ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English
Камари Тоноян

РАССКАЗЫ


1. Нигул
2. Перерыв
3. Двое среди сумрачных холодных домов

НИГУЛ

— Козэ тэе, — сказал сосед. — Вам сходить. — Благодарю вас.

Автобус остановился. Они вышли из него, ступили на мокрый асфальт и остались стоять под холодным дождем среди непроницаемого тумана.

— Это должно быть где-то поблизости, — сказал Арман.

— Хоть бы кто-нибудь вышел, дорогу спросить, — вздохнула Сара. — Дай чемодан.

— Мне не тяжело.

Вскоре глаза их привыкли к туману, и Сара с Арманом разглядели по обе стороны шоссе высокий сосновый лес. Между деревьями обозначились мокрые от дождя кирпичные ограды и стоящие поодаль друг от друга домики с темными окнами. Чувство одиночества и покинутости охватило Армана. Сара шла рядом с Арманом, взяв его под руку, натянув капюшон, не поднимая головы.

«Ты доверилась мне, — думал Арман, — но сама-то хоть понимаешь, почему, сколько уже раз ты была со мной на размытых дождем темных дорогах, ночевала на вокзалах и в аэропортах, прикорнув рядом... и ни разу я не слышал ни единой твоей жалобы». Он постучался в первые же ворота. Прошло много времени, прежде чем в глубине сада скрипнула дверь и на освещенном крыльце показалась женщина в брюках.

— Простите, не сдается ли здесь комната? — сказал Арман.

Женщина молча ушла в дом, дверь за ней захлопнулась. Сара с Арманом снова двинулись вдоль мокрой кирпичной изгороди.

Таллинн им сразу же не понравился. Знаменитый Нижний город оказался лабиринтом узких, оставшихся еще со времен средневековья улочек с высокими заплесневевшими кирпичными башнями и бессмысленными длинными и острыми шпилями. Искривленные чугунные вывески и узенькие тротуары, слишком часто встречающиеся маленькие магазинчики сувениров со всеми этими шпилями и улочками безусловно создавали свой особый, неповторимый стиль. Да, но ни в одной из трех имеющихся в городе гостиниц им не удалось устроиться. На трамвайной остановке одна женщина, не эстонка, дала телефон своей знакомой: «Она иногда сдает комнату, может быть, вам повезет...» Позвонили по этому номеру. «Вы один?» — поинтересовался женский голос. «Нас двое, — сказал Арман. — Муж и жена...» — «У меня сейчас ремонт», — сказала эта женщина. Еще одна женщина, к которой они обратились с просьбой устроить их хотя бы на ночь, сказала: «Летний сезон давно уже кончился. Но в Пирите вы, может быть, и найдете что-нибудь. Ехать надо первым, восьмым или тридцать четвертым автобусом, до Козе тэе». Когда они добрались до Пириты, было совсем уже темно и дождь шел вовсю.

Арман постучался еще в одни ворота. Послышался хриплый собачий лай, громадная собака подбежала к воротам и, захлебываясь от ярости, кинулась снова к дому. Дверь в доме открылась, на пороге показался мужчина. Лицо его, освещенное электрическим светом, казалось отекшим. Он был в белой рубашке и все поправлял помочи.

— Не сдадите ли вы нам комнату? — спросил Арман.

— Нет, — сказал мужчина и закрыл за собой дверь.

— Я не слишком быстро иду? — спросил Арман.

— Нет-нет, — сказала Сара.

— Вот так и проходит наша жизнь, на дорогах, — сказала Сара.

— Ты устала?

Арман взял ее за подбородок, Сара покачала головой. Арман не видел ее глаз, оставшихся в тени, он только заметил подобранные губы женщины, глупенькие и лишенные тревоги, как это бывает, когда эта женщина полностью доверяется ему.

— Я хочу, чтобы у тебя наконец появился свой угол и чтобы ты всерьез занялся своей литературой, — сказала Сара. — Отдай мне чемодан.

— Я еще не устал, — сказал Арман.

И остановился и нажал звонок. Этот дом стоял совсем близко от изгороди, и крыльцо его выходило прямо на шоссе. Дверь открылась, и на ярком свету показалась высокая, хорошо сложенная, с полными икрами женщина, она быстро застегивала пуговицы на коротком халате, женщина показалась им очень высокой и статной, ее золотистые волосы прямо-таки вспыхивали под электрическим светом.

