его гордость». Так и поступили и поставили его /116а/ танутером Канакера. А некоего Мкртича, мужа ловкого и краснобая, знатока персидского языка, знавшего наизусть Псалтырь, назначили его писарем, чтобы вся торговля на селе проходила через руки Мкртича, все записывал он и ничто бы не пропало. Так пробыли в согласии танутер Амирджан и писарь Мкртич три года, и, что бы ни продавалось, Мкртич записывал год и число месяца.
Случилось однажды, что собрались знатные люди села и завели разговор о своей выгоде. Мкртич также сказал кое-что полезное для дела. А танутер по гордости сердца /116б/ своего и заносчивости характера рассердился на Мкртича и говорит: «Кто дал тебе позволение говорить на людях?» Отвечает Мкртич: «Что плохого в сказанном мною, что ты рассердился?» Амирджан замахнулся на него дубиной и обругал его жену, назвав ее распутницей. Мкртич ничего не ответил, но молча поднялся и вышел. С ним вместе вышли и многие.
Отправился Мкртич к деверю своей свояченицы, которого звали Агам, мужу почтенному и миротворцу, и пожаловался ему, что назвали его жену распутницей. Но Агам посоветовал ему потерпеть два дня, «ибо он раскается и позовет тебя».
Терпел он три дня, но /117а/ Амирджан не позвал его и не заговорил с ним миролюбиво, а послал он к нему кое-кого с гневом и угрозами, требуя: «Пришли мне торговые записи». Мкртич с презрением вернул их, говоря: «Я вел записи не по его приказанию, по велению старейшин села». Сказал это Мкртич и отправился к Агаму. И сказал ему Агам: «Теперь уже твое дело, поступай как знаешь».
Пошел Мкртич к своим единомышленникам-старейшинам, а было их трое: одного звали Барсег, по прозвищу «Бисцнох», второго – Саргис, по прозвищу «Моцак», а третьего – Газар, по прозвищу «Паландуз». Сговорились они с другими /117б/ старейшинами, собрались в одном месте, позвали танутера и говорят ему: «Мы собрались из-за тебя, дай нам отчет в своем танутерстве». Но он молчал и не вымолвил ни слова. Тогда сказали Мкртичу: «Прочти ваши торговые записи». И зачитал он все, что прошло через руки танутера, вплоть до последнего яйца, которое также было записано. И начислили на него 340 туманов, соответствовавших налогу за три года, за которые потребовали [с него] отчета. Тогда Амирджан, движимый бесом, стал ругать их и говорить: «Кто вы такие, чтобы я по вашему, собаки, приказанию отчитывался? Подите приведите ханского пристава, дабы отчитался я перед ним». /118а/ А затем обернулся к Мкртичу и долго ругал его, говоря: «Эти 340 туманов, что дал ты мне, цена твоей жены Вард».
Обозлились тогда сельчане и отправили Мкртича к хану. А он отправился к хану и сам поговорил с ним, ибо хан давно его знал из-за умения говорить по-персидски. И взял Мкртич с собой одного пристава, коренного перса по имени Гулназар, не знавшего турецкого языка. Последний получил от хана наказ: потребовать отчет у танутера и, если что-нибудь останется за ним, повесить, избить его дубиной /118б/ и полученную [сумму] отдать сельчанам. Прибыв [в село], Гулназар вызвал танутера для суда на площадь и сказал: «Дай отчет о 340 туманах». И все, что он (танутер) сказал, они, удовлетворенные, приняли. Но осталось 60 туманов, и он не мог вспомнить, что сделал с ними. «Отдай же эти 60 туманов», – говорит Гулназар. Он ничего не отвечал. Тогда, принеся колодку, одели ее на шею Амирджану и, подвесив его к высокой стене, принялись избивать с обеих сторон, приговаривая: «Отдай 60 туманов».
И обратились родственники его с мольбами к сельчанам, дабы они простили ему часть [долга], и те простили 30 туманов, но требовали остальные 30 туманов и, вновь повесив его, принялись жестоко избивать. /119а/ Обессилев, он сказал: «Есть у меня четыре сына и красивая дочь. Пусть хан возьмет их и отпустит меня». Спустил его Гулназар с виселицы и передал под охрану брата его, иерея Аракела, говоря: «Охраняй его, пока я схожу к хану, чтобы не убежал он».
Придя к хану, передал он слова Амирджана. Но хан, разгневавшись, сказал: «Разве он израсходовал мои деньги, чтобы я брал его сыновей и дочь? Пусть отдаст [деньги] канакерцам и освободится, а ты поступай так, как я сказал».
Вернувшись [в Канакер], вновь Гулназар повесил, его. И вот погляди на его мучения: били его по ногам до тех пор, пока [не] выпали все десять ногтей, а опухоль поднялась выше колен. И избивали его так жестоко шесть дней. /119б/ А было это на четвертой неделе Пятидесятницы пасхи. В полдень седьмого дня его наказания закрыла туча солнце, померкло все на земле и стало [темно], как ночью. Загромыхал и загрохотал гром, [засверкали] зарницы и молнии, пошел дождь и крупный град величиной с куриное яйцо. И все, кто были там, удрали. Остался Амирджан на виселице под градом. И вот пришла некая женщина по имени Хансолтан, двоюродная сестра (со стороны отца) Мкртича, развязала веревки на его ногах, поставила перед ним башмаки и сказала: «Давай удирай». Добрался он до места водораздела, что зовется Крунк, и встретился там с неким мужем по имени Аракел, который разбил его колодку. Бежал Амирджан со всех ног до Агстева и так спасся.

/120а/ Глава III
О ПРИХОДЕ ЦАРЯ МУРАДА В ЕРЕВАН

Рассказ об Амирджане мы поместили вначале, ибо он был причиной прихода хондкара в Ереван. В 1083 (1634) году прибыли из страны греков купцы и сказали хану: «Османы собрали войска; одни говорят, идем в Багдад, другие – на Ереван, а иные – на Львов. Но истину мы не узнали».
Сказал хан вельможам: «Разыщите человека, чтобы послать его лазутчиком в страну османов». Они ответили: «Танутер Амирджан очень хорошо знает эту страну». И повелел хан канакерцам /120б/ отправиться и привести его. А они послали ему письмо, привезли его и отвели к хану. Дал ему хан [денег] на дорожные расходы, коня и сказал: «Отправляйся в Стамбул, узнай, куда намеревается идти хондкар, и доставь нам известие».
Выйдя от хана, пустился Амирджан в путь. Но Мурад-бек тайком от хана перехватил его и отвез в свою ставку. Дал он [ему] четыре запечатанных письма, из которых одно было написано на имя хондкара, другое – везиру, третье – казиаскеру, четвертое – великому эфенди. И написал он в них: «Слышал я, что двинулись вы и намереваетесь отправиться на войну. Ни в какое другое место не идите, /121а/ но приходите в Ереван, ибо находится он в моих руках. Как только прибудете вы сюда, в тот же день сдам Ереван в ваши руки».
Выехал Амирджан из Еревана в начале декабря, а в Византию вступил 21 марта, в день, когда собрались османы идти на Львов. Как только отдал он письмо, тотчас повелели глашатаям громогласно возвестить повсюду: «Всякий, кто услышит наш голос, пусть приготовится идти через три дня в Ереван».
Так, согласно строгому указу, приготовились они, вышли 29 марта из Константинополя, а 6 августа достигли земли Араратской, а с ними и Амирджан. /121б/ И, когда они оказались в области Ширак, сказал Амирджан: «Я отправляюсь вперед, дабы доставить хану весть о вашем прибытии». Вступив в крепость, отправился он к хану; хан велел дать ему вина, а затем спросил: «Что имеешь сообщить?» И сказал он сперва: «Привел я хондкара в Ширак». «Мы отправили тебя, чтобы ты привез нам весть, – сказал Мурад-бек, – а ты пошел и привел хондкара?» Говорит Амирджан: «Не я привел, но твои четыре письма привели». «Что это за письма были?» – спросил хан. И рассказал Амирджан все по порядку. Тогда разгневанный хан ударил Мурад-бека ногой по голове и сказал: /122а/ «О черный ишак, я не знал, что твоя собачья натура творила зло». Сказав это, он ушел. А Мурад-бек сам убил Амирджана и бросил его в помойную яму.
Спустя три дня прибыл хондкар, осадил крепость, а через девять дней овладел крепостью. И сказал он персам: «Кто любит нас, может остаться здесь, а кто не хочет оставаться, может идти куда пожелает». Шесть персов вышли [из крепости], чтобы пойти в Гянджу. Дошли они до канакерских полей, до места, что зовется Аванапос, и увидели сделавших там привал османских воинов. Напали они на них, убили и захватили их имущество. Пока царь узнал об этом и послал против них силы, они /122б/ поспешно бежали в направлении Гянджи.
Хондкар же, оставив в Ереване мужа сестры своей Муртуза-пашу с пятнадцатью тысячами солдат, сам отправился в Тавриз, и получил он [там] письмо от матери: «Захватили, мол, латиняне престол твой».
[Тогда], выступив из Тавриза, он отправился через Ван в Константинополь.

Глава IV
О ТОМ, КАК УБИЛИ МУРАД-БЕКА

Взяв крепость, призвал хондкар Тахмасп-Кули и назвал его Юсуф-пашой, а Мурад-бека – Мурад-пашой и послал их в Стамбул до своего отъезда. И отбыли они со всей своей свитой, слугами и служанками. Вместе с ними поехали /123а/ и Масум-бек, и Аслан-ага, и иные простые [люди]. Когда достигли они пределов османских, стали выходить [из домов] люди земли той, дабы поглядеть на них, а иные высмеивали и ругали их, давая им прозвища, издевались над ними. Все эти оскорбления Тахмасп-Кули принимал на свой счет. Вспоминая былое величие и [сравнивая его] с насмешками, которые видел и слышал, вздыхал он и всхлипывал, но ничего не мог поделать и молчал. Двигаясь так, они достигли постоялого двора, который называли Алача-хан, и сделали там привал. И никто не присоединился к Мурад-беку, ни брат его Аслан-ага и никто /123б/другой, но все разделяли трапезу и чувства Тахмасп-Кули. А Мурад-бек уединился со своими слугами и сидел в своем шатре.
Однажды отправил хан к нему Аслан-агу, сказав: «Позови сюда этого черного ишака, твоего брата, ибо имею нечто сказать ему». Пошел к нему Аслан-ага и говорит: «Зовет тебя хан». «Разве я слуга ему, – говорит Мурад-бек, – чтобы шел к нему? Он паша, я тоже паша». И не пошел. Вернувшись, рассказал Аслан все хану. Говорит хан: «Пойди, снова позови его». Снова отправился он его звать. /124а/ А тот рассердился и говорит: «Почему зовет меня сопляк? Мне нечего ему сказать, чтобы я шел к нему. Если же он имеет что сказать, пусть придет ко мне». Вернувшись, рассказал [Аслан] все хану. Говорит хан Аслан-аге: «Опояшись саблей и иди со мной. Что скажу, то и сделаешь». И пошли они в шатер Мурад-бека. Гордость и упрямство [Мурад-бека] погубили его, ибо, увидев хана, не поднялся он [ему навстречу], но в пустой надежде остался сидеть. «О черный ишак, – сказал ему хан, – ты привел османов против меня, ты разорил страну мою, ты сдал им крепость, из-за тебя полонен я и страна езидов. И вот слышу я, как одни /124б/ говорят мне – перс, другие – неверный, третьи – неправедный, а иные – еретик. И все это свалилось мне на голову из-за тебя, собака. А теперь стал ты таким важным, что называешь меня сопляком?»
«Войди к этой собаке, – сказал он Аслан-аге, – и изруби его саблей на мелкие куски». Так погиб он (Мурад-бек) во славу сатаны. Похоронили его там и поставили над ним грубый памятник из нетесаного камня.
Рассказали об этом хондкару сопровождающие их. А хондкар сказал: «Хан хорошо поступил, что убил своего слугу». /125а/ И отправился хан в Стамбул. Царь вызвал его [к себе] и говорит: «Вот эта страна пред тобой, построй себе жилище, поселись там, где пожелает твое сердце». Уехал хан в область Халкедона, в город Ускюдар, там построил себе жилище в персидском стиле и прожил там до дня смерти. О смерти же его расскажем в свое время.

Глава V
О ТОМ, КАК ОГРАБИЛИ КАРБИЙЦЕВ

Когда хан Тахмасп-Кули узнал, что османы вскоре вступят в нашу страну Араратскую, он повелел всем [жителям] Ереванской области рассеяться и бежать кто куда хочет, чтобы османы, придя, увидели [страну] опустошенной. /125б/ И не дал он им сопровождающих, но сказал: «Пусть каждый по своей воле идет куда пожелает».
И, покинув свое местожительство, рассеялись они; одни [ушли] в Грузию, иные же в Алванк, в Закам, в Гянджу, в Хачен, в Варанда – кто куда смог. Карбийцы же, все вместе на масленице в субботу, в день Преображения, пустились в путь и направились к стране Каштаг. Достигли они села Хочес, где в черных палатках жило много курдских семей. Когда увидели они карбийцев, сказали: «Это беженцы, давайте перебьем их и захватим /126а/ их имущество». Карбийцы же догадались о намерении курдов, взялись за оружие и приготовились к битве. Бросились курды на карбийцев со страшной силой и убили пять мужей: тер Мхитара, Татлу-баба, Давида, Гилара и Айваза. Хотя карбийцы также убили некоторых из них, однако были побеждены, ибо курды отдыхали и не трудились, а эти были утомлены и не подготовлены. Ограбили их [курды], раздели их женщин и довели их до крайней нищеты. Взяли в полон и трех их юношей. /126б/ И так как сельчане (хочесцы) помогали курдам, боясь, как бы они и их не ограбили, то так и остались карбийцы там нагими и обобранными, [в бессилии] взирая на совершенное.
Был некий муж из Карби, которого звали Жантенц-мирза: находился он в эти дни в Тавризе по торговым делам и, услышав, что ограбили его село, весьма опечалился. Узнав о том, что шах собрался идти на Ереван, он написал жалобу на курдов. А содержание ее таково: «Прах ног шахских несчастные крестьяне Карби уведомляют о следующем: /127а/ узнав, что османы идут на нашу землю, мы, привыкшие к кызылбашам, бежали всем селом, ибо не можем быть слугами османов, и пришли мы в пределы твоей державы, дабы жить у ног твоих. Достигли мы села Хочес; курды, прибывшие туда, ограбили нас и многих из нас убили; женщин, раздев, опозорили, детей наших полонили и все наше добро похитили. Оставшиеся женщины и дети наши наги и несчастны. Никого не имеем, кто бы помог нам, кроме Бога и тебя, дабы твоя держава /127б/ пригрела нас, кои покорные рабы твои и прах ног шахских. Будь здоров!»
Взял эту бумагу мирза и отправился к шаху. И споспешествовало [им] милосердие Божие, ибо прочел шах жалобу и, постигнув истину, отправил против курдов большое войско. И наказал он [войску]: «Не жалейте их. За отобранного у армян козленка пусть заберут верблюда, вместо курицы заставьте отдать лошадь, за каждого убитого [пусть] взыщут десять туманов, за опозоренных женщин пусть обесчестят /128а/ их женщин. Все, что наказал я вам, исполните без упущений».
Шах дал столь жестокий наказ, дабы опозорить племя их, ибо курды были османского вероисповедания. Получив сей наказ, военачальники отправились сперва к карбийцам. А те, придя, пали к ногам военачальников, причитали и вопили, /129а/ показывая наготу свою. Военачальники же записали весь ущерб, причиненный этим христианам, а затем отправились к курдам.
Теперь же смотрите и слушайте, ибо не было зла, которого не причинили бы курды карбийцам и взамен которого не получили бы они от военачальников сторицей. Схватили они всех мужчин курдских, связали им сзади руки и стали безжалостно избивать, женщин их обесчестили, а имущество и добро захватили и разграбили, лишив их всего. /129б/ Затем позвали карбийцев, разделили между ними имущество курдов и возвратили пленных детей. Но деньги за кровь убитых забрали себе, а нескольких взятых в плен красивых девушек-курдянок отвезли шаху. Таков был конец этого дела. И оставались там карбийцы до тех пор, пока шах не взял Ереван, а там вернулись и поселились в селе своем Карби.