— Здравствуйте, — сказал Арман, — мы ищем комнату. Вы не приютите нас?

Женщина подозрительно сощурилась.

— Эд, — крикнула она в дом. — Эд, посмотри, что им надо.

В коридоре возник большущий дог с красными глазами — он подошел и стал отталкивать мордой женщину,

— Хэм, домой! — крикнул за спиной у женщины мужчина. Высокий, плечистый, белокожий мужчина — он протянул руку из-за спины женщины и захлопнул дверь.

Дождь был меленький и сам по себе не мешал, но кругом от него были сырость и холод.

— Ты устала, — сказал Арман.

— Устала.

На развилке возле низенькой кирпичной изгороди под навесом стояли две женщины. И разговаривали. И было странно, что в этом безлюдном краю поздно вечером под дождем стоят две женщины и беседуют как ни в чем не бывало.

— Не знаете, кто тут может сдать комнату? — спросил Арман.

Женщины молча смотрели на него. Наконец одна сказала:

— Идите к Нигулу, он всегда сдает. Вот так идите, последний угловой дом — его.

Они прошли несколько шагов и увидели на дороге мальчика.

— Мальчик, ты не знаешь такого — Нигула? — спросил Арман.

— Нигула все знают, — сказал мальчик.

— Покажешь нам, где он живет? — попросил Арман.

— Нигул спит на кухне, а комнаты сдает, — сказал мальчик.

Мальчик шагал с ними в ногу. Они снова вышли на шоссе, прошли рядом с мокрой скользкой изгородью к очутились перед широкими деревянными воротами. За воротами между высокими и редкими деревьями угадывался массивный остов большого двухэтажного дома. Свет в окнах был потушен, и казалось, в доме нет ничего живого.

— Пришли? — спросил Арман.

— Да, — сказал мальчик. — Это дом Нигула.

Арман на ощупь нашел звонок. Дом этот, как и все здешние дома, был построен добротно и правильно. Вообще у всех домов здесь, как заметил Арман, линии были удивительно четкие и законченные. Дом Нигула, скрытый высокими деревьями, казался в темноте загадочным и непривлекательным. От него веяло все тем же непонятным, тем же убийственным холодом, что заключался и в здешнем дожде, и в темном и мокром сосновом лесе, и во всей безжизненности, безлюдье этого кирпичного квартала, находящегося почти на самом берегу моря. И опять пришлось как следует прождать, прежде чем на крыльце зажегся огонь. Дверь медленно приоткрылась, на пороге показался человек в высоких сапогах и в длинном пальто, наброшенном на плечи. Он медленно спустился с крыльца, медленно пошел к воротам. Его крепкое телосложение стало заметно только тогда, когда он очутился перед самыми воротами. Сара с Арманом увидели скудно освещенное светом продолговатое немолодое лицо с крупными мрачными чертами, темную мятую одежду, большие руки — он весь показался им только что вытащенным из пыльной дремучей паутины. Было такое чувство, будто перед ними диковинный громадный паук с длинными руками и ногами, тяжело раскрывшаяся дверь нечаянно выпустила его, и он рад подышать свежим воздухом, если как следует вглядеться, наверняка можно увидеть на земле длинные и толстые, как канат, нити паутины, которые тянутся за ним и связывают с этим домом, и когда он уйдет в дом, обвалявшись в пыли, потянутся обратно и эти нити, а сам он спрячется, сожмется в каком-нибудь углу темном, паук пауком.

— Что угодно? — спросил он.

Казалось, он многие годы подряд пребывал в одиночестве и не перекинулся ни с кем ни единым человеческим словом, иначе с чего бы его голосу быть таким глухим и надтреснутым.

— Нам нужна комната, — сказал Арман.

— На сколько?

— По правде сказать, мы и сами еще не знаем, — сказал Арман, — мы впервые в Эстонии и не знаем, как нам здесь понравится.

— Меньше чем на пять дней не сдаю. Плата вперед, — старик повернулся, стал уходить.

— Подождите, — сказал Арман.

Старик обернулся.

— Арман, — сказала Сара, — я не хочу, не надо.

— Покажите комнату, — сказал Арман.

— Она вам не подойдет, — старик покачал головой и как-то пренебрежительно фыркнул. — Поищите себе что-нибудь другое.