Глава VI
О ПОХОДЕ ШАХА НА ЕРЕВАН

Когда наступил 1085 (1636) год нашего летосчисления, собрал /130а/ царь персидский шах Сефи войско в сто тысяч человек, а также ремесленников и купцов еще более, чем ратных людей, и, выступив с ними, двинулся на Ереван. И в среду поста Святого Акопа осадили они крепость и простояли под нею три месяца. И милостию Господа не выпало за это время ни одной снежинки, отовсюду поступала снедь и все необходимое войску. Поэтому ни о чем они не заботились и спокойно сидели.
Когда услышал царь турецкий султан Мурад, что война затянулась и не взяли [персы] крепость, /130б/ отправил он в подмогу крепости некоего пашу по имени Кор-Хазнадар с многочисленным войском. Когда достиг он Арзрума, начался неожиданно столь сильный снегопад, что войско османов не смогло продвигаться [вперед]. И приказал Кор-Хазнадар вывести [людей] на сухра, то есть барщину, дабы расчистили они снег и открыли войску дорогу. Но все, что они расчищали днем, за ночь вновь засыпало [снегом]. Много помучались, а пользы никакой от того не было. Сказал [тогда] Кор-Хазнадар: «Бог помогает кызылбашам, и не в силах человека противиться ему». И прекратили работу. И на третью неделю великого поста овладели /131а/ персы крепостью, ибо Муртуза-паша, начальник крепости, увидев, что не может противостоять персам, принял смертельный яд и умер, а те, кто были в крепости, сдали ее, и стали господствовать над крепостью персы. Повелел шах османам идти, куда они пожелают. Взяли они труп Муртуза-паши и пустились в путь. Когда прошли они полдневный путь, вероломные персы отправились вслед за ними, перебили и разграбили их имущество. Оставшиеся в живых взяли труп Муртузы и бежали в Арзрум. /131б/ Отдав страну Ереванскую [в управление] Кялбали-хану, шах отправился в Исфахан, забрав Шхичан-пашу, Маймун-пашу и Ибрагим-пашу. Отправил он пашей в крепость Ануш, которую они называют Кахкаха-кала. Там они остались, там и умерли.

Глава VII
ПОВЕСТВОВАНИЕ О ДОМЕ ИДОЛОПОКЛОННИКА

Будучи еще в Ереване, шах отдал приказ разрушить крепость Маку и переселить жителей села в область Котайк в Арарате, устроив их на жительство в селе Гамрез. И так и поступили. Некий муж, добродетельный и скромный христианин по имени Киракос из того же села Маку, прибыл со своими двумя сыновьями, Ованнесом и Сафаром, в Канакер, сдружился /132а/ с семьей отца моего и стал жить у нас. Иногда уходил он по торговым делам и [вновь] возвращался. И был он красноречив и очень умен. Как-то собрались у нас мужчины села и говорили о недостатке хлеба. И рассказал Киракос одну историю: «Случилось однажды, что было мало хлеба в селе нашем Маку. И во всей нашей области нельзя было найти пшеницы. Сказали нам, что в области Хоя изобилие пшеницы. Собралось нас четверо мужчин с вьючными животными и деньгами и отправились в одно село. Спросили мы там пшеницу, и сказали нам, что пшеница имеется в таком-то доме. /132б/ Разыскали мы дом и поздоровались [с хозяевами], но они не ответили на наше приветствие. Спросили мы [тогда] у хозяина дома: «Имеете ли вы пшеницу на продажу?» «Имеем», – ответил мужчина. «Дай на деньги пшеницу», – сказали мы и дали ему деньги. Он взял деньги, наполнил наши мешки пшеницей и сам завязал их. А затем положил перед нами хлеб. И сказали мы: «Благословите Господа [Бога]». А мужчина страшно разгневался и убрал хлеб, говоря: «Кого хотите вы благословить? Того, кто никому ничего хорошего не делает?» Высыпал он пшеницу /133а/ обратно, отдал нам наши мешки и деньги и говорит: «Вставайте и убирайтесь от моего порога». Подумали мы, что [здесь] все сельчане такие, и молчком ушли. Через некоторое время опять не стало пшеницы, и стали мы страдать от голода. И сказали мы тогда: «Давайте опять пойдем в то село, к тому мужу, но не поздороваемся [с ним]. И если даст хлеб, молча съедим его, не поминая имени Божьего, возьмем пшеницу и вернемся». Один из прежних моих товарищей, двое других и я собрались, и отправились в село. Посмотрели мы на дом мужа [того], и вот [вместо дома того] большая расселина страшной глубины и ширины. И поразились мы: /133б/ что же это такое? Спросили мы тогда у одной женщины: «О мать! Был в этом селе некий богатый человек, который продавал пшеницу. Где дом его?» А она показала рукой на расселину, говоря: «Вот его дом». И спросили мы о причине этого. Отвечала женщина: «Не поклонялся он нашему Богу, но имел своего бога из меди и ему поклонялся. И умножилось все его имущество, движимое и недвижимое. И [так как] платил он много налогов правителю, никто ничего не мог ему сказать. Ни с кем он не говорил, не бывал на людях, не торговал с нами, никому не давал милостыню и хулил нас и нашего Бога. Поэтому рассердился /134а/ наш Бог на его бога. Случилось однажды ночью легкое землетрясение, не причинившее никому никакого вреда, не пропало ни одной курицы. А наутро увидели мы, что провалился дом его и не осталось у него ни животных, ни даже курицы единой».
Услышав это, воздали мы славу Богу правосудному, говоря: «Ты праведен в приговоре твоем и чист в суде твоем» (Псалт., 60, 6).

Глава VIII
О НАСИЛЬСТВЕННОЙ СМЕРТИ ШЕЙХ-ИСЛАМА

Как сказали мы выше, заставил епископ Микаел Канакерци одеть на шейх-ислама колодку и лишить его прав шейхства. И так он жил отрешенным [от должности].
Случилось, что пришел хондкар и взял Ереван. Приказал он персидским воинам идти кто куда хочет. /134б/ Но сей шейх Махмет не ушел с персидским войском, но остался тут и, отправившись к начальникам османов, получил от них права шейхства. И когда шах взял Ереван и поставил там правителем Кялбали-хана, шейх Махмет ведал шейхством.
Случилось, что между двумя мусульманами началась тяжба, и отправились они к шейху судиться. А шейх у каждого в отдельности взял взятку и вынес несправедливое решение. Тогда объединились оба мусульманина, собрали вокруг себя много персов, отправились к нему, побили его камнями и дубинками и убили. /135а/ А родственники шейха обратились с жалобой к хану. Хотел хан наказать их, но они сказали: «Он был суннит, молился за Омара и Османа, потому и убили его». Простил им хан и ничего не сделал. Так сгинул он со света.

Глава IX
О ТОМ, КАК ВЗЯЛИ МАГАСАБЕРД

Греческий царь Морик, по происхождению армянин из села Ошакан Араратской области, [волею] счастливого случая процарствовал в Константинополе 42 года. Отправил он в родную страну свою, в Армению, некоего мужа, армянина, по имени Магас, дабы построил он /135б/ на армянской земле город своего имени.
Приехал он и разыскал в Ширакской области, близ города Ани, к югу [от него], на реке Ахурян, ровное место между двух гор, которое с трех сторон было окружено высоким скалистым обрывом, а с западной стороны имело несколько более отлогий скат. Понравилось ему место и, окружив его стеной и повесив в ней ворота, назвал его Магасаберд. И до тех пор пока власть в стране находилась в руках христиан, владели они и Магасабердом. Когда же страна попала в руки персов, овладели они Магасабердом [и владеют им] вплоть до наших дней.
/136а/ В наше время некий мусульманин, по вероисповеданию суннит, прикинувшись красноголовым, облачился в шкуру и назвал себя правоверным, то есть авдалом, или дервишем. Иногда уходил он в Карби, а иногда возвращался в Магасаберд. И так, то уходя, то возвращаясь, познакомился он с султаном Магасаберда и выказал такую верность, что доверили ему даже ключи от крепости.
Случилось как-то, что султан, по происхождению из племени богчалу, отправился в Ереван и в крепости оставил сына своего. Остался в крепости и дервиш. Отправил он однажды послание паше Карса, сообщив ему: «В такую-то ночь приходите /136б/ к воротам крепости, и я сдам ее вам». Как услышали это османы, обрадовались. Собралось их человек двести, вооружились они и в условленную ночь помчались на быстроногих конях ко входу в ущелье. Спешившись, привязали они там коней, а сами пешком бесшумно подошли к воротам крепости. А проклятый авдал стоял на стене и высматривал. И так как ключи от крепости находились в его руках, то, увидев османскую рать, открыл он ворота и впустил их внутрь. Схватили они сына султана и полонили всех, кто был с ним. Жена же султана, увидев, что взяли они крепость, закрыла /137а/ лицо свое покрывалом и, бросившись с высоких скал вниз, умерла. Так попал город в руки османов и [остается у них] по сей день.
Узнав об этом, хан Еревана схватил султана и, содрав с него целиком кожу, набил ее сеном и послал шаху. А сам отправил войско в Курдистан и привез оттуда много добычи и сто сорок пленных. Случилось это в 1087 (1638) году.

Глава Х
О ПОХОДЕ ТАТАР НА ЕРЕВАН

Когда карсцы взяли Магасаберд, отправили они весть об этом царю своему султану Мураду. И повелел царь отдать крепость тому, кто взял ее, [дабы переходила она] от отца к сыну. /137б/ Так и поступили. И зовут их (владельцев крепости) Хатун-оглы.
Сам султан Мурад, взяв более семисот тысяч своих воинов, двинулся на Багдад. И [послал] он из Кафы в Арзрум к Кенан-паше пятьсот [татар] и наказал ему собрать находящихся по соседству пашей с их войсками и идти на Персию, чтобы захватить там добычу и пленных.
Собрал Кенан-паша, как ему было приказано, всех: пашу Колонии, то есть Шапгарасара, пашу Даруна, то есть Хасан-кала, пашу Карса, Сафар-пашу из Ахалцхе. Собралось их более сорока. Двинулись они на страну /138а/ Араратскую, достигли области Котайк, полонили и забрали в добычу все, что нашли.
Хан Еревана, узнав об этом, собрал свое весьма малочисленное войско и, выйдя на каменистую возвышенность, что против Канакера, двинулся по нехоженым местам на войско исмаильтян. Когда дошли они до Кетрона и перешли реку Раздан, которую зовут Занги, лошади их, истомившись от жажды, напились воды и отяжелели. Дошли они до [места] выше разрушенного села, что зовется Птгун, и здесь столкнулись друг с другом. Испустив воинственный клич, набросились исмаильтяне на персов. Некоторые /138б/ из них пустились за ханом и поразили его булавой, то есть топузом. И бежал хан, [а с ним] и все войско его. Во время бегства хана утомился его конь, остановился и больше не мог идти. Некий перс по имени Бхугат-бек слез с коня и посадил на своего коня хана, и этот ускакал, а сам он, взяв коня хана за повод, потащил его в какое-то место, укрылся там и [так] спасся. А хан с одним скороходом с трудом спасся и прискакал в крепость. Агаряне же, преследуя красноголовых, одних убили, других взяли в плен, третьих оставили полумертвыми, а сами без всякого страха рассеялись по всей стране.

Глава XI
/139а / О ТОМ, КАК СХВАТИЛИ ЭЛХАЗ-ХАНА

Некий Элхаз-хан, муж сильный и могучий телом, широколобый и с мускулистыми руками, смелый сердцем и победоносный в войне, искусный в стрельбе из лука, увидев, что хан обратился в бегство, слез с коня, высыпал [стрелы] из колчана, то есть из кеша, и начал пускать стрелы в османов, задержав их, пока хан не убежал. И ни одна из его стрел не упала на землю, но [каждая] поразила или человека, или лошадь.
Когда кончились его стрелы, он закричал: «Принесите мой кеш!» В то же время лопнула тетива его лука; бросил он его на землю со словами: /139б/ «Чтоб соль и хлеб ослепили тебя, Кялбали-хан!» Сказав это, скрестил он руки на груди и говорит: «Делайте со мной что хотите».
Некий безымянный муж, подойдя, схватил его. Но подошел какой-то начальник и захотел отнять у него [пленника], и поднялся между ними спор. Отправились они к паше, и спросил паша у Элхаза: «Кто захватил тебя?» Отвечает Элхаз: «Сей безымянный муж». И отдал паша [Элхаза] ему и отправил к хондкару. Остался он там, и не ведаем, что сталось с ним.

Глава XII
/140а/ О БЕГСТВЕ ТАТАР

После бегства персов рассеялись османы по всей стране, и паша, дойдя с войском своим до села Норк, смотрел оттуда на крепость и радовался. И вот выделил он пятьсот татар и триста османов с двумя начальниками, отправил их в область Гарни и наказал им: «Сегодня и завтра грабьте страну, а завтра вечером приходите в местечко около крепости, называемое Таш-Кесан, то есть Каменоломня. Мы также придем туда, проведем ночь там, а на следующий день отправимся на Шарурскую равнину, в Садарак и Веди и месяц погуляем по стране Араратской».
Отправились они, /140б/ как наказал им паша, а Кенан-паша с оставшимся войском рассеялись, разбрелись по всей стороне.
Напав на беженцев из Канакера у входа в укрепление, которое зовется пещерою Святого Саргиса, они схватили иерея Саргиса и двух мужей – Вардана и Саака. Так пребывали они в беззаботности. Но божественное провидение не допустило полностью разорить нашу страну. Ибо находился в войске агарян некий муж персидского вероисповедания, которого звали Масум-ага. Это тот Масум-ага, который был калантаром Еревана и, сопровождая Тахмасп-Кули в плен, вместе с ним попал в Стамбул. Ныне /141а/ он находился при Кенан-паше. Страдал он и болел душою, видя, как опустошают его родную страну, но не знал, как поступить. И вот с помощью Божьей поймал он некоего христианина из области Котайк и очень обрадовался. И вложил он ему слова в уста и сказал: «Я отведу тебя к паше, а ты скажи ему, что Рустам-хан с двенадцатью тысячами людей подошел к воротам крепости и вот-вот нападет на нас. Скажи это и не бойся».
И отвел он его к паше. Когда спросил его паша, он ответил то, чему научил его Масум-ага. Тотчас приказал /141б/ паша своим войскам: «Спасай всяк свою голову». Услышав это, все бросили награбленное и добычу и бежали кто куда мог. И вот написал Масум такое письмо: «О хан, выслушай все, что скажет тебе этот армянин». Запечатав письмо, отдал его армянину, назвал имя свое и наказал ему: «Нынче вечером, когда стемнеет, придут пятьсот татар в местечко Таш-Кесан. Скажи хану, что они ваша дичь. И не бойтесь, ибо бессильны они». Отпуская его, сказал: «Поспеши и отдай письмо и скажи ему все, /142а/ что я наказал тебе».
Взяв письмо, он вскоре, на заходе солнца, достиг крепости, отдал письмо хану и сообщил то, что наказал Масум, а также о бегстве османов. Когда услышал хан это, повелел глашатаям кричать: «Всяк, кто услышит наш голос, пусть наденет доспехи, возьмет оружие, сядет на коня и отправится в Каменоломню, ибо этим вечером быть великой битве с татарами. Кто же не придет, чтобы исполнить это, лишится головы». И возглашали они это в крепости и у ворот. Все, кто услышал это, /142б/ вышли через восточные ворота и, соединившись в отряды, отправились в Каменоломню.
Наступили сумерки, и хотя видели одни других, но не узнавали друг друга. Собралось там и татарское войско. Когда подошли вплотную друг к другу, подумали татары, что это войско османов, и, махая руками, стали звать к себе.
В это время находился при хане один осман, удалившийся с семьей своей из Карса, которого звали Узун-Али. Увидел он татар и говорит хану: «Пойдемте и нападем на них, ибо это наша добыча». Отвечает хан: «Быть может, их много и не сможем /143а/ мы одолеть их». Разгневанный Узун-Али сказал: «Ты только по названию управляешь Ереванским ханством». И, отправившись, схватил двух татар и привел их к хану, говоря: «Вот тебе знак силы татар». Тогда ободрившийся хан приказал затрубить в ратные трубы. Напали они на татар, – кого поймали, а кого обратили в бегство. Захватили и двух их главарей.
Так окончилось это дело. Кажется, из пятисот [татар] едва ли сотня спаслась бегством.