— А вы нам ее все-таки покажите, — сказал Арман. Старик отодвинул железный засов, впустил их, снова замкнул ворота и зашагал к дому. Входя в дом, он погасил на крыльце свет и повернул выключатель в коридоре, повернул и подождал, когда они поднимутся по узкой лестнице. Они поднялись, он потушил свет, поднялся и повернул другой выключатель, — в очень просторном холле.

— За свет приходится много платить, — сказал он. В холл выходило несколько дверей, две были справа, две слева, одна дверь — прямо, еще две — в боковом коридорчике. Старик открыл одну из дверей, тех, что были по левую руку.

— Здесь две кровати, — сказал он и зажег свет. — Четыре рубля в сутки.

Кровати были покрыты дорогими пледами, комната обставлена совершенно новой импортной мебелью. На паркете тоненький слой пыли, на всем пыль тонким слоем. На столе две пустые бутылки из-под розового муската, две рюмки. Из двери, которая выходила прямо на лестницу, доносилась мягкая приглушенная музыка.

— Четыре рубля в сутки, — повторил старик и выключил свет.

— Подождите, — сказал Арман, — четыре рубля? Старик прикрыл за собой дверь.

— Четыре, — сказал он. — Я сказал вам, поищите себе что-нибудь другое. В прошлом месяце здесь жили два грузина, апельсины привезли продавать.

Он толкнул одну из дверей направо.

— Эта — два пятьдесят в сутки. — Старик зажег свет — в маленькой комнатке, несколько шагов в ширину, чуть побольше в длину, единственная тахта небрежно заправлена грубым одеялом, две огромные подушки сверху, сразу же за дверью стол, покрытый клеенкой, стул, зеркало.

— Эта — два пятьдесят, — сказал старик, погасил свет и закрыл дверь. После яркого света холл показался тусклым, слабо освещенным и еще более необжитым.

— А это что за дверь? — спросил Арман, показывая на дверь против лестницы.

— Здесь живет племянник моей жены, — сказал старик. — Вот так.

— Как вас зовут? — спросил Арман.

— Нигул.

— Дорого просите, Нигул.

— Я же сказал, вам не подойдет, — сказал Нигул, собираясь выключить свет в холле.

— Мы останемся, — сказал Арман.

— Меньше чем на пять дней не сдаю, — сказал Нигул.

— Сара, — сказал Арман, — расплатись.

Сара открыла сумку, достала две десятирублевки. Нигул взял деньги двумя пальцами, за уголок, посмотрел их на свет и спрятал в карман.

— Вот ключ, — сказал он, — вода и туалет — там.

— Ночью здесь будет холодно, — сказала Сара.

— Я буду на ночь растапливать печь, — сказал Нигул, — спокойной ночи. — Он пошел к лестнице, но остановился на полпути и обернулся.

— Если услышите, что кто-то хочет купить дом, скажите.

— Продаете? — сказал Арман.

— Дом прекрасно расположен.

Он спустился по лестнице. И тотчас снова возникло ощущение пустоты. И даже музыка, доносившаяся из соседней двери, не могла заполнить всю пустоту этого высококачественного дома, построенного по всем правилам и выкрашенного в мягкие пастельные тона. И казалось, давно, очень давно ни к чему в этом доме не прикасалась человеческая рука. Сара зажгла свет в комнате.

— О, ужас, — прошептала она.

На сером потолке неподвижно сидело сонмище огромных черных мух.

— Здесь сплошные бациллы и очень противно, — сказала Сара.

Она пошла умываться и быстро вернулась.

— Здесь всюду одни бациллы, — сказала она, — и умываться невозможно.

Дверь в их комнате оставалась открытой. По лестнице поднялась седая, с коротко подстриженными волосами женщина. На плечи ее был накинут белый шерстяной платок, концы платка обхватывали довольно хорошо сохранившуюся фигуру. Она постучалась в дверь, из-за которой доносилась музыка. Дверь отворилась и впустила ее. Спустя некоторое время в холле показался Нигул, в одной руке он держал спички, в другой — смятые газеты. Он присел на корточки перед стенной печкой, раскрыл дверцу и стал ворошить щепкой золу.

— Видишь, разжигает печь, — сказал Арман. — Ночью будет тепло.

— Арман, — спросила Сара, — сколько у тебя осталось?

— Восемьдесят пять и какая-то мелочь, — сказал Арман.

— Все наши деньги уходят на поездки, — сказала Сара.

— В Тарту я получу перевод, я просил перевести туда гонорар. До получки дотянем.

Они сели чего-нибудь перекусить.

— Тебе не нравится этот дом? — спросил Арман.

— Нет. Здесь все слишком большое.

— Я получу гонорар за книгу, и мы сможем купить этот дом. Прекрасное место, морской берег, сосновый лес, рядом река, можно ловить рыбу. Подумай.

— Нет, — сказала женщина. — В таком большом доме я не смогу жить. Когда старик подходил к воротам, мне хотелось, чтобы он отказал нам.

— Ладно, утро вечера мудренее, — пора спать, — сказал Арман.

Когда Арман пошел умываться, в холле никого не было, дверца печки была наглухо закрыта. Арман подошел, приложил руку к стене, она была совершенно холодная.

Сара уже сменила наволочку и простыню, Арман откинул тяжелое одеяло, постель была холодная и сырая.

— Прижмись ко мне покрепче, — сказала Сара, — я вся продрогла. Послушай, этот старик очень дорого берет, сыро, как в погребе.

— Сейчас на всем побережье никто не сдает комнаты, ты же видела.

— Сколько мы тут пробудем, как ты думаешь?

— Пока не подыщем что-нибудь приличное. А вообще-то мне кажется, нам и здесь будет неплохо.

— Мухи омерзительные, — сказала Сара.

— Ну, хорошо, мы не останемся здесь долго. Ты не согрелась, прижмись ко мне.

Утром первой проснулась женщина. Лежа в постели, она разглядывала потолок. Мухи начали подавать признаки жизни, хотя в комнате было по-прежнему холодно. Саре не хотелось вставать. Со двора послышался крик петуха. Где-то вблизи мычала корова, и пронизанные солнцем зеленые листья покачивались прямо за окном. Сара села в постели и выглянула в окно. Это был хутор, весь утопающий в зелени, с высокими деревьями, обнесенный традиционной кирпичной изгородью. Белые строения коровника, птичника и прочих хозяйственных угодий с обступившей их сочной, сверкающей от росы и солнца зеленью порождали такое чувство полнокровности происходящей жизни, что ночное ощущение пустоты мгновенно исчезло. Сара высунулась посмотреть, что там дальше — а дальше, на лужке, выстроились правильные ряды теплиц, и свет солнечный, отражаясь в стеклах, бил в глаза и кололся прямо-таки нестерпимо.

— Арман, ты проснулся? — спросила Сара.

— Да.

— А ну выгляни в окно.

Арман облокотился о подоконник. У дверей коровника стояли три женщины в пестрых шерстяных кофтах и разговаривали. Арман увидел огромный бидон, полный молока, двух рыжих флегматичных коров и общество ослепительно белых кур, копавшихся в земле. Арман узнал среди женщин вчерашнюю, со стрижеными седыми волосами.

— Я ведь говорил, что здесь замечательно, — сказал Арман.

— Смени рубашку, — сказала Сара, — и вспомни, что вчера ты не брился. — Она заправила постель и начала готовить завтрак.

В открытую дверь было видно, как поднимается по лестнице Нигул. В светлом мятом пиджаке, в белой рубашке, при длинном засаленном галстуке он оставлял впечатление старого интеллигента, давным-давно утратившего былую щепетильность.

— Добрый день, — сказал Арман. Нигул не ответил. На лице его Арман подметил подобие улыбки.

— Я принес вам вот это, — сказал Нигул, говорил он с сильным акцентом, — я думаю, сейчас это очень нужно.

Он приложил широкую ладонь к груди. Это не была ладонь интеллигента.

— Это очень нужно каждое утро, — сказал он и достал из-за пазухи бутылку.

— О, благодарю, — сказал Арман, — я не пью.

— Он не пьет? — спросил Нигул у Сары, заглядывая в комнату.

— И не курит, — ответила Сара.

— Это нехорошо. — Нигул покачал головой. — Настоящий мужчина должен пить, курить и любить женщин. Я всегда этим занимался и всегда имел много женщин.

— О, — сказала Сара.

— Жаль, очень жаль, — сказал Нигул, обтирая бутылку рукой.

— Какой у вас большой дом, — сказал Арман.

— Большой, да, очень большой, — согласился Нигул. — Мне семьдесят пять лет, — сказал он с гордостью и с сожалением.

— Вы выглядите значительно моложе, — сказала Сара.