Глава XIII
/143б/ О ХРАБРОСТИ НЕКОЕГО МУЖА

Бежали османы в результате ложного слуха, [пущенного] армянином. Трое из этих мужей, не зная об их бегстве, забрались в сады села Ариндж и собирали себе фрукты, и так как им не досталось никакой добычи, то, увидев некоего мужа, который один шел по дороге в село Дзагаванк, они, выйдя из садов, все трое тайком бросились за ним. Этот человек увидел их и обратился в бегство, но мусульмане гнались за ним на лошадях, /144а/ и муж сей, не зная, куда скрыться, залез под мельницу, в цртон. А они, подъехав, стали искать внутри копьем, [надеясь, что], быть может, копье ранит его и он от боли выйдет наружу. Но копье не достигло его, и он не вылез наружу. Тогда они пошли и открыли на него воду, чтобы он вынужден был выйти. И этим способом не смогли извлечь его [оттуда]. Отвели они снова воду и послали одного из своих внутрь, чтобы вытащил он его. Но армянин, набравшись мужества, набросился на него и, схватив его, сунул в воду, сел на грудь и /144б/ задушил. А потом, заговорив на их языке, сказал: «Пусть придет еще один из вас. Я один не могу его одолеть, ибо он сильнее». Залез туда еще один. И его также он схватил, задушил в воде и положил ему на грудь камень. Вынув одно из крыльев мельничного барабана, вышел он наружу, ударил крылом по голове мусульманина, который держал лошадей, и тот, оглушенный, упал. А христианин, подобно Давиду, вытащил саблю турка и отсек ему голову. Залез затем он в цртон, вытащил оттуда трупы и отсек их головы, раздел /145а/ и сложил трупы друг на друга, а сам, взяв головы и лошадей, отправился к хану. Хан отдал ему все имущество мусульман и освободил его от налогов на все [время], пока он был ханом.

Глава XIV
О ХРАБРОСТИ ДРУГОГО МУЖА

Расскажу также о храбрости другого мужа.
Когда татары бежали, все, кто из страха перед османами собрались у ворот крепости, разошлись по домам. С ними был и некий муж из села Паракар, который сказал своим домочадцам: «Вы не спеша идите, а я пойду быстро, ибо оставили мы двери домов наших открытыми, кто-нибудь может войти в наш дом и унести /145б/ кур».
Придя [в село], вошел он в дом и [вдруг] услышал какой-то шепот. Обыскал он весь дом, но никого не нашел, поднял крышку тонира, видит: в тонире два османа. Сняв свой пояс, связал он им в тонире руки за спиной и вытащил оттуда. И спрашивает их: «Где ваши лошади?» Ответили они: «Утомились они и больше не могли идти. Отпустили мы их». Тогда муж, подгоняя их, отправился в крепость.
В это время хан, выйдя из крепости, спускался по откосу к мосту. И встретился там с ханом муж вместе с турками. После многих расспросов спросил хан: «Откуда вы?» «Из Карса», – ответили они. /146а/ Услышав, что они из Карса, хан приказал убить их.
Я видел своими глазами, как отсекли им головы.

Глава XV
О ПОДВИГЕ ДВУХ ОТРОКОВ

Еще до того как османы бежали в результате ложного слуха, ими были схвачены два отрока из Котайка. Во время бегства своего они связали отрокам руки за спиной и гнали их перед собой. Достигнув вершины скалы у села Арцни, называемой Дыжварадем, сказали отроки своим конвойным: «Развяжите нам руки, чтобы помочились мы. Убежать мы не сможем, так как с одной стороны каменистый обрыв, а с другой – вы». /146б/ И развязали они им руки. А отроки, сговорившись, добежали до вершины утеса, помянули имя Божие и, бросившись вниз со скалы, умерли. Они избрали себе сами столь горькую смерть по двум причинам: во-первых, чтобы не быть опороченными и обесчещенными, во-вторых, чтобы умереть христианами, а не жить вероотступниками. Вот почему не считаю их смерть суетной, но они причастны венца епископа Вилона [?], который бросился с высоты и умер по той же причине, и тысячи дев, которые ради Христа бросились в воду и утонули. Так и они умерли блаженной смертью. /147а/ [В это время] в ущелье находились скрывавшиеся там люди, и увидели они, как упали отроки, остались до следующего дня, [затем] подняли их тела и, отнеся в село Арцни, похоронили.

Глава XVI
О ПОДВИГЕ ЖЕНЩИНЫ ПО ИМЕНИ ГЗЛАР

Во время бегства татар от персов двое татар добежали до села Норагавит. Наступили сумерки. Эта Гзлар, выйдя из дома, пошла к соседям, чтобы принести домой светильник, и встретилась с двумя татарами, которые, сойдя с лошадей, схватили женщину и подняли ее на лошадь. Она упала вниз. Снова /147б/ подняли ее на лошадь. Она опять упала. И в третий раз посадили ее на лошадь, но целомудренная женщина опять упала. Тогда татары, которым надоело это и которые боялись персов, изранили мечом блаженную Гзлар, бросили ее полумертвой и бежали.
Их встретили персы, одного убили, а другого, схватив, повели с собой. Женщина же прожила еще пять дней. Пришли священники, причастили ее, и через два дня почила она во Христе. Она была женою некоего мужа из того же села Норагавит, по имени Сеав-Закария. Когда он возвращался из торговых странствий, /148а/ в селе Мушахбюр его с двумя товарищами убили разбойники.

Глава XVII
О ТОМ, КАК ВЕРНУЛСЯ КОНЬ

В то время когда османы, пользуясь затишьем, опустошали страну, ограбили они и село Арцни. Хотя сельчане [успели] бежать, однако османы захватили весь скот, не оставив даже козленка.
Жил в этом селе некий муж по имени Давид, который был танутером села. Имел он великолепного коня вороной масти, высокого, с широкими копытами, длинной шеей, маленькой головой и быстроходного. Обученный словам, этот конь, которого он назвал Гыр-ат, понимал все, что говорил Давид.
/148б/ Увели османы и этого коня, и попал он в руки одного карсца, дом которого находился вне крепости. Каждый день садился сей муж верхом на коня, отправлялся в дозор и радовался его быстроходности.
Однажды сел он, как обычно, верхом на коня, поехал на прогулку, [затем] вернулся домой и въехал во двор. Спустившись с коня, бросил он поводья на седло, вошел в дом и сказал слуге: «Пойди расседлай коня».
Выйдя [из дома], слуга увидел, что конь вышел со двора и потихоньку идет. Приблизился к нему слуга, чтобы поймать его, но конь пустился бежать на восток. Пошел слуга, /149а/ сказал об этом хозяину. Тогда муж этот оседлал другого коня и отправился вслед за тем. Но конь ускорил бег, и он, не сумев догнать его, вернулся обратно. А умный конь, пробежав в ту ночь шестидневный путь, достиг села Арцни и вошел в свой двор.
Ночью мать Давида вышла, чтобы идти молиться в церковь, и увидела коня, который ржал и бил копытами о землю. Вернулась женщина домой и сказала об этом сыну. Вышел Давид, а конь, как разумное существо, положил ему на плечо шею и все время ржал.
Когда рассвело, собрались все сельчане и /149б/ говорят Давиду: «Отведи коня хану и расскажи ему [все]». Взял он коня, повел и показал его хану, рассказав о причине. Сказал тогда хан: «К тебе вернулось истинно твое добро. Возьми его и иди».
Никто да не посмеется над нами. Мы написали это потому, что животные любят кормильца и хозяина своего, а человек, как это делают в наши дни иноки, не признает своего благодетеля. После двух месяцев плена конь бежал и вернулся к своему хозяину, а мы и двух дней не храним в памяти благодеяния наших господ.
/150а/ Меж тем турок, который увел коня, спустя несколько дней прибыл в Арцни, увидел коня и узнал, что в ту ночь, когда убежал, он достиг села Арцни. После этого Давид и турок стали друзьями.

Глава XVIII
О ПРИМИРЕНИИ ДВУХ ЦАРЕЙ

Царь турок султан Мурад пошел и отобрал Багдад у персов. Находясь в Багдаде, отправил он посла к царю персов шаху Сефи, чтобы заключили они друг с другом мир. Шах [в свой черед] также отправил к хондкару послом некоего мужа, которого звали Джагата-Котук /150б/ Махмет-хан. Примирились они, заключили мир и поставили условием оставаться в мире тридцать лет. Вскоре оба царя умерли. После султана Мурада стал царствовать брат его Ибрагим, вслед за ним сын его Махмет, после него сын его Орхан, а вслед за этим брат его Мустафа, который жив и ныне и царствует. После шаха Сефи стал царствовать сын его Аббас, а после него Сефи, вслед за Сефи Сулейман, за Сулейманом Хусейн. Историю их мы расскажем потом. Во время этих царей между персами и турками был мир. Ибо с 1088 (1639) года по 1147 (1698) год, /151а/ в котором мы пребываем, царили мир и согласие. Поэтому без страха и боязни можно ехать из Константинополя в Исфахан.

Глава XIX
О ЧУДЕСАХ, СОТВОРЕННЫХ КАТОЛИКОСОМ ФИЛИППОСОМ

О жизни и деяниях католикоса Филиппоса все написал историк Аракел. Однако, когда мы были в городе Карине, нам рассказали о чуде, сотворенном им, те, кто были очевидцами этого чуда. И мы сочли подобающим и нужным написать об этом здесь.
Великий и добродетельный католикос и второй Просветитель Мовсес дал посох вардапета Филиппосу, посвятил его в сан /151б/ епископа и отправил в качестве своего нвирака в страну греков. Прибыл он в Феодосиополь, то есть в Арзрум. Жил в этом городе вардапет по имени Минас, который в совершенстве изучил искусство музыки, но был очень горд и высокомерен, дерзок, кичлив, никогда и никому не подчинялся. Однажды ночью, когда пели службу, кончив стих «Величить», Минас начал петь последние стихи шаракана «Господи на небесах». Сказал ему Филиппос: «Не пой это, ибо это не подходит». Но Минас оставил это без внимания и по заносчивости характера сделал так, как хотел. Окончив молитву, Филиппос стал /152а/ читать проповедь, соответствующую обстоятельствам дня, начиная с «Господи, отверзи уста…» (Псалт., 50, 17) и до «Величить», объясняя все красивым и приятным слогом. Несколько слов сказал и о шаракане «Величить» и упрекнул Минаса за незнание таинства и за самовольность. А Минас, стоя за дверью, услышал слова Филиппоса и счел это личной обидой.
Исполненный злой зависти, пошел он к правителю [города] и оклеветал Филиппоса, говоря: «Пришел из Персии какой-то монах и собрал в нашей стране много денег, дабы отдать их персам, чтобы те пришли и опустошили нашу землю. Он также проклинает /152б/ и ругает ваш народ и читает анафему Омару и Осману».
Разгневанный паша послал [за епископом] трех янычар, говоря: «Приволоките его лицом вниз». Отправились янычары и увидели, что собралось у него много купцов и горожан. И говорят они: «Где священник, который пришел от кызылбашей? Пусть поднимается и идет к паше, ибо зовет он его».
Встал святой вардапет, встали и все мужи, которые были там. Сказал вардапет: «Выйдите из дому». А сам, раскрыв нишу, вынул оттуда две белые, еще не зажигавшиеся ранее свечи, которые имели на концах фитиль, спрятал их под рясу /153а/ и пошел. С ним вместе отправились и все мужи. Войдя к паше, он поздоровался с поклоном. Говорит паша: «Это ты пришел в нашу страну собирать деньги, которые отправишь шаху, чтобы он на наши деньги набрал войско и пошел на нас войной?» А блаженный вардапет, который не мог говорить непосредственно по-турецки и объяснялся через переводчика, ответил: «Я торговец маслом; кто покупает у меня масло, тот платит деньги, а кто не покупает, денег не дает». «Если ты торговец, – говорит паша, – почему ругаешь и проклинаешь нас?» Ответил на эти слова вардапет: «Не мое это дело [браниться]». Затем достал из-под рясы две свечи /153б/ и протянул их паше. Но когда паша взял свечи, вспыхнули они милостью Святого Духа и зажглись в его руке. Поразился паша и со страхом сказал вардапету: «Выйди и отправляйся к себе». И блаженный вардапет, низко поклонившись, вышел. А паша сказал мужам: «Что означает это диво?» Ответили мужи: «Много чудес творит он, ибо свят он и справедлив».
Приказал тогда паша вернуть вардапета и говорит: «Отче, ты видишь, у нас засуха, нет дождя и высохла вся земля. Если можешь, дай нам дождь». /154а/ Отвечает вардапет: «Милость Божья бесконечна, но турки не позволяют нам молиться по нашему закону». «Я дам тебе провожатых, – говорит паша, – если кто воспротивится, они убьют его, ты же молись по своему закону». Дал он десять воинов и наказал им: «Ежели кто воспротивится ему, убейте его».
Удалившись от паши, вардапет пошел в церковь, которая зовется «Богоматерь братии», и повелел всем священникам облачиться. Сам он оделся как для литургии, накинул на себя эмифор, на голову возложил митру, взял в руки крест и вышел из церкви с крестом и Евангелием под звон /154б/ кимвал и колоколов. И начали петь шаракан «Святый Боже, Отец безначальный».
Все горожане толпой направились в северную сторону города, которую зовут Холмом Святого Креста. Пока шли они под пение шаракана, небо стало затягивать облаками. Как дошли до назначенного места, стал накрапывать дождь. Когда стали читать Евангелие «ибо как молния исходит» (Матф., 24, 27), трижды прогремел гром. А когда начали крестный ход, разверзлись хляби небесные, и хлынул ливень, и, прежде чем кончился крестный ход, поле стало как море. И вернулись тогда в церковь, говоря: «И будет восседать Господь царем вовек» (Псалт., 28, 10). Войдя в церковь, спели /155а/ «Молим Святым Крестом», «Сей твой народ сохрани».
Как увидел два эти чуда паша, схватил он клеветника Минаса и заставил его уплатить тысячу марчилей, говоря: «Пусть это будет тебе наукой, не занимайся впредь клеветой».
Рассказал нам это вардапет Ованн из Карина, ученик этого Минаса.