— О, дама говорит мне комплимент, — сказал Нигул. — Я должен выразить даме благодарность.

— Что вы, что вы, — смутилась Сара.

— У вас прекрасный хутор, — сказал Арман. Нигул опустился на стул. Арман заметил, что галстук его сбился на сторону.

— Прекрасный хутор, да, — сказал Нигул. — У меня больное сердце. На вид я здоровый. А сердце усталое.

Он провел рукой по груди и задержал ладонь там, где должно было быть сердце. Сара готовила на электрической плите яичницу с колбасой. Арман вышел в холл.

— Арман, — сказала Сара по-армянски, — спроси его, кто эта седая женщина.

— Кто эта женщина с короткими волосами? — спросил Арман.

— Моя жена.

— Ваша жена?

— Да, — сказал Нигул. — Вы бы не купили этот дом? — сказал он. — Я продаю его.

— Продаете? — переспросил Арман. — Сара, слышишь? А сколько вы за него хотите?

— Семьдесят пять тысяч, — сказал Нигул. — Старыми деньгами.

— С участком вместе?

— С участком, да.

— Неплохая цена, — сказал Арман. — А сами вы где думаете жить?

— У сестры. Она в деревне живет, — сказал Нигул, — пойду жить к ней. Братья мои умерли, старше меня были.

— А за этой дверью кто, вы сказали, живет? — спросил Арман.

— Родственник моей жены. Все это очень тяжело для меня, — сказал Нигул. — Хороший дом, купите, за один сезон сразу шесть тысяч можно выручить, старыми.

— Он слишком для нас большой, — сказал Арман.

— Да, — сказал Нигул, — здесь нужна большая семья, дети, много детей, родственники, очаг. Но, видите, никого нет, дом стоит пустой.

— Детей у вас нет? — спросил Арман.

— Нет, — сказал Нигул. — Я поздно женился. Я был красивым мужчиной, у меня было много женщин.

— Вы и сейчас интересный мужчина, — сказала Сара.

— Видите, у дамы есть вкус... — сказал Нигул. — До советизации у меня была собственная фотография, хороший был от нее доход. Советская власть, когда пришла, сразу же наложила большой налог и отобрала часть земли. Вы знаете, сколько денег я выплатил этой власти? Сотни тысяч. Старая власть говорила — зарабатывай сколько можешь, настоящие работники пользовались возможностью... во время немцев тоже неплохо было в этом отношении. А сейчас я в год по двадцать пять тысяч одного налога плачу.

— А сейчас вы чем-нибудь занимаетесь? — спросил Арман.

— Я всю жизнь работал. Вначале был батраком. Потом переехал в город. Видите? Не все сразу получилось. На это ушли годы. Одно время здесь жил сосед Як. У него была лачуга, в той стороне. Я прикупил его землю, всего за три тысячи, старыми. Удачная была сделка. Да, а сейчас мне трудно вести хозяйство. Если бы нашелся покупатель, я бы отдал за семьдесят пять тысяч, на самом побережье, дачников всегда полно, особенно в сезон...

— Ваша жена еще совсем молодая, — сказал Арман.

— Да, — сказал Нигул. — Но всего этого уже слишком много для меня. Вот продам усадьбу, дом, уеду в деревню к сестре, будем жить вдвоем.

— А она?

— О ком вы спрашиваете?

— Ну, жена ваша?

— Это ее дело, — сказал Нигул. — Каждый человек отвечает за свою жизнь.

— Но здесь ведь и в самом деле неплохо, — сказал Арман, — сосновый лес, море близко, вы немало денег выручаете в летний сезон, зачем что-то менять.

— Да, — сказал Нигул. — В вашем возрасте и я так думал, думал — можно потом и трехэтажный построить, восемнадцать комнат, видите, о какой прибыли я мечтал? Нет, всего этого слишком много для меня.

Из большой застекленной двери, выходящей из холла на балкон, рвался к нам яркий солнечный свет. На улице разгуливался теплый день, кругом разлит был покой, изредка только слышался крик петуха, кудахтанье кур. Жизнь мирненько текла вокруг большого дома. Был прекрасный день. Можно было сидеть на балконе, слушать мягкий шелест листвы, читать книгу.

— Раньше все здесь было радостью, наслаждением, — сказал старик. — Сейчас меня ничто не радует.