Глава XX
О ПОДВИГЕ ИЕРЕЯ ГАЛУСТА

После того как посольством Джагата-Котук Махмет-хана был заключен мир между двумя царями, персидским и турецким, шах Сефи пожаловал ему Ереванское ханство, ибо Кялбали-хан умер в 1088 (1639) году.
На втором году его правления прибыл из Басена некий муж со своей женою и поселился в селе Арахус, в области Котайк. И родила эта женщина сына. Отнесли его крестить к иерею Галусту, который крестил его как дитя христиан и ничего не взял с них из-за их бедности, но сам дал им двенадцать литров пшеницы, чтобы испекли они себе хлеб.
Спустя несколько дней пришли отец и брат этой женщины и говорят ее мужу: «Похитив нашу дочь, ты бежал сюда. Почему украли наше имущество и припасы /156а/ и забрали с собой?» Надоели мужам долгие разговоры и отказы, написали они жалобу на зятя и дочь свою и отдали ее хану.
Хан вызвал их и говорит: «Отдайте им их добро». Но так как они все промотали и не могли возместить, то муж и жена приняли мусульманство и, усугубив грех свой, донесли на иерея Галуста, говоря: «Мы давно хотели принять мусульманство, но иерей Галуст не позволял и даже крестил нашего сына и дал нам взятку – пшеницу, прибавив: «Я буду вас содержать, а вы не вступайте в мусульманство, /156б/ чтобы не погубить души своей»».
Отправил хан за ним жестоких мужей; привели они невинного священника и поставили перед ним. Говорит хан: «Ты почему крестил сына турка?» «Не знал я, что они турки, – отвечает иерей, – они попросили меня, и я поступил так, как велит наш закон. Подобно тому как многие христиане принимают мусульманство, так стали мусульманами и они. Чем же мы виноваты?» «А почему ты дал им пшеницу и взятку?» – спрашивает хан. «Разве милостыня – это взятка? – спрашивает иерей. – У христиан /157а/ в обычае давать всем милостыню, как велит нам Евангелие». «Рассуждая так, ты хочешь ускользнуть от меня, – говорит хан, – но не быть тому. Либо прими мусульманство, либо умертвим тебя пытками». «Не дай Бог отступиться мне от своей веры, – отвечает иерей, – но, если хочешь убить меня, невинного, я готов умереть». Говорит хан: «Что может быть страшнее той вины, когда дитя мусульман превращают в христианина?» «Я уже сказал, – отвечает отец Галуст, – что я не знал, что они мусульмане; знай я, что он мусульманин, когда он пришел в наше село, не позволил бы я ему, заблудшему, вступить в истинную /157б/ веру нашу».
Разгневанный хан приказал отвести его с побоями в тюрьму. Послал он к нему двух мугри, сказав: «Вразумите его, быть может, сумеете его обратить».
Пошли они и стали говорить ему много плотоугодных речей. Но блаженный священник Галуст не был сведущ в книжной мудрости, [а потому] речами простонародными укорял он их, говоря: «Ваш предводитель находится в аду со всеми своими единомышленниками и с сатаной. Мне также предлагаете присоединиться к нему?» Рассерженные муллы, поднявшись, побили его ногами и пошли рассказали хану.
Отправил хан к нему воинов, чтобы связали они ему руки за спиной, /158а/ приказав: «Отведите к западным воротам и бейте его камнями».
Пришли жестокие воины, вывели его из тюрьмы и, толкая, погнали к месту казни, то волоком, то на ногах; одни били его, другие давали тумаки, некоторые насмехались, а иные толкали, кто дергал за бороду, а кто за волосы; одни плевали ему в лицо, другие ругали, некоторые попрекали, иные давали дурные советы. Не выдержал святой священник Галуст и принялся бранить их пророка, говоря: «Будь проклят он и те, кто его принимают, и те, кто признают его пророком».
И вот велели привести христиан, чтобы избили они его камнями, но все христиане скрылись. Поймали они некоего мужа /158б/ племени боша и сказали ему: «Бей его камнями, чтобы он умер». Но он не стал бить. Сунули ему в руки конец веревки и говорят: «Тащи его», но он не взял веревки. Избили они бошу до полусмерти, а затем, оставив его, набросились, как волки-людоеды, на иерея и камнями убили блаженного тер Галуста. И почил он, истинно веруя во Христа.
Наступил вечер, оставили они его среди камней и ушли. Мусульмане, сторожившие стены крепости, увидели над телом /159а/ Святого свет, подобный вспышкам молнии, и, подумав, что вероломные мусульмане жгут его тело, принялись кричать лавочникам, мол: «Что это вы делаете?» А они ответили: «Это свет, а не огонь». Когда рассвело, стража крепости отправилась к хану и рассказала ему. И сказал хан: «Я насильно отправил иерея в рай Божий». Повелел он христианам забрать его тело и похоронить согласно своим обрядам.
Собралось поэтому много священников и народу, взяли [они] тело, камни и землю, орошенные кровью, и похоронили рядом с апостолом Ананией в Ереванской обители. /159б/ Скончался святой священник Галуст в 1088 (1639) году в сорокадневный пост, в дни владыки Филиппоса, католикоса армян.

Глава XXI
О СМУТЕ ВО ВРЕМЯ ПРАЗДНИКА ВОДОСВЯТИЯ

Персидский царь, великий шах Аббас I, переселил страну армянскую (армян) и поселил их в Персии. При этом поступал он так, чтобы все это понравилось армянам: строил повсюду церкви и повелел, чтобы каждый год обряд Водосвятия совершался в его присутствии. Все ханы последовали его примеру и там, где были христиане, приводили их к себе и [велели] освящать воду в их присутствии. По этому обычаю и этот Котук-хан /160а/ повелел католикосу Филиппосу торжественно совершить обряд Водосвятия в его присутствии.
И написал великий патриарх Филиппос письмо, и собрались все настоятели и монахи монастырей, а также сельские иереи, чтобы со всей торжественностью исполнить повеление хана.
По приказанию великого католикоса все собрались в селе Хнкелодзор, которое ныне зовется Дзорагех, и начали службу. Хан, раскинув свой шатер ниже моста, дожидался, когда подойдет крестное шествие.
И вот собрались свирепые персы, которых зовут татарами; они также устроили зрелище /160б/ наподобие обряда Водосвятия. Приготовились они в крепости и поставили у ворот наблюдателей, сказав: «Когда армяне соберутся выходить из церкви, сообщите нам, чтобы и мы вышли вместе с ними». Их предводителем был некий епископ – вероотступник, которого звали Чачин.
Окончив службу, армяне вышли, чтобы идти к назначенному месту ниже моста. Вардапет Закарий, настоятель Святой обители Ованнаванка, ехал верхом на муле с двумя /161а/ скороходами впереди. Когда наблюдатели увидели их, сообщили татарам, которые вышли во главе с Чачином, с криком и шумом, даул-зурною, свистом и хлопаньем в ладоши. Как увидел это вардапет Закарий, остановился и приказал всем, кто одет в облачения, вернуться. Сам же, сойдя с мула, велел скороходам схватить вероотступника Чачина и бросить на землю. Сняв свой башмак, принялся он бить гвоздями башмака по голове вероотступника /161б/ до тех пор, пока израненный Чачин не обагрился кровью. И стал мерзкий вероотступник кричать: «Ужель исчезла на земле вера мусульманская, если этот армянин может убить меня?» Услышав это, татары набросились на Закария, чтобы убить его. Но несколько мусульманских видных людей обнажили против них свои мечи и сказали: «Вы хотите погубить все наше племя? Они устраивают это по повелению шаха для нашего развлечения. И вот хан ожидает их там. Вы же действуете против шаха и хана». /162а/ Услышав это, прекратили они.
Сообщили хану, что шествие по поводу Водосвятия вернулось. Послал хан много посредников, и с трудом согласились они прийти и освятить воду. После окончания обряда Водосвятия принесли по приказанию хана два дорогих одеяния – одно для католикоса, а другое для Закария. Хан велел схватить тридцать татар, выступивших против, и взял с них триста туманов штрафа, а мерзкого вероотступника Чачина прогнал от себя и выгнал из крепости. Так был он опозорен Богом.

Глава XXII
/162б/ О ЖИЗНИ И ДЕЯНИЯХ ШАХА АББАСА МЛАДШЕГО

В 1091 (1642) году умер царь персидский шах Сефи и унаследовал царство сын его Аббас, муж умный и сведущий. После воцарения упрочилась власть его. Еще когда отец его, шах Сефи, находился в Ереване, индусы захватили город Кандахар. Этот шах Аббас с великой силой отправился войною на них и, взяв город после многих ухищрений, вернулся в Исфахан. Задумал он также идти на Багдад и взять его. /163а/ Но князья и вельможи не позволили, говоря: «Отец твой заключил с ним мир, [скрепленный] клятвою и проклятием. Мирный договор заключен сроком на тридцать лет. Прошло едва пять или шесть лет после заключения договора, почему же ты хочешь нарушить клятву и расторгнуть договор и быть проклятым?» Услышав это, мудрый царь отказался от своего намерения и успокоился. Он любил христиан. И когда устраивал он пиршества для вельмож и князей своих, звал он и знатных людей Джуги – ходжу Сафраза и ходжу Птума. /163б/ Ходил он и в дома христиан, на их свадьбы и званые угощения, и не отличал их [от мусульман]. Был он правосуден и справедлив; оставался он таким всю свою жизнь. Начеканил он также монету больших размеров, чем [монеты] прежних царей, и назвал ее С[а]хабгран.

Глава XXIII
О ПОСТРОЙКЕ ЦЕРКВИ В АРДЕБИЛЕ

Как уже много раз говорил я, великий шах Аббас I угнал [жителей] страны армянской и переселил их в Персию. Поселил он также немного христиан и в городе Ардебиле. И построили они по повелению шаха около их мечети, называемой Шейх Сефи, маленькую церковь с деревянной кровлей /164а/ по числу христиан. Понемногу увеличилось число христиан, и так как церковь была мала, то не вмещала она всех людей, что причиняло им большое огорчение. Поэтому задумали они разобрать западную стену церкви и немного расширить ее, чтобы было достаточно места.
Узнали об этом мугри и муллы и, собравшись толпой, все вместе разрушили церковь до основания.
Христиане, отправившись к дверям хана, подняли крик, но хан не смог /164б/ воспрепятствовать тому. И сказал хан: «Раз поступили они своевольно и не послушали меня, напишу я письмо эхтимал-довлату. Отправляйтесь [с письмом] к нему и с его позволения доложите [обо всем] шаху. Быть может, будет он к вам благосклонен». И написал он письмо для них весьма полезное.
Жил в городе некий иерей, ловкий на язык и речистый; его решили отправить к шаху. Собрали много денег, дали ему, и, взяв письмо хана, он отправился. Прибыв в Исфахан, пошел он сперва к ходже Сафразу, /165а/ ибо он был старшиной Джуги. Этот повел его к эхтимал-довлату, которого звали Сарутаги, и показал ему письмо хана. Прочитав [письмо], сказал эхтимал-довлат: «Иерей, ты напиши, как умеешь, ходатайство и отдай [его] вместе с письмом хана ходже, и, когда мы пойдем к царю, там он даст их мне, а я покажу царю». Написал он слезное прошение и отдал ходже, а тот в назначенный день отдал эхтимал-довлату, который показал обе бумаги шаху. И вот посмотрите на милосердие Божие! Как склонилось /165б/ сердце Артаксеркса к Мардохею, так склонилось и сердце царя Аббаса к иерею, и сказал он: «Приведите ко мне того, кто написал это ходатайство». Позвали его; пришел иерей и, пав ниц, подполз и поцеловал ноги шаха и встал. И говорит царь: «Это ты написал ходатайство?» Отвечает иерей: «Да, владыка, мой государь». Говорит шах: «Скажи и изустно, дабы я узнал». И рассказал он все. Шах внимательно слушал, а затем призвал писца и говорит: «Напиши хану и /166а/ муллам Ардебиля, что, разрушив молельню христиан и стерев память деда моего, вы совершили великий грех и заслуживаете смерти. Однако милую вас на этот раз, потому что вы слуги Шейха Сефи. Посему повелевает наше царское величество, чтобы вы сами на свои деньги, своими работниками, ремесленниками и слугами построили, под присмотром армян, для них такую церковь, какую они пожелают, – большую либо малую, дабы не исчезла память рода моего и молились они там за очаг Ш[ей]х-оглу». /166б/ Запечатав бумагу, отдал он ее иерею и сказал: «Иди». И стал иерей пятиться к выходу, но, когда удалился он немного, вернул его шах и говорит: «Знаю, что нет у тебя денег на хлеб в дороге». И повелел казначею: «Дай ему двенадцать тысяч дианов, чтобы мог купить себе хлеб – пищу в дороге» – и добавил: «Торопись идти!»
Вышел иерей и, прибыв в Ардебиль, показал рагам хану. Прочитал он рагам и увидел, что написан строго. Позвал он шейхов и мугри и передал им повеление шаха, показал и письмо, /167а/ где написано следующее: «Вы, сделав это, стали врагами очага Ш[ей]ха Сефи». И когда услышали это, ужаснулись все и сказали: «Повеление царя исполним с любовью».
Тотчас они позвали мастеров, каменщика и кирпичника, и приказали армянам отмерить место. Затем стали класть основу большими и нетесаными камнями, а на них – обожженные кирпичи. И так как работников было много, то скоро была завершена постройка великолепной и красивой кирпичной [церкви]. /167б/ И когда была воздвигнута церковь, там были три священника, и назначили одного очень умелого клепальщика, который каждый вечер отправлялся и стучал в двери и световые отверстия домов христиан и звал их на молитву.
Однажды вечером, в пятницу, поднялся мулла на кровлю мечети и стал кричать сала. И начали городские собаки выть вместе с ним. Когда умолкал мулла, умолкали и собаки, когда же мулла кричал, выли и собаки. Слушая завывание собак, сказал звонарь сам себе: «Вот собаки воют с муллой, а /168а/ если и я стану выть, какой мне от этого вред будет?» И принялся громко кричать: «Благословен Господь, благословляйте Господа!» Услышав его голос, мугри умолк и спустился, погрузившись в печаль. Пришли молящиеся и говорят: «Почему прекратил ты свой зов?» Отвечает мугри: «Погибла наша вера». Спрашивают мусульмане: «Почему?» «Потому, – отвечает мулла, – что армянский звонарь так громко звал, что заглушил меня». Взяли они муллу, отправились к хану и подняли крик. Повелел хан позвать трех иереев и говорит им: «Вы стали столь бесстыдными, что заставили мусульман построить вам церковь. А ныне кто дал вам позволение звать на молитву?» Ответили /168б/ иереи: «Мы не звонари, но есть у нас один служитель, быть может, он звал».
Приказал хан, и привели его. И говорит хан: «Это ты зовешь в городе на молитву?» Отвечает звонарь: «Да». Говорит хан: «Я велю бросить тебя собакам, чтобы сожрали они тебя». «За что?» – спрашивает звонарь. Отвечает хан: «Кто позволил тебе громко кричать и заглушать голос нашего муллы?» Отвечает звонарь: «Послушай, о хан. Увидел я, что, когда мулла начинал голосить, все городские собаки выли с ним, а когда умолкал мулла, смолкали собаки, а когда снова звал мугри, выли и собаки. И я сказал: вот собаки воют, и никто не наказывает их и не штрафует. /169а/ Ежели покараешь и оштрафуешь собак, пусть то же будет и мне».
Услышав это, засмеялись мусульмане и сказали: «Коль так, идите и войте». С тех пор и по сей день громогласно зовет звонарь, и голос его достигает мечети, которую называют Шейх Сефи.[…]

Глава XXIV
О ПРИБЫТИИ ХОСРОВ-ХАНА

Джагата-Котук Махмет-хан был очень алчным, скаредным и хищным грабителем. Обычно он задерживал и не давал /169б/ воинам жалованье. Он лишил власти военных и никому никакого дела не поручал. Никого из них он не отправлял собирать налоги, но посылал только тех, кто приехал вместе с ним. Надоело это всему войску, и написали они все вместе письмо-жалобу, которое дали подписать и скрепить печатью и католикосу Филиппосу, и отправили шаху. Шах, узнав об этом, послал некоего мужа по имени Хосров, грузина по происхождению, и поручил ему управление Ереваном, а Махмет-хана приказал отправить к нему.
Прибыв в Ереван, стал Хосров ханом, а Махмета отправил в Исфахан. /170а/ И был сей Хосров мужем хорошим, добросердечным и другом христиан, ездил в монастыри и давал [монастырям] дары и приношения. Он был милосердным и щедрым, и, если кто приносил ему [даже] одно яйцо, он дарил ему одежду. Облегчил он налог, [взимавшийся] с христиан, и отменил подорожную пошлину. Появилось изобилие всех продуктов, все товары стали дешевыми. Сам он был гусаном и музыкантом, сочинителем и исполнителем песен. Когда приезжал он в монастырь, собирал детей-школьников и предлагал им петь шараканы и псалмы. Так жил он в добродетели. Садясь же есть и пить, он сажал с собой знатных /170б/ армян. В судебных делах он был правдивым и правосудным. Так правил он Ереваном. А о том, как он уехал, мы расскажем потом.