Дверь в противоположную комнату заскрипела, распахнувшись от ветра. Старик не мигая смотрел на дверь.

— Когда я сплю в этих комнатах, я вижу плохие сны, — сказал он, — мне снится, что меня душат.

Во взгляде его виделся глубоко запрятанный страх, и казалось, он скажет сейчас: «Знаете, достаточно мне спуститься вниз, и на меня набросится пустота, я знаю это, знаю, прямо в коридоре, как только спущусь, со всех сторон обступит пустота...»

И тут Арман с удивительной ясностью понял: если сейчас, сию минуту этот старик встанет, спустится по лестнице, выйдет из этого большого пустого дома, толкнет тяжелые деревянные ворота и зашагает, не оглядываясь, по сосновой аллее к асфальтовой дороге, которая тянется вдоль всего побережья, он почувствует себя хорошо... Но что-то удерживало старика в этом холодном неуютном доме.

— Если бы вы знали, сколько денег ушло на все это, — сказал Нигул, — вы никогда не пожалеете, если купите этот дом. Я и грузинам предложил купить его. Они обещали, а потом уехали, несерьезные были люди. Но с ними было хорошо. Семь тысяч новыми, неужели это много? Я потратил на этот дом гораздо больше.

Он сидел, опустив продолговатое, с крупным носом лицо, и некоторое время молча смотрел в пол, казалось, он раздумывает, как дальше быть: встать, спуститься вниз или же продолжать вот так сидеть.

— Сейчас на всем побережье никто не сдает комнаты, — сказал он, — а я сдаю.

Из-под густых рыжих бровей смотрели на Армана синие угасшие глаза.

— Может, все-таки выпьете? — сказал он.

— Я не пью, совсем, — сказал Арман.

— Это плохо, грузины пили со мной каждый день. Веселые были люди. С ними хорошо было.

Он поднялся, постоял над лестницей, потом стал медленно спускаться.

— Он чем-то недоволен, — сказала Сара. — А ведь он неплохо заработал на этом доме.

— Останемся, поживем здесь? — спросил Арман.

— Ни в коем случае, — испугалась Сара. — Здесь все пыльное, покрытое паутиной, и что-то давит на сердце, что-то такое во всем здешнем воздухе разлито. Чай готов, Арман, — сказала она.

Они сели завтракать.

— Что он хотел, Арман?

— Но ты ведь слышала.

— Слышала. Но он чем-то недоволен, а чем, я не поняла.

— А сам, целый век проживший, сам он, думаешь, понимает? — сказал Арман. — Как он вчера цены на комнаты называл, помнишь?

— О, он ужасный скареда, — сказала Сара.

— Все мы в какой-то мере такие, — сказал Арман.

— Какое открытие сделал, — фыркнула Сара.

— Только надо точно знать, с какой минуты каждое наше приобретение начинает усиливать пустоту вокруг нас.

— Он просто чем-то озабочен, — сказала Сара.

— Этот дом и эти вещи стоили всей его жизни, — сказал Арман.

— Он одинок, Арман, — сказала Сара, — мне жалко его, у него интеллигентная внешность, я люблю старых людей с интеллигентной внешностью. О, Арман, каким ты будешь через двадцать лет? Старик такой жадный, в нем только это и видно.

— Неизвестно, никто из нас не знает, на что он разменял всю свою жизнь, — сказал Арман.

— И как ты думаешь, почему у него не было детей? — спросила Сара.

— Он ведь сказал, что поздно женился.

— Для такого мужчины это не имеет значения, — сказала Сара, — просто он очень скуп.

Они прожили у Нигула еще три дня. Они почти не бывали дома. Целыми днями они бродили по взморью, по безлюдному осеннему побережью Пириты. Обычно они начинали свои прогулки от статуи русалки и добирались до развалин монастыря святой Бригитты, а иногда еще дальше шли. Сейчас это был для них самый прекрасный край земли. И Таллинн, куда они наведывались несколько раз, им нравился уже чрезвычайно. На третий день они сняли себе маленькую приветливую комнатку на соседней улице Янимэе. Сара укладывала чемодан. Арман вышел на балкон. Белые строения и зеленый лужок перед ними были залиты ярким солнечным светом. Многоголосое птичье пение, синее небо над головой и сочная зелень кругом вызвали в нем весеннее настроение, и он снова подумал, что здесь не так уж и плохо. Он вернулся в холл. Дверь в противоположную комнату была распахнута настежь. Арман вошел в комнату, на стенах, в дорогих рамах, висели портреты обнаженных женщин. И на всем, на всем, на этих рамах, на мебели, на полу, на столе — всюду была пыль. Арман заглянул в буфет и увидел множество пустых бутылок, пустые тусклые от пыли бутылки и старинные бокалы. Он не смог долго разглядывать это, потому что почувствовал, как в нем пробуждается какое-то плохое предчувствие, какое-то безнадежное настроение. Он быстро вышел из комнаты.

— Надо сказать им, что мы уходим, — сказала Сара. Арман спустился вниз и очутился в длинном коридоре с бледноокрашенными стенами и многочисленными дверями. Арман заглянул в одну из раскрытых дверей — на стенах висели кастрюли и сковородки самых разных размеров и форм и всюду валялись и возвышались какие-то мешки, кульки и корзины, рядом с плитой навалена была на полу груда грязной посуды. Возле плиты стояла женщина и прокручивала мясо через мясорубку. Это была жена Нигула, волосы у нее были, пожалуй, не седые, а очень светлые, она была в облегающем фигуру вязаном платье; и Арман понял, что она гораздо моложе, чем показалась ему в первый день. Еще какая-то женщина, сидевшая у стола, рассказывала ей что-то тихим голосом. И тут же возле стены, прямо на полу, под серым грязным одеялом, с головой, обмотанной полотенцем, лежал человек.

— Здравствуйте, мадам, — сказал Арман. Женщина поглядела на него через плечо.

— Мадам, — сказал Арман, — мы уезжаем от вас...

— Ваше дело, — сказала женщина и повернулась к собеседнице.

Арман узнал в лежащем Нигула. Он не двигался, спал, по всей вероятности. Арман прошел через коридор, поднялся по лестнице. Сара сидела на стуле, ждала его.

— Пошли? — сказала она.

Арман взял чемодан. Они спустились по крутым ступеням, вышли во двор и зашагали по узенькой тропке к воротам. Арман шел впереди. В молодости он одиннадцать лет занимался самыми различными видами спорта, и было это не так уж давно. Он толкнул ногой одну из створок тяжелых деревянных ворот, и они вышли на шоссе. В нескольких шагах была автобусная остановка. Сара догнала его и взяла под руку. Через несколько дней, думал он, в прохладной и солнечной этой аллее остановится автобус, который увезет их в новые неведомые дали, а сейчас он бесконечно рад, что ничто больше не заставит их вернуться в этот оставленный ими большой и пустой дом.

 

ПЕРЕРЫВ

Без четверти час.

— Жарко.

— Мария Сергеевна, вы сегодня принесли с собой завтрак?

— Внимание! Заканчиваю волынку с ацетиленом. Ну и путаницу они мне тут устроили, все расчеты неверные!

— Фаина Наумовна у нас перед перерывом всегда прихорашивается.

— Почему бы и нет? Почему ей не прихорашиваться?

На стенных часах — час без четверти.

— Арам Минаевич, а вы надеетесь получить ответ из Новомосковска?

— Черт с ними. Мое дело было написать им.

— Нет, что хотите, а благородства в нем ну ни капелечки. За столько лет еле научился ходить в выглаженных рубашках.

— Тише, услышать может. Когда человек в его возрасте все еще на должности обычного инженера-куратора... Н-да-а-а...

«Мы все чего-то ждем. Мы очень долго ждем чего-то».

— О чем это вы думаете, Оксен Карпович?

— Так, ни о чем.

— О чем-то ведь надо думать.

— Да, да, голубчик.

— Мария Сергеевна, а я достал билеты на премьеру «Отелло».

— Сергей Саакович, вы уже второй раз сообщаете ей про это.

«Мы делаем попытки скрасить как-то свою жизнь. Мы так отупели, что не способны уже придумать что-нибудь — чтоб растормошить себя».

— Бароян, прошу вас, посмотрите на свои часы.

— Без двенадцати.

— Мужчины, неужели нельзя курить в коридоре? Посмотрите, какой воздух в комнате. Дым стеной. Мы целый день дышим этим воздухом.

— В самом деле, мужчины, идите курить в коридор. У меня муж каждый раз говорит: «Вечно от твоих волос табаком несет, в чем дело?»

— Мы дышим, дышим, дышим.

— Оксен Карпович, вы сегодня какой-то... не такой.