Глава XXV
О ГИБЕЛИ КАРА-КУБАДА

Сей Кара-Кубад, по происхождению перс, был из рода Мелик-Салаэнцев. В то время как шах Сефи осаждал крепость Ереван, этот Кубад обивал пороги правителей и [дав им] большие взятки, получил [должность] калантара Ереванской области, который по-персидски зовется шахриари, а по-армянски не знаю как. Как бы то ни было, закрепил он за собой эту должность. А обязанности его были таковы: все налоги, платившиеся правителю, он писал на старост областей, /171а/ а старосты областей – на [старшин] сел и, собрав [налоги] при помощи приставов, относили их на дом к хану. А калантар Кара-Кубад все мелкие налоги писал на начальников областей, а те, что были покрупнее, он записывал неверно, и наоборот. Так, на Эчмиадзин он выписывал уголь, на Апаран – тростник, на Канакер – бревна из чащи, на Цахкунацдзор – зеленый виноград. Так истязаниями мучил он простолюдинов. И много раз укорял его [за это] католикос Филиппос, но он не слушал его.
Имел он слугу одного, которого звали Гыса-Ахмет. Отправил его /171б/ калантар по какому-то делу в село Франканоц, и стал он притеснять [там] сельчан. Пришли они к католикосу и пожаловались на Махмета. Католикос написал ему любезное письмо. Но этот нечестивый Махмет (Ахмет) плюнул на письмо, разорвал его и крепко обругал католикоса.
Узнав об этом, калантар стал смеяться. Когда рассказали об этом католикосу, он смертельно оскорбился. Отправил он нарочных, и собрались все старосты областей и танутеры. Расследовали они [дело сбора] княжеских налогов, и оказалось, что он (калантар) должен безмерно /172а/ много [денег]. Когда увидел он, сколько за ним накопилось и что не может он рассчитаться, стал он жалобно молить и просить через посредника, чтобы с ним помирились, но ничего не вышло. И потерял он всякую надежду, ибо требовали, чтобы всю сумму вернул сполна. Тогда написал он своей рукой такое заемное письмо: «Я, Кубад, даю сию расписку армянскому народу в том, что если я или кто из моих родичей пожелаем стать калантарами или вступим в эту должность, то тогда уплатим семь тысяч туманов казне и [пусть] голову нам отсекут». Написал эту бумагу и отдал католикосу; и поныне она хранится в Эчмиадзине. А Кара-Кубада изгнали, и стал он жить, как простолюдин.
/172б/ После этого случилось, что наклеветали царю Аббасу на Хосров-хана. Отправил царь в Ереван некоего мужа по имени Махмет, дабы остался он там наместником и прислал к нему Хосров-хана. И отправился Хосров в Исфахан, а Махмет остался наместником. Этот Кара-Кубад и некий вельможа, назначенный царским двором сборщиком налогов, вдвоем сговорились с Махметом и, взяв его, повели в дом Хосрова и показали ему его жен. Говорят, что Махмет насильно прелюбодействовал со старшей женой хана и она забеременела. А хан поспешно вернулся в Ереван. Узнав о возвращении хана, Махмет /173а/ предупредил его, поспешно бежав из страха перед ним.
Приехал хан в крепость, и рассказали ему обо всем, что сделали Кубад и вельможа. Разгневавшись, повелел он поймать его, одеть ему на шею колодку, а на ноги оковы и бросить в темную, мрачную и зловонную темницу. Издох он, покрывшись язвами, от вшей и грязи, множества червей и удлинившихся волос. Затем [хан] поймал его товарища – царского слугу, велел повесить с собакой и, жестоко избив, убил. Затем он /173б/ стал истязать разнообразными способами свою жену, избивая ее и всячески притесняя.
У жены его был племянник, который написал [письмо] деду своему, отцу жены хана, и, отправив со скороходом, сообщил ему о страданиях дочери. И был он важным лицом при шахе, ибо был стольником, которого они зовут супрачи-баши. Рассказал он царю об этом деле не так, как было. Узнал царь и об убийстве слуги. Поэтому, разгневавшись, отправил он того же Махмета править Ереваном, а Хосрова [велел] изгнать. Хосров не поехал к шаху, а, приняв вид авдала, бежал в Индию /174а/ и там умер.

Глава XXVI
О СМЕРТИ ТАХМАСП-КУЛИ-ХАНА

Мы писали [уже] о том, как во времена царя османов Мурада был взят в плен Тахмасп-Кули-хан, который остался в Стамбуле. После Мурада сел [на престол] сын его Ибрагим. А после шаха Сефи сел [на престол] сын его Аббас. В его царствование написал Тахмасп ходатайство к эхтимал-довлату с мольбой сообщить о нем шаху, дабы шах попросил за него хондкара и мог бы он вернуться в родную страну и там умереть. И сообщил о нем эхтимал-довлат /174б/ шаху. А шах через послов попросил за него хондкара, и хондкар сам дал указ об его отправлении.
Правитель Тавриза Рустам-хан [ничего] не ведал обо всем об этом. А когда узнал, был смертельно уязвлен, ибо был он врагом Тахмаспу и не желал его возвращения сюда. Он знал, что, когда Тахмасп станет старшим и главою всех ханов, будет Рустам ниже его по положению, и оказался он в затруднении. Поэтому написал он письмо османскому везиру, а именно: «О чем вы думаете, позволяя ему приехать сюда? В тот день, /175а/ когда ступит он на землю Персии, ускользнет Стамбул из ваших рук, ибо узнал он входы и выходы вашей страны и обо всем осведомлен».
Когда письмо Рустама было получено везиром, прошло уже три дня с тех пор, как Тахмасп выехал из Константинополя. Отправили вслед за ним всадников, которые догнали его в городе Никомидии, что ныне зовется Изнимут, убили его и там и похоронили. И воздвигли над ним памятник.
Люди, бывшие с ним, приехав [в Персию], рассказали шаху, что Тахмаспа убили по наущению Рустама. Разгневанный шах отправил /175б/ к нему [людей], изрубили они его на куски и бросили собакам. Так и сгинул он. Какой мерой мерил, тою и сам был отмерен, что уготовил другу, то и сам получил взамен.

Глава XXVII
О ЗАТМЕНИИ СОЛНЦА

В 1103 (1654) году, третьего августа, в среду, накануне поста успения Богородицы, [когда] пребывал я в столице Персии Тавризе, в седьмом часу дня затмилось солнце и день стал подобен облачной ночи. Покрыл мрак вселенную, и засверкали необычным блеском звезды. Ремесленники /176а/ и купцы заперли двери своих лавок и мастерских, ибо тотчас появилось много воров. Затрепетали птицы, что были в городе, страх и ужас объял всех людей. И продлился этот мрак полчаса, а потом появился свет. Тогда правитель города, имя которого было Бечан-бек, собрал всех персидских мудрецов, дабы выяснили они причину затмения солнца. Одни сказали, что умрет царь, другие – что будет война и пролитие крови, иные же сказали – наступит мор. Говорили и так и эдак. Но правитель не поверил /176б/ сказанному ими и отправил [людей] в армянскую церковь, чтобы армянские священники объяснили.
И находился там вардапет по имени Закарий из села Астапад, и мы с ним вместе. Справились мы согласно науке томара и узнали, что луна проходит свой путь не в тридцать дней, а в двадцать девять с половиной, а другую половину дня бывает новолуние. Поэтому, когда в армянском календаре отмечают кисак, [берут] двадцать девять дней и половину тридцатого [дня], остается половина – это и есть кисак месяца. Так и в это затмение, совершив свой путь в двадцать девять [дней] и вступив в новолуние в эти полдня сверх двадцати девяти и половины, луна взошла в том же небесном /177а/ поясе, где всходило солнце, и, взойдя в том поясе под солнцем, луна встала против солнца и затмила его. И пока полчаса длился мрак, в эту недостававшую до тридцати половину убывала старая луна, и наступило новолуние, как при заходе солнца бывает конец дня и начало ночи. Так и в те полчаса, когда рождается луна, бывает неполных тридцать [дней], но и не двадцать девять, но полчаса. Эти получасы и полдни собираются и составляют два; в три года тринадцать лун. И это затмение произошло [во время] тринадцатой луны, при рождении новой луны. /177б/ Объяснили мы это слугам правителя, [сказав], что нет вреда от затмения солнца, так как луна, пройдя под ним, затмила его.
Отправились они и рассказали правителю то, что узнали от нас. Ободрившись, он удостоверил нашу правоту и уличил и презрел лживость своих мулл, а нам прислал много фруктов и изюма.

Глава XXVIII
О МАХМЕТ-ХАНЕ И ЗЛОМ ПОВЕДЕНИИ ЕГО

Сей Махмет-Кули-хан был сыном знатного сановника по имени Лалабек, который был главным при великом и первом шахе Аббасе. Шах Аббас Младший отдал ханство сыну его Махмету /178а/ и отправил его в Ереван править им. Прибыв с большой силой и славой, вступил он в нашу страну надменно и горделиво, ибо был он заносчив, кичлив и жаден. Отменил он поэтому все те улучшения, которые ввел Хосров-хан, увеличил налоги, ввел подорожную пошлину и все продавал дорого, как пшеницу, так и другие [продукты]. Каждый год посылал он в поля надсмотрщиков для переписи полей и из года в год увеличивал пятину. Так же [поступали] и те, кто вел счет скоту, мерил сады, переписывал души. Так обложил он все налогами. И то, что Хосров облегчил, он сделал тяжелым и дорогим. /178б/ И был он врагом и противником нашего народа.
Отправился он как-то под предлогом развлечения в Святой Эчмиадзин и, увидев благолепие и пышность его, разозлился и сказал: «Повелеваем мы, дабы, пока я здесь, не звонили в колокола, не стучали в било и не издавали никаких других звуков».
В ту ночь пришел некий [человек] из Джуги и постучал в монастырские ворота, чтобы [впустили] молиться. А нечестивый хан, разгневавшись, говорит: «Разве не сказал я, чтобы не стучали? Из-за стука вашего я дурно спал». И, схватив того человека, заставил его уплатить штраф в три тумана.
На следующий день отправился он на монастырскую кухню, а с ним и вардапет Закарий, /179а/ который подробно рассказал ему, как велики расходы и как малы доходы. И увидел хан во время прогулки большой котел, позавидовал он про себя и решил взять его. Однако в то время ничего не сказал. Вернувшись же в Ереван, послал он [людей] в Святой Эчмиадзин, забрали они котел и поставили в качестве подогревателя воды в бане.
Вардапет Закарий находился в это время у себя дома, в Ованнаванке. Когда сообщили ему о похищении котла, отправился он в крепость и стал громко кричать у дверей хана: «Опустошил ты страну Араратскую, а теперь протянул свои руки к монастырям и /179б/ хочешь и их разорить? Коль так, соберу я всю монастырскую братию, и пойдем мы к стопам шаха. Если же убьешь ты меня, найдется еще двести Закариев, их не сможешь перебить». Так кричал он это зычным голосом.
Услышав его голос, хан сказал: «Опозорил он нас. Отдайте ему цену котла». Насыпали в платок шесть туманов и отдали вардапету. Но сохранил хан в сердце своем злобу и старался найти повод, чтобы схватить вардапета, но не смог, ибо знатные мусульмане были друзьями вардапета. Хан Тифлиса, Рустам, побратался с ним, постоянно /180а/ посылал ему подарки и писал письма хану, мол, «поручаю тебе моего брата». Поэтому ничего не мог хан сделать. И вот задумал он иным способом заманить его в западню.
[В то время] католикос Филиппос строил колокольню Святого Эчмиадзина, а вардапет Закарий обновлял церкви Ованнаванка. А этот нечестивый хан то посылал запросы, мол, «с чьего разрешения строите вы церковь?», то уводил на свои работы всех мастеровых. Таким способом старался он заманить в ловушку нашего тера, но сам же упал в свою яму.
Один из вельмож по имени Мирза Ибрагим был назначен шахом сборщиком налогов. /180б/ Приехав [в Ереван], требовал он у хана доходы, [причитающиеся] казне, а хан задерживал их и не давал; поэтому возник между ними ужасный спор. И вот однажды во время такого разговора разгневанный хан велел своим воинам бросить Мирзу Ибрагима в пруд с водой и жестоко избить. Затем, достав его из воды, изгнали из страны Араратской.
Отправился Мирза Ибрагим к шаху и пожаловался на хана, рассказав о мучениях в Ереванской области и о том, как выщипали бороду /181а/ епископа Ованнеса, о чем напишем мы ниже. Вслед за тем сказал и о том, как его опозорили. Услышав это, разгневался шах и повелел тому же Мирзе Ибрагиму поехать и, схватив хана, заковать его ноги в цепи, одеть на шею колодку, разграбить все его имущество, а самого отправить в Ануш-берд, которую они зовут Кахкаха-кала.
Получив сей приказ и взяв с собой доверенных людей своих, Мирза Ибрагим с ними поспешно отправился в Ереван. Войдя в крепость, они заперли ворота города. Хан [в это время] производил суд. /181б/ Войдя туда, Мирза Ибрагим со своими товарищами схватили хана за ворот одежды, стащили со стула, бросили наземь и принялись бить ногами, приговаривая: «Бороды рвешь? Вот получай взамен свое!» Заковали его ноги в цепи и, надев колодку, бросили в какой-то дом. Спустя три дня сняли с шеи колодку и никому не позволили входить к нему, кроме одного юноши, который носил ему хлеб. Ему не дозволяли даже брить голову и, когда выросли волосы, /182а/ увидели, что они поседели. Через несколько дней отправили его в назначенное место, называемое Ануш-берд. Там он остался и там умер.

Глава XXIX
ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА О ЕПИСКОПЕ ОВАННЕСЕ

Как и обещали, мы напишем всю историю епископа Ованнеса. После его борьбы с бесами и победы над ними в пустыни Лима прибыл он в Святой Эчмиадзин. И рукоположил его католикос Филиппос в епископы и послал его настоятелем в Святую обитель Ованнаванк. Прожил он там два года.
Когда царь османов Мурад пришел /182б/ и захватил крепость Ереван, все жители области Еревана рассеялись и разбежались кто куда мог. Ушел из Ованнаванка со своими учениками и епископ Ованнес, который отправился в Алванк в монастырь Гарнакер. Зимой того же года пришел персидский царь шах Сефи и взял обратно крепость Ереван. И все те, кто бежал, вернулись восвояси.
Вернулся к себе домой в Ованнаванк и епископ Ованнес и увидел его опустевшим. Собрал он много монахов, благоустроил монастырские порядки, оставил кого-то управлять монастырем, /183а/ а сам, взяв четырех из своих учеников, отправился в область Цахкунацдзор собирать пшеницу для монастыря. И наказал он своим ученикам никому не говорить, кто он такой. С ним был пустынник по имени Акоп из Карби, слабый умом. Из-за слабоумия его все знали, подшучивали и насмехались над ним и называли Гиж-Акоп. Все, что собирал епископ, Гиж-Акоп на двух ослах отвозил в монастырь и возвращался, находя епископа, где бы он ни был.
Отправился, как обычно, Гиж-Акоп /183б/ в монастырь. Епископ же достиг села Нахамарк, где пребывали два иерея – один из того же села Нахамарк, а другой из Кечарука, и обоих звали Сааками. Прибыв туда, епископ поздоровался с ними, а они, увидя его в жалкой одежде, пешего и к тому же хромого, не оказали ему почестей, посадили на шкуру, а сами принялись нелепо и лживо говорить о книгах. А епископ сказал им только: «Это не так, как вы говорите». Они оскорбили его, ответив: «Ты, отшельник и попрошайка, кто ты такой, что не нравятся тебе наши речи, молчи!» /184а/ И больше ничего он не сказал.
Пока они говорили, пришел Гиж-Акоп и вошел туда. Увидели его иереи и поздоровались с ним, шутливо говоря: «Добро пожаловать, паломник». Оглядевшись, Акоп увидел, что к епископу они отнеслись без почтения, и сказал иереям на свой лад: «Хо, хо! Знаете ли вы, кто это?» Епископ приказал ему не говорить. Спросили иереи с насмешкой: «Кто он такой, мы не знаем». Ответил Акоп: «Это парон-тер Ованнес Карбеци, который семь лет боролся с бесами в пустыни Лима». Так как иереи слышали молву /184б/ [о нем], то устыдились и смутились и, пав к его ногам, стали молить о прощении. И почтили они его по достоинству.
На следующий день, идя впереди его, они обошли всю область, собрали много пшеницы и на своих вьючных животных отослали в монастырь.
Спустя два года он добровольно отказался от монастыря, ушел в пустынь Сагмосаванка, обновил ее и установил в ней всяческие порядки. И собралось там более сорока монахов. Поставил его католикос Акоп настоятелем Сагмосаванка, чтобы управлял он пустынью и монастырем.
/185а/ В ведении Сагмосаванка находилась область Ниг, старостой которой был некий иерей, которого звали мелик тер Овасап. Наставлял его епископ Ованнес, говоря: «Ты уж постарел, довольно с тебя, сколько ты исполнял [обязанности] светской власти. Оставь эту [должность] твоим сыновьям, а сам уйди в пустынь и заботься о спасении души своей». И много раз советовал он ему. А тот, безрассудный, вместо того чтобы послушаться его и поступить так, добавил еще один грех к прочим своим грехам. Пошел он и предал его хану, говоря: «Один чернец проклинает меня и ругает тебя, /185б/ мол, почему ты сделал меня меликом». И много плохого еще измыслил.
Разгневанный хан послал за ним воинов, и привели епископа к нему. Говорит хан: «Это ты епископ Ованнес?» Отвечает: «Да, я». Говорит хан: «Какой вред причинил тебе мелик, что ты проклинаешь и упрекаешь его, а меня ругаешь?» Отвечает епископ: «Не велел мне Господь проклинать или ругать кого-нибудь. Но тех, кто дурно ведет себя, мы наставляем согласно нашим законам. Послушает нас – хорошо, если же нет – грех падет на его голову. Точно так же дал я совет и мелику. /186а/ Если не послушается, сам будет виноват перед самим собой, а наш долг сказать». Говорит хан: «Ты предупредил его, а он тебя не послушал. Что же дурного сделал я, что ты ругаешь меня?» Отвечает епископ: «Я не имею привычки кого-нибудь ругать, ибо у нас это великий грех». Говорит хан: «Представляясь невинным, ты хочешь ускользнуть от меня?» И приказал он двум из своих людей выщипать ему бороду, усы, ресницы и брови. Так и сделали. И приказал одеть ему на голову кутырь скота и провести по всему городу. Однако /186б/ этого не сделали, но отпустили его, чтобы он к себе в Сагмосаванк пошел. И вскоре настигли их гнев и справедливое возмездие Божие. В том же году напал на иерея злой недуг, и покрылось все его тело червивыми язвами. И кричал он, вопя: «Парон-тер, парон-тер!» Отправились его четыре сына к парону-теру, плача и умоляя его отпустить грехи отца их. И написал парон-тер ему: «Да простит тебе Господь твое преступление, и отпустятся грехи твои». /187а/ Отнесли они письмо, прочли над отцом своим, положили ему на глаза, и в тот же час он умер. А наказанием хана было то, которое он претерпел в том же году от шаха.
Епископ Ованнес по своей воле передал должность настоятеля монастыря сыну брата своего, вардапету Габриэлу, который недавно вернулся [из поездки] в качестве нвирака Святого Эчмиадзина и остался еще на некоторое время в обители.
И пришли паломники из пустыни Шатик в Ехегнадзоре и стали молить епископа Ованнеса, говоря: «Не знаем мы порядков и устава пустыни, приди и установи у нас порядок». /187б/ Склонившись к их мольбам, пошел он туда и, согласно правилам пустыни, ввел у них порядок и благолепие.
Обозлился сатана на доброе поведение его и подверг искушению мужа Божьего. Некий отшельник по имени Саак из Шамахи приготовил смертельный яд и подмешал к его кушанью. Съев кусочек, он догадался о злом умысле и сказал своему слуге: «Возьми весь этот обед и вылей его». Налетели вороны и сороки и съели и вот в тот же час погибли. А святой муж ничего никому не сказал, но /188а/ тайно ушел со своими монахами и прибыл в Святой Престольный Эчмиадзин. По велению католикоса Акопа отправил он своих монахов в обитель Сагмосаванк, а сам остался на несколько дней там, чтобы дать уроки братии. Мы [прочитали] Святое Писание от начала и до конца Маккавеев. А затем и он отправился в пустынь и там скончался. Сын его брата отвез тело его в Сагмосаванк и похоронил там в церкви Богородицы, у северной стены. И известно, что претерпел он три искушения: первое – борьба /188б/ со злыми бесами в пустыни Лима, второе – выщипывание бороды, третье – смертельный яд. Однако смерть его наступила в 1106 (1657) году.

Глава XXX
О ЧЕЛОВЕКЕ, ОЦЕПЕНЕВШЕМ ОТ УЖАСА

Пошел я однажды в Хнкелодзор, что ныне зовется Дзорагех, чтобы повидать сестру свою. Во время нашего разговора вошел один молодой человек и сел около нас. Сказала мне сестра: «Посмотри на лицо этого человека». Посмотрел я, а оно стало черным, как у индуса. Немного погодя посмотрел – побелело оно как снег. А немного позже покраснело оно, как пламя. /189а/ И так в течение часа изменялся цвет его десять раз. Ошеломленный и изумленный, спросил я у того мужа: «Откуда ты, брат?» Говорит муж: «Из страны Сюник». И спросил я: «Отчего меняется цвет твоего лица?» Отвечает муж: «Бог отверг меня». И сказал я: «Расскажи же». Назвал муж имя села своего, но выпало оно у меня из памяти.
«Была в нашем селе красивая и благородная девушка, и полюбили друг друга я и девушка. И попросили мы наших родителей сочетать нас браком, но они не согласились, ибо пребывали во вражде друг с другом. Когда увидели мы, что не исполнится наше желание, договорились мы, и, умыкнув ее, бежал я с ней вдвоем, /189б/ взяв с собой хлеб, подстилку и покрывало. Удалившись от села, вступили мы в какое-то ущелье, и была там пещера одна, вошли мы в нее и совершили наше дурное дело. Остались мы там на ночь. И решили провести там и день, чтобы на следующий вечер отправиться в Ереван. Так как были мы утомлены, то уснули ночью, ибо близок был рассвет, и [проспали] до полудня. Я был погружен в тяжелый сон, а девушка, проснувшись и плача, разбудила меня. Проснулся я и увидел, что чудовищный вишап, схватив обе ноги девушки в пасть, втягивает ее в себя. Говорит девушка: «Ударь его по голове топором и убей». Оцепеневший [от ужаса], /190а/ я не мог подняться на ноги. И говорит девушка: «Дай мне топор, я ударю его. Ты отвечаешь за кровь мою, ибо ты увел меня от родителей моих. Почему ты допускаешь, чтобы я умерла такою смертью?» Так плакала и молила она с жалостным лицом, а я, оцепеневший и обезумевший, не мог двинуться. А вишап втянул в себя девушку по грудь. Тогда раскинула девушка руки, [надеясь], что, быть может, он не сумеет проглотить ее, но вишап свернул свой хвост, согнулся, широко разинул пасть, потянул девушку к себе и, сломав руки ее, /190б/ проглотил. Затем уполз в свое логово. Я остался неподвижен, как мертвец. Через мгновение опять выполз вишап и стал смотреть на меня. И разорвалось у меня сердце, и пошло много крови изо рта, все чувства мои расстроились, остались открыты только глаза. Увидев, что вишап уполз в свое логово, я пришел в себя. Так как не в силах был я подняться на ноги, то до наступления рассвета я дополз до входа в пещеру и остался там, а как рассвело, с трудом поднялся и пошел. И не пошел я в наше село, ибо боялся отца девушки, а нашел /191а/ знакомого в другом селе и рассказал ему все. Отправился я тогда к духовному владыке моему Филиппосу и исповедался ему. Это и есть причина того, что меняется цвет на моем лице». Услышали мы это от него и воздали хвалу Богу.

Глава XXXI
ПОВЕСТВОВАНИЕ О ДРУГОМ ВИШАПЕ

Рассказали нам, что в области Агстев в еловом лесу есть пещера, расположенная на высоте в два человеческих роста от земли, в которой устроил себе логово чудовищный вишап. В середине дня он, свесившись из логова, смотрел по сторонам /191б/ и, как только видел какое-либо животное, набрасывался на него и, если мог, пожирал, а если не мог, возвращался в свое логово. И никто не мог убить его, ибо пещера [находилась] высоко.
Один иерей убил его хитростью. Сделал он трехзубый крюк, загнул конец рукоятки в виде кольца и привязал к кольцу веревку. Убив козленка, сняв с него шкуру и приготовив бурдюк, он наполнил его сеном, скрыв в нем крюк, ловко привязал к бурдюку ноги и голову козленка и, отправившись ночью к пещере, поставил там бурдюк, [а сам], взяв конец веревки, отдалился и сел под дерево, /192а/ а к нему подсел еще другой человек. В полдень вишап выполз и, свесившись из пещеры, увидел недалеко от входа в пещеру козленка.
Спустившись, он проглотил козленка и хотел вернуться в пещеру, но иерей потянул веревку и крюк врезался в тело вишапа. Засвистел он и стал хвостом цепляться за растения, траву и за все, что попадалось. Иерей тащил за веревку, а вишап тянул к пещере, страшно свистел, извивался и бил хвостом направо и налево и мучился до тех пор, пока не издох. А иерей снял с него шкуру, посолил ее и отнес к их правителю. Измерили шкуру, оказалась [она] длиной в 18 пядей, а шириной в 3 пяди. Набили /192б/ ее тогда соломой и отправили шаху; вместе с чучелом послали шаху и повествование о том, как убили вишапа, а шах освободил иерея от налогов, уплачиваемых казне, и назначил его старшиной своего села.

Глава XXXII
О ЧЕЛОВЕКЕ, КОТОРОГО УКУСИЛА ЗМЕЯ

Плодородна страна Араратская и изобилует всякими продуктами, [к тому же] недорогими. Поэтому отовсюду приезжают в Ереван, покупают, что им угодно, и возвращаются восвояси. Точно так же прибыло из Тавриза много караванов, купили они рис, хлопок, топленое масло, сыр, сало, растительное масло, кожи, шкуры и другое, что пожелали. /193а/ [Караваны] держали путь ночью из-за прохлады, а днем из-за жары останавливались. Так дошли они до долины Веди и остановились там на весь день, а вечером намеревались погрузиться. Один из их людей пошел к воде и разул ноги, чтобы помыть их. Вдруг появилась змея и укусила его в ногу. Стал человек звать товарищей. Прибежали они и, увидев это, нашли змею и убили ее. Так как караван грузили, чтобы пуститься в путь, то ужаленный кричал и плакал, ибо не мог идти пешком, свободного же вьючного животного не было, чтобы его посадить; сказали ему товарищи: «Оставайся здесь, пока мы пойдем сбросим груз, приведем тебе животное и отвезем /193б/ в село; быть может, там вылечат тебя». Перевязали ему ногу ниже колена веревкой и положили под ногу камень, вытянул он на нем ногу, чтобы опухоль не поднялась по ноге и не распространилась по телу, лег на спину, закрыл лицо платком и заснул.
И вот налетели на его ногу осы и так ее покусали, что высосали весь змеиный яд; опухоль спала, и поправился человек. А те осы, что кусали, издохли. Собрал он их в платок, две пригоршни, обул башмаки, вскочил и побежал за караваном так, как будто /194а/ и не был укушен. Когда прошел он полдороги, встретился с одним из товарищей своих, который возвращался верхом на лошади. Рассказал ему человек, укушенный змеей, о чуде, и, вернувшись к каравану, показал он им завернутых в платок ос. И, услышав это, воздали они Богу славу, ибо ничтожными тварями уврачевал он болезнь. Подобно этому яд змеи служит лекарством от змеиного укуса, свинцовая желчь лечит лошадей, а лисье мясо изгоняет боль из ушей.
Да устыдятся те, кто говорит: «Для чего созданы столь гнусные твари?»

Глава XXXIII
О ДЬЯВОЛЕ, ПРИНЯВШЕМ ОБРАЗ ЖЕНЩИНЫ

Написано в истории, что после потопа родились у Ноя сын /194б/ по имени Манитор и дочь по имени Астхик. Говорят, что она блудила со злыми дивами и родила русалок. Некоторые считают это басней и ложью, но мне кажется, что истинно и верно это, ибо во многих книгах написано об их блуде с людьми. В житиях отцов написано, что злые дивы, приняв образ отшельников, спускались с гор в город, блудили с женщинами и возвращались в горы. И в истории вардапета Киракоса написано, что в области Гохтн принял злой див образ женщины и блудил с одним мужем. Так случилось и в /195а/ наши дни.
Некий мусульманин из племени байят, из рода Элигамарлу, по имени Апаг, не такой бессовестный и богохульник, как другие мусульмане, но воздержанный на язык и хороший, отправился однажды верхом в долину Вагаршапата. Достигнув истоков реки Мецамор, которую ныне называют Сев-Джур, увидел он женщину, сидящую у родника, одетую в нарядные одежды и украшения, но Апаг не заговорил с нею и проехал мимо. Отъехав немного далее, почувствовал он, что кто-то сидит за его спиной на лошади. Спрашивает Апаг: «Кто ты?» Отвечает злой див: «Я та женщина, которая сидела у родника. Ты увидел меня, но не заговорил со мной». Спрашивает Апаг: «Чего же ты хочешь от меня?» Говорит злой див: /195б/ «Я хочу быть твоею женою». Отвечает Апаг: «У меня есть жена. Если моя жена увидит тебя, она убьет и тебя и меня». Говорит злой див: «Я не буду виден ни твоей жене и никому другому, но только тебе. Будут слышать мой голос, но меня не увидят. Куда бы ты ни послал меня, я отправлюсь и привезу тебе весть. Я буду хранить в безопасности твои стада рогатого скота, табуны кобыл твоих, чтобы ни вор, ни зверь не смог приблизиться к ним и причинить вред. Буду сообщать тебе обо всем, что творится на свете».
Всеми этими и другими подобными речами совратил он этого человека. Согласился он со злым дивом и взял его к себе домой. И всегда был злой див при нем и постоянно блудил /196а/ с ним и охранял табуны кобыл.
Однажды, когда кобылы паслись, одна из них отделилась от табуна. И вот напали на нее два волка и хотели ее разорвать. Заржала кобыла, и примчались злые дивы, схватили волков и притащили их в середину табуна. Напали на волков кобылы и, кусая зубами и лягая ногами, убили волков.
В другой раз, когда Апаг ушел куда-то, украли воры из табуна часть кобыл. Сообщили об этом [настоящей] жене Апага, а она сказала: «Не смогут они причинить вред нашим кобылам, ибо если узнает об этом жена Апага, отправится и приведет их». Через два дня пришли /196б/ все кобылы и с ними один горделивый конь. Так жил он в дружбе со злым дивом.
Случилось, что взяли Апага под стражу и отправили связанным в Персию. И все время, пока он был там, посещал его злой див и рассказывал ему о доме его, а от него приносил вести домой. И когда вернулся он из Персии домой, заболела его жена, и привезли ее в Святую обитель Ованнаванка. Поправилась она милостью Божьей и, вернувшись, рассказала мужу своему о чуде Святого Карапета. Таким образом познакомился Апаг с монастырем и, наезжая туда, подружился с нами. От него мы и узнали /197а/ это, расспросив [обо всем], а он рассказал нам все правдиво.