— Возраст, видать, сказывается, а?..

«Возраст? Нет, просто вчера я пошел домой другой дорогой, или, если хотите, со мной вчера случилось чти-то необычное. У каждого в жизни бывают такие коротенькие полосы, когда человек начинает смотреть на все как бы посторонним взглядом, и тогда все кругом кажется бессмысленным и таким непоследовательным».

— Сергей Саакович, можете сказать мне, сколько раз в жизни вы спрашивали себя «для чего я живу на свете?»?

— Как вы сказали, повторите, пожалуйста.

— Сколько раз в жизни вы спрашивали себя «для чего я живу на свете?»?

— У меня не было времени размышлять на такие отвлеченные темы. И потом, знаете, подобные вопросы только мешают жить, а, раз так, зачем морочить себе голову?

Оксен Карпович налил воды в стакан, поставил его перед собой.

— Эта вода несвежая, Оксен Карпович.

— Мы тут прямо за каждым движением друг друга следим.

— Воду в графине давно не меняли.

— Я вас прекрасно понял.

— Он сегодня философски настроен.

— Бароян, возьми данные второго квартала. Они в этой стопке, кажется. Вот они.

— Оставь у себя, потом возьму.

— Бери сейчас.

— Дорогой Азарян, я верю, что это неотложное, наисрочное дело. Тебе этого достаточно?

— Запомни, куда кладу.

— Бароян, советую вам относиться к этому юноше серьезнее.

— А что такое?

— Не знаю, но я в его присутствии, можно сказать, робею.

— Вы видите в нем потенциального начальника.

— А разве это не так?

— Да он сукин сын просто-напросто.

— Это дела не меняет.

— Но подумайте, Сергей Саакович, где вы будете, когда он станет этим самым начальником.

— То есть?

— Да вы же на пенсии уже будете.

— Все равно при нем как-то робею.

— Сергей Саакович, шеф дал согласие Котанджяну?

— Акопян с Котанджяном, говорят, очень близки.

— Ну и что? Они могут за счет Паляна выдвинуть Канцяна.

— Должность старшего экономиста — не так уж плохо для Канцяна. Акопян в таком случае пойдет в заместители. Вы что-нибудь слышали по этому поводу?

— Нет, ничего. А вы вроде бы правильно все расставили. Любопытно.

— Или же — другой вариант...

Бароян поднялся с места, подошел к окну.

— Дождь будет.

«А я забыл взять плащ. Черт подери».

Оксен Карпович встал рядом с Барояном, выглянул в окно.

— Будет дождь, да.

Фаина Наумовна поднялась, вышла из комнаты. Можно, значит, идти обедать.

— Пошли перекусим?

— Идем.

— Ты принес с собой завтрак?

— Нет. В буфете что-нибудь перехвачу.

В длинном, с высоким потолком, коридоре стоял запах мастики и уборной.

— Проходите, прошу вас.

— Нет уж, сначала вы пройдите.

В буфете уже был порядочный хвост.

— Что будем есть?

— Как всегда.

— Колбасу будешь?

— А есть колбаса?

— Есть. Значит, так: я беру колбасу, какао, яйца вкрутую, мацун.

— Я, пожалуй, только яйца и какао.

— Что еще?

— Ничего больше.

— Ровно час.

— Мои отстают, что ли?

— На две минуты.

— Дождь будет.

— А я как назло плащ не взял.

— Вчера в это самое время такой ливень зарядил, ну!..

— Да-да, прямо в это время.

— Как поживаете, Арам Минаевич?

— Ничего, с желудком вот только что-то.

— А что именно?

— Не знаю еще.

— А вы «Личк» попейте, чудесная вода.

— «Личк»? Не слыхал.

— Так что ты берешь все-таки?

— Яйца и какао.

— И мне, прошу тебя, то же самое, вот тебе 65 копеек.

— Есть колбаса.

— Нет, нет, колбаса надоела.

— Не мешало бы взять бутылочку белого.

— Азарян в любой ситуации преображается.

— О, он далеко пойдет, у него это на лице написано.

— Да что вы. Просто у него атрофированные мышцы лица и кожа пожелтела от недостатка воздуха.

— Он очень мало ест.

— Конечно, мало, если иметь в виду энергию, которую он тратит...

— Он молод и всего два года, как служит в управлении. А мы с тобой, мой друг, сколько