Глава XXXIV
О ПРАВЛЕНИИ НАЧАФ-ХАНА

Как написали мы, Махмет-хан, сын Лала-бека, был схвачен и в оковах отправлен в Исфахан. Вместо него прислал шах в Ереван одного из своих верных слуг по имени Начаф. Прибыв, стал он править нашей страной Араратской, [обладая] большой силой, ибо любил его царь шах Аббас. Он был очень жесток и горделив [в отношении] своих войск.
Написал он жалобу на всех знатных людей и отправил ее шаху. А шах написал ему [в ответ]: «Кого подозреваешь, /197б/ того схвати и посади под стражу». Как только получил он это повеление, тотчас послал воинов, и схватили они из числа знатных людей семнадцать мужей и, одев им на шеи колодки, посадили в тюрьму. Я не знаю имен всех, но только семерых. Это – три брата: Далу-Наби, Далу-Зохраб и Далу-Сулейман, вышеупомянутый Апаг, Телгах, Эдил, Мурад и еще десять других. Спустя несколько дней отправил он их в Персию, в город Мовр. И оставались они там, пока Начаф был в Ереване.
Сей Начаф стал другом вардапета Закария, так как /198а/ этот умел говорить по-персидски. В это время в Эчмиадзине католикосом был наш достопочтенный владыка Акоп Джугаеци. Они вдвоем посещали хана. Вардапет Закарий умер в 1108 (1659) году. Тогда хан отправил людей в Ованнаванк и Эчмиадзин, дабы опечатали они двери всех кладовых помещений до тех пор, пока вернется католикос, который уехал в Гохтн. Но сообщили ему, что еще при жизни назначил он на свое место настоятеля и монастырь не остался без надзора. Тогда повелел хан открыть двери помещений, которые запечатали.
Сей хан был человеком слабодушным и трусливым. Отправился он как-то в летнее время /198б/ в область Котайк к истокам многочисленных родников, которые зовутся Кырх-Булах, что значит Сорок родников. И расхвалили там истоки реки Касах и плодородие области Ниг. И повелел он перевезти его туда со всем станом, чтобы провести там лето. Пробыв там несколько дней, услышал он, что османы, находящиеся в Карсе, собрались, чтобы неожиданно напасть на него. Услышав это и поверив в достоверность слуха, он испугался и приказал всем бежать кто куда хочет. Сам же верхом на коне /199а/ бежал в Карби. Многие покинули свой багаж и имущество и бежали с ханом. Меж тем повара, поставив котел на огонь, варили для хана обед. Когда они увидели, что хан бежал, вылили полусваренный обед, взяли котлы и [тоже] бежали. Услышав об этом, османы стали смеяться и называли его Плов-Токан-хан; так и зовут его по сей день.
Османы же собрались по следующей причине. Узнали они о том, что хан прибыл к их границе, и испугались, что, быть может, он нарочно остановился там, чтобы неожиданно /199б/ напасть на их страну и ограбить ее. Так они подозревали, а он, испугавшись их, удрал и стал посмешищем для всех.
Услышал об этом шах и хотел его наказать, но пощадил, ибо он был его [преданным] слугой, и сказал: «Ереван [находится] недалеко от страны османов, поэтому Начаф-хан побоялся, как бы его не взяли в плен. Пошлите его в глубь страны, чтобы османы не могли взять его в плен. И повелел ему выехать из Еревана и отправиться со всем своим имуществом в Шамаху. И он уехал, однако вспоминал исполненную благ страну Араратскую и вздыхал.
Действительно, богата земля /200а/ Араратская деревьями и насаждениями, плодами и семенами, цветами и травами, горами и долинами, реками и родниками, садами и огородами, птицами и четвероногими, дикими животными и дичью – богата и изобилует всякими благами. Обо всем этом думал Начаф-хан, вспоминал и хвалил места развлечений и все другие места. Вот поэтому певцы-сказители оплакали в песне его удаление из Еревана и изгнание в далекую область и обоснование его в стране худой и бедной.

Глава XXXV
О КАТОЛИКОСЕ АКОПЕ

Наш блаженный отец и достопочтенный патриарх /200б/ Акоп родом из поселка Джуга в Исфахане был сыном благочестивого человека и учеником вардапета Хачатура Кесараци, епархиального начальника Джуги. Научившись у него добродетельной жизни и всей науке Божественных Книг, стал он безбрачным священником. После смерти вардапета Хачатура прибыл он к Святому Престолу Эчмиадзина, и католикос Филиппос, посвятив его в сан вардапета, послал его в страну греков своим нвираком. Вернувшись оттуда, прибыл он в Святой Эчмиадзин. И назначил его католикос своим преемником и заместителем, обязанности коих он долго исполнял, /201а/ мудро управляя делами духовными и мирскими. Пробыв долго в Святом Эчмиадзине, отправился он в монастырь Святого Первомученика, который находился в селе Шамбидзор, где он снес старую и развалившуюся церковь, соорудил [новую], красивую церковь и завершил ее, построив ограду, кухню и кельи.
В то время когда он находился там, в монастыре Святого Первомученика, в 1102 (1653) году умер в Святом Эчмиадзине католикос Филиппос. Отправили гонца, привезли Акопа и в Вербное воскресенье посвятили его в католикосы.
/201б/ После этого принялся он за добрые дела: увеличил число монахов при Святом Престоле, окончил строительство колокольни, ездил по монастырям, и, если сталкивался с какими-либо недостатками в духовной ли жизни или светской, он их устранял. Установил, чтобы каждый год всем монастырям давали по 10 литров масла на освещение церкви, а также 20 литров вина для прихожан.
Затем отправился он к шаху Аббасу Младшему, чтобы представиться ему и получить /202а/ указ о возведении в сан католикоса. Повидал он сперва князя князей, которого называют эхтимал-довлатом, и познакомил его со своим намерением. Князь ответил: «Придешь в тот день, когда сообщу тебе».
Уйдя [оттуда], приготовил он подобающие дары и 300 золотых [монет] согласно установлению прежних католикосов. Написал и прошение, то есть арз, и стал терпеливо ждать, с великой надеждой молясь Богу о том, чтобы удалось его дело.
Однажды в среду прибыл посланный /202б/ звать его ко двору. Представ перед шахом, преподнес он дары. Посмотрев на него, спросил царь: «Ты мусульманин или идолопоклонник?» Ответил католикос: «Упаси Боже, я не идолопоклонник, но и не мусульманин». Спросил шах: «Кто же ты?» Отвечает католикос: «Я христианин». Говорит шах: «Кто такой по-вашему Христос?» Отвечает католикос: «Мы следуем тому, что написали пророки: «Кто добр, тот получит награду, а кто зол, тот будет наказан»». Говорит шах: «Вы считаете Христа Богом?» «Да», – отвечает католикос. А мусульмане так и ждали, что вот изрубит он его на куски. /203а/ Но, как сказал Соломон, «сердце царя – в руке Господа…» (Притч., 21, 1). Повернул шах лицо к вельможам и говорит по-персидски: «Ежели и мы назовем его Богом, какой будет [от этого] вред?» И затем приказал католикосу: «Садись, халифа». И так как знал он язык персов, то, услышав сказанное шахом, возрадовался превыше меры. Говорит шах католикосу: «Поведай про свидетельства пророков о Христе». И вот, начав свою речь, католикос стал объяснять все от Моисея и до Христа. И слушали вельможи все, что говорил католикос. Когда он кончил, спросил шах, /203б/ [обратившись к вельможам]: «Вот он приводит свидетельства пророков, что вы ответите на это?» Никто из присутствующих ничего не ответил. Сказал тогда шах: «Чего ты добиваешься? Напиши прошение, и мы исполним твое желание». Поклонившись царю, католикос вышел.
И написал он такое прошение. «Да будет доложено великому и могучему государю прахом ног его, что ты повелел: изложи нам письменно твое желание. Слуга твой не молит для себя никакого имущества, но просит у твоего величества дар, остающийся навечно, ради жизни твоей и твоих сыновей, из рода в род, а именно [просит] пожаловать десятину /204а/ села Эчмиадзин монастырю, ибо испокон веку принадлежала она монастырю, но по слабости владык наших ханы захватили ее без ведома государей и сами пользуются ею».
Прочитав это прошение, царь приказал найти дафтар. Проверили дафтар и ничего не нашли относительно этого и сообщили царю. Тогда повелел царь написать царским велением указ, то есть рагам, и вручить ему: «Если в Эчмиадзине на патриарший престол сядет даже слепая старуха, пусть владеет ею (десятиной) и пусть никто из правителей и царей не осмелится подойти близко и протянуть руку к этой десятине. Тот, кто воспротивится [этому указу], – враг /204б/ дома Шейха Сефи». Написав этот указ и указ об [утверждении его в] правах католикоса, скрепили их печатью и дали ему.
Получив [указ], прибыл католикос Акоп в Святой Престольный Эчмиадзин и энергично принялся за благоустройство. В первую очередь он приобрел десятины сел, а именно: Касаха, что в области Ниг, Тегника, Санта, Севавера, Норка, Норагеха, Бадринча, Бюракана и многих других мест, которые ныне находятся под властью Святого Эчмиадзина. Прорыл он также подземный канал, проведя оттуда воду к двум местам, /205а/ расположенным одно далеко от села Эчмиадзин, в полях, для их орошения, а другое – в селе, чтобы поить зимой скотину. На этом канале он построил мельницу и толчеи для [обмолачивания риса], вырыл пруд, наполнил его рыбой, а на берегах пруда насадил деревья. Там же посеял разнообразные семена и совершил много других благих дел.
А что же говорить нам о его духовных деяниях, увеличении числа братии! Много других добрых дел совершил он, о чем мы не написали, чтобы вы не поддались соблазну. Об остальном и о его смерти мы напишем в своем месте.

/205б/ Глава XXXVI
О ТОМ, КАК СНИЗОШЕЛ СВЕТ С НЕБА

Историю эту следовало написать раньше, под 1086 (1637) годом, но по забывчивости она написана здесь. Когда я был ребенком и жил в нашем доме в Канакере, мы с отцом пошли в день Воздвижения креста в наш виноградник, который находился около села, именуемого Кармир-берд, на берегу реки Раздан, ниже моста. После захода солнца отец мой стал читать вечернюю молитву. Еще не совсем стемнело, как вдруг /206а/ неожиданно разверзлась синева небес на востоке и появился ослепительно-яркий свет, широкий и длинный. Спустился он на землю, и лучи его осветили мир ярче, чем солнце. Сначала, вращаясь, как колесо, свет легко и спокойно двигался на север, испуская красные и белые лучи. Впереди света, на расстоянии пяди, двигалась звезда величиной с Венеру. Отец мой, оставив чтение вечерней молитвы, стал с плачем петь третью сторону шаракана «Свет, посланный от Отца», «Светом Твоего Божества, Христос». Пока был виден свет, он пропел шесть шараканов, /206б/ а затем [свет] удалился и исчез. И узнали мы, что этот божественный и чудесный свет видели до Ахалцхе.

Глава XXXVII
ОБ УБИЕНИИ ВАРДАПЕТА ОВАННЕСА

Сей вардапет Ованнес из Новой Джуги был сыном Эдкара, прозываемого Ктреш; он был учеником вардапета [Хачатура] Кесараци, епархиального начальника Новой Джуги. По повелению вардапета Хачатура Ованнес отправился во Франкистан, в город Ливорно, и обучился искусству печатания. Вернулся он в Исфахан к вардапету Хачатуру, и основали они там, в Джуге, типографию /207а/, в которой напечатали много книг. Прибыл затем этот вардапет Ованнес в Святой Эчмиадзин. И рукоположил его католикос Филиппос в сан епископа и послал в Старую Джугу настоятелем монастыря. И он, отправившись туда стал заботиться о своей пастве.
Некий муж из того же села Джуга был должен некоему мусульманину племенем канкарлу, который пришел к христианину и попросил его вернуть долг. Однако тот не смог вернуть долг. Тогда разгневанный мусульманин, силою вырвав у него дочь, увел ее в свой дом. И сказал он отцу: «Если в означенный день не вернешь моих денег, /207б/ я не отдам тебе дочь твою».
Не зная, что делать, несчастный человек отправился к вардапету и умоляюще сказал ему: «Ради Бога, не губи душу моей дочери, освободи ее из рук неверного. За нее сын мой будет тебе служить». Внял вардапет его мольбам и дал ему столько денег, сколько требовалось. Отнеся их мусульманину, забрал он дочь свою и радостно вернулся домой. И повел он сына своего к вардапету, говоря: «Пусть остается у тебя до тех пор, пока я /208а/ понемногу верну твои деньги». И так и сделали.
Меж тем проклятый мусульманин узнал, что вардапет был причиной освобождения девушки, возненавидел вардапета и замыслил отомстить ему. И так как он был знаком с вардапетом, то однажды отправился под предлогом дружбы в монастырь, а сердце его было полно злобы; и узнал все ходы и выходы монастыря и число монахов. Сговорился он с четырьмя людьми, еще большими злодеями, чем он, и в удобный день отправился другой дорогой в монастырь. /208б/ Постучали они в монастырские ворота и попросили открыть им. А [монахи], накрыв [в то время] стол у входа в церковь, собрались начать трапезу. Когда узнали они, что это их знакомый, открыли ворота и, увидев, что они вооружены, бросились прятаться в монастыре, вардапет же вошел в церковь и запер дверь, подперев ее аналоем. Прислонившись к аналою, стал он говорить с ними. Тогда мусульмане выстрелили из ружья снаружи в дверь, пуля прошла сквозь дверь и аналой, прошла через сердце вардапета /209а/ и застряла в стене алтаря. Они убили всех, кто находился в монастыре. Мальчик, который заменил сестру, спрятался в навозе, но и его нашли и убили. Ограбили они монастырь и церковь, [захватив] как духовные, так и мирские предметы, даже железный крюк для [выемки] хлебов [из тонира], и, выйдя наружу, хитроумно заперли ворота стены и другой дорогой вернулись к себе.
Два дня спустя сельчане заметили, что никто из монастырских не приходит в село, и сказали: «Ужели монахи обиделись на нас и потому не приходят?» Тогда протоиерей /209б/ и двое других мужей приготовили обед и вино и отправились в монастырь. Постучали они в ворота [монастырской] ограды, но оттуда ни звука не донеслось. Посмотрели наверх и, увидев, что вороны то взлетают, то опускаются, сказали: «Что за чудо?» Забрались они на вершину высокой скалы, вздымавшейся над монастырем, и увидели у дверей церкви деревянный стол, на нем хлеб, еду, кувшин с вином и стакан и двух лежащих на земле мужчин и догадались, что они убиты. Сообщили об этом в село. Прибежало все село, и многие принесли с собой лестницы. Связали вместе две и три лестницы, поднялись /210а/ на стену и спустили одного за стену. Открыл он ворота, и, войдя внутрь, увидели сельчане, что все обитатели монастыря убиты и все имущество разграблено.
Послали об этом весть правителю Нахчевана. Он повелел похоронить убитых, затем стали искать воров и нашли их, но ничего не смогли сделать с ними, ибо они имели много верных друзей. Вернули только часть церковных сосудов, а все остальное пропало. Так умер вардапет Ованнес. Но, скажу я вам, принял он смерть как мученик, ибо смерть его произошла /210б/ ради спасения души христианской.

Глава XXXVIII
О ЗЛЫХ ДЕЛАХ ОНОФРИОСА

Ежели мы станем рассказывать обо всех его злых делах, то их так много, что слушатели будут введены в соблазн, поэтому из десяти мы коротко расскажем только об одном. Он был из города Еревана. Когда он был еще мальчиком, отец его, Хачик, отвел его учиться в школу при Святом Престольном Эчмиадзине. Став взрослым, он, подобно оборотню, прикидывался таким смиренным, что всех обманывал. Посвятили его по повелению католикоса Филиппоса в иноки и отправили на остров Севан /211а/ настоятелем пустыни. Пробыл он там некоторое время и вернулся в Святой Эчмиадзин. Он лицемерно прикидывался таким совершенным, что даже понравился католикосу Акопу, и тот, дав ему правомочия вардапета, отправил его своим нвираком в город Тигранакерт.
Прибыв туда, он показал себя столь добродетельным и скромным, что завоевал сердца всех и побудил их просить, чтобы его назначили епархиальным начальником их. Собрал этот нвирак священников и некоторых почтенных людей, прибыли они в Святой Престольный Эчмиадзин и показали /211б/ послания амидийцев с их просьбой. Великий католикос Акоп хотя и знал его коварство, однако внял их просьбам, рукоположил его в епископы, дал ему большой посох и кондак и отправил его с просителями. Прибыв в Амид, попросил он горожан принести ему царский указ, и они поехали и привезли. После этого проявил он свое коварство, ибо, как говорится, не может змея скрыть свой яд, эфиоп – черноту, а скорпион – жало. Точно так же и он, накопив злобу в сердце своем, изверг /212а/ из мерзкого сердца своего отвратительную желчь. Он исписал много листов [бумаги], заполнив их бранью, оскорбительными речами, пустой и нелепой ложью, дико, как бешеная собака, лая на своего господина, скрепил их один с другим и отправил в престольный Святой Эчмиадзин католикосу Акопу, братии Престола, всем монастырям и настоятелям монастырей. В конце своей брехни он написал: «На этой бумаге я написал обо всех ваших делах и оставил на ней место, чтобы и вы написали мне на этой бумаге все, что знаете обо мне». И отправил письмо в Святой Эчмиадзин.
/212б/ Прочитав письмо и послушав его брехню, письмо положили на хранение в библиотеку, ибо знали, что на погибель себе написал он все это.
Затем принялся он лаять на горожан и причинять им неприятности, ругая одних, проклиная других, клевеща на третьих, а иных натравливая друг на друга льстивыми речами. И другими своими отвратительными и гадкими делами он оскорбил и вызвал отвращение у всех горожан. Поэтому решили они предать его в руки правителя. Догадавшись, что ему угрожает опасность, он ночью, тайком, верхом на муле бежал, /213а/ отдав свое добро на хранение. Так, удрав от них, он добрался до Святого Эчмиадзина. Это был день Пятидесятницы. По своей гордости он не пошел на поклон к католикосу, но, проведя там вечер, хотел ночью тайком бежать в Ереван. Об этом узнала братия и сообщила католикосу. Послал он за ним людей, и догнали они его у села Кавакерт. Желая ускользнуть от них, забрался он со своим мулом на какую-то кровлю, но дом обрушился, и он с мулом провалился в дом. Схватили его тогда, связали, посадили /213б/ на мула и, отвезя в Святой Эчмиадзин, бросили в темницу.
И написал католикос письмо всем настоятелям монастырей, чтобы прибыли они на суд обвиняемого Онофриоса. И прибыли все они вместе с людьми, власть имущими. Среди них был и католикос Алванка владыка Петрос и знатные люди Джуги. Через три дня вывели из тюрьмы закованного злодея Онофриоса, поставили посреди собравшихся, принесли омерзительное письмо, написанное им в Амиде, и дали одному вардапету, чтобы прочел он его для всех вслух. /214а/ И читали его от восхода солнца и до трех часов дня, и все не кончался его дикий лай. Тогда католикос Петрос сказал: «Какая нужда читать и слушать эти грязные и отвратительные речи? Вы все слышали брань и грязные слова его. Знайте, что остальная часть написанного такая же. Если у вас есть [что сказать] в осуждение, говорите». И сказал вардапет Хачатур, который был пастырем области Гохтан: «О бесстыдный и наглый. Когда ты видел, чтобы хотя бы один из братии совершал такие дела, что облил нас такой грязью /214б/ из зловонного рыла своего?» Находился там и некий муж из Джуги, несколько склонный к ереси, которого звали Сеав-Петрос, и он рассказал: «Когда католикос Филиппос прибыл в Исфахан, Онофриос был при нем дьяконом. Однажды портной Тумик шел в город, а этот [Онофриос] шел вслед за ним на расстоянии и ругал его. Я же шел за ним и спросил его: «С кем ты говоришь, дьякон?» А он спросил: «Кто он, что идет впереди нас?» Ответил я: «Это уста Тумик». Говорит: «Так это тот еретик Тумик?» «Да», – ответил я. И говорит [он]: «Вижу над его головой ангела /215а/ и двух дьяволов, сидящих на плечах его, и он говорит с ними»». А затем, обернувшись к нему (Онофриосу), [Сеав-Петрос] сказал: «Ежели ты в тот день видел ангелов и дьяволов, почему же сегодня ты не увидел того, что с тобой случится?» Услышав это, все засмеялись. Тогда сказал католикос Петрос: «Что скажешь? Отвечай». Сказал Онофриос, мол, так и эдак, «я пришел к стопам вашим, каюсь». Сказал вардапет Хачатур: «Как это ты каешься? Почему в тот день, когда ты прибыл сюда, не явился к католикосу на поклон, но, удирая ночью, разрушил еще дом /215б/ бедного христианина? А теперь хочешь [с помощью] лицемерных слов избегнуть наказания? О нечестивый муж! Злоба твоя послужит тебе на погибель!» Взял католикос ножницы, встал, обстриг ему кудри и сказал: «Десница сия, которую я возложил на твою главу, покарает тебя. Уста мои, что отверзлись на тебя, проклянут и предадут тебя анафеме». Сделав это, его вывели и посадили в зловонную и темную башню. Приставили к нему слугу носить ему хлеб, дабы жил Онофриос там и отмаливал грехи свои. Пробыв там несколько дней, /216а/ он из-за зловония тюрьмы заболел. Сообщили об этом католикосу, и повелел он вывести его оттуда и поместить в верхнем сухом помещении. Отправил он в Ереван людей, и они привезли сестру его Мугум, а с нею и одного подростка, чтобы он ухаживал за ее братом. И оставался он (Онофриос) там, пока не поправился. Впрочем, когда кто-нибудь приходил к нему, он залезал в постель и стонал, а когда выходили – садился есть и пить.
Как-то послал он сестру свою в Ереван, сказав: «В такой-то день пришли в такой-то дом села Эчмиадзина моего мула, а с ним такого-то человека». Сам он имел при Святом Престоле друзей, /216б/ которых мольбами привлек на свою сторону.
Однажды ночью, когда все стихло, спустили его по стене, а с ним и юношу. Мул был уже приготовлен. Сел он на него и в ту же ночь отправился в Ереван. Однако, будучи в страхе, он не решился оставаться там, но, наняв людей, отправился в Нахчеван, оттуда в Тавриз и Казвин и добрался до Исфахана. Остановившись в доме ходжи Вардана, он через неоднократное посредничество многих лиц помирился с католикосом и, /217а/ вернувшись в Святой Престольный Эчмиадзин, стал рыскать там и сям, замышляя злое.

Глава XXXIX
О ПРАВЛЕНИИ АББАС-ХАНА

Персидский царь шах Аббас Младший повелел правителю Еревана Начаф-хану отправиться в Шамаху, а вместо него прислал Аббас-хана, сына Амиргуна-хана, старого и подслеповатого, который подружился с католикосом Акопом. Он был не очень алчный, но умеренный [человек]. Он отдал сад, заложенный отцом его в Эчмиадзине, близ [храма] Святой Рипсиме, католикосу Акопу и постоянно ездил для развлечения в Эчмиадзин. /217б/ В часы молитвы он шел в церковь, садился на стул и заставлял священников петь, а сам слушал. Воинам наказывал, чтобы они кормились сами и никого не обижали. А когда собирался уходить, одаривал монастырь. Всю свою жизнь он был справедлив в суде и любил истину.
Во время его [правления] Онофриос обходил монастыри и распространял зло, вспоминая свои злые деяния. Подобно огню, скрытому в соломе, ехидне, спрятанной в платке, он тайную свою злобу вспоминал при /218а/ тех, кто, как и он сам, был нечестив и заслужил порицание католикоса. Ныне он объединился с ними. Они написали много непристойной лжи про католикоса вардапету Егиазару, патриарху Иерусалима, [с предложением]: «Приезжай в Святой Престольный [Эчмиадзин], и мы царским указом передадим тебе эчмиадзинский католикосат. Посылаем к тебе вардапета Онофриоса, дабы он торжественно привез тебя в Святой Престольный [Эчмиадзин]».
Написали это и отправили с верными людьми [письмо] вперед, а вслед за письмом поехал и Онофриос.
И случилось [так], что католикос /218б/ Акоп привез своего воспитанника и ученика, вардапета Исаака Маквеци, и рукоположил в епископы, назначив своим наместником и заместителем на престоле, а сам отправился в Иерусалим. Меж тем бывшие заодно с Онофриосом начали причинять зло Исааку и Святому Престолу. Когда весть об этом достигла католикоса в городе Евдокии, то есть Токате, он повернул оттуда обратно и снова вернулся в Святой Эчмиадзин. Тогда те, кто желал зла Престолу, уговорили Онофриоса и отправили его пригласителем к Егиазару; и доехал он до Карина. Меж тем, узнав о возвращении католикоса, /219а/ Егиазар счел себя оскорбленным и испытал в душе чувство глубокой обиды. А потому собрал он всех епископов этой области в городе Бериа, то есть Халебе, и самовольно помазался в католикосы. Узнав об этом, Онофриос радостно поспешил прибыть к нему. Договорились они и отправились вдвоем в Стамбул, чтобы получить царский указ, который запрещал чернецам из Персии приезжать в страну османов. Сами же дали письменное [обязательство] вносить ежегодно в царскую казну 200 марчилей.
Так радовались они злому делу своему.

/219б/ Глава XL
О ПОЕЗДКЕ КАТОЛИКОСА В СТАМБУЛ

Когда Егиазар стал католикосом, в это самое время патриархом в Константинополе был некий вардапет Мартирос Кафаеци. Он был другом Эчмиадзина, ибо в епископы его рукоположил Акоп. Пошел он к купцам, прибывшим из Персии. Среди них были двое из Нахчеванской области, из села Чаук; одного из них звали Мирза, а другого Хосров. То были мужи видные и именитые. Они были противниками Егиазара. А у Егиазара был друг по имени Абро. /220а/ Сам Егиазар был очень красноречивым и велеречивым оратором, и был он удачлив, упорен и бесстрашен. Своей ловкостью он привлек к себе сердца всех: христиан – лживыми речами, а мусульман – взятками, ибо он был очень богат. Так овладел он мыслями всех и обратил к себе все сердца. Меж тем доброжелатели Эчмиадзина не решались что-либо предпринять без католикоса. Поэтому сговорились все доброжелатели Эчмиадзина и отправили вардапета Мартироса пригласить католикоса.
Он прибыл /220б/ в Святой Престольный Эчмиадзин в дни поста Богоявления. Собрались все настоятели монастырей, епископы и вардапеты, [святые] отцы и пустынники, и видные миряне и с великой торжественностью отправили католикоса в Константинополь. Пришли к нему там все его друзья, одни из персидских пределов, другие из османских пределов, и направили католикоса в Адрианополь, то есть Атрана. Царствовал в то время царь султан Махмет. Вместе с католикосом поехали Хосров и Мирза.
При царе находился важный сановник по имени гаймагхан, который был сотрапезником царя. /221а/ Он был другом Хосрова. И всегда Хосров ходил к нему, носил ему парчовые одежды, продавал их и получал цену сполна. Так, за верность его гаймагхан любил его, слушал и принимал во внимание его слова.
Хосров рассказал ему о католикосе, которого повел к нему и познакомил с ним. Пожаловался католикос ему на все и сообщил, как все было с самого начала. Показал он и грамоту царя Махмета, которую он дал католикосу Филиппосу. Уразумев все, гаймагхан сказал своему писцу: «Все, что скажет тебе сей отец, /221б/ ты напиши в арзухале». [Затем, обратившись к католикосу, сказал]: «В такой-то день царь отправится в полдень в большую мечеть молиться. Ты со всеми своими монахами в облачениях и с хатишарифом стань в начале улицы. Когда царь, проезжая, увидит вас, [он] спросит нас о вас, мы ответим ему. Если не спросит, вы потихоньку подойдите и скажите: «Садатлу падишах, арзухалума муруат эйла». Тогда что Бог пожелает, то и будет». Сказал это гаймагхан и велел им идти к себе и быть готовыми исполнить с великой тщательностью все, что он сказал.
/222а/ В условленный день, в пятницу, в полдень пошли они ко входу в главную улицу, прямую от начала до конца, и стали все вместе. И вот появился царь с большой свитой, вступил в улицу и, увидев черное сборище, спросил у гаймагхана: «Лала, кто эти черные [люди]?» Ответил гаймагхан: «Слышал я, что некий патри прибыл из Ирана и желает поцеловать твои ноги». И отправил гаймагхан гонца, дабы подошли они ближе. В правой руке католикос держал хатишариф, [данный] католикосу Филиппосу, /222б/ а в левой прошение. И, воздев руки, жалобно плакал и горько рыдал. И повелел царь взять у него бумагу. Склонил патриарх голову и сказал: «Дал я обет поцеловать ноги государя и своей рукою дать ему бумаги».
Позвали католикоса к государю. Увидев, что плачет он, сказал царь: «Не плачь, старец» – и взял бумаги. Католикос же, обняв его ноги, прикасался к ним лицом. Наклонившись и взяв его за подбородок, царь поднял его и сказал: «Не плачь, отец, ибо исполню я твою просьбу». И, развернув хатишариф, сказал: /223а/ «Я ее дал. Кто это противится ей?» И открыв и прочитав прошение, спросил: «В какой стране находится Учкилиса?» «В Персии», – ответил гаймагхан. Спросил царь: «Почему же он не идет за правосудием к персидскому царю?» Ответил гаймагхан: «Враг его находится в нашей стране». Говорит царь: «Что же он может сделать персидской стране, если находится в наших пределах?» Отвечает гаймагхан: «Послушай, о счастливый! Армяне имеют два главных места для молитв. Одно, что зовется Иерусалим, находится в твоем государстве, в Аравии. Каждый год приходит туда на паломничество неисчислимое множество [людей] из Персии, платит большие пошлины в пути /223б/ и дает бесчисленное количество денег Иерусалиму. И увеличиваются [богатства] царской казны. Посылают также в три года раз людей в страну Персидскую, собирают они [там] много золота, серебра и шелковых одежд и привозят их в Иерусалим. И это на пользу нашему народу. Из нашей страны немногие отправляются в Эчмиадзин, а если и идут, то дают столько, что это [даже] не оплачивает съеденного и выпитого ими. Раз в три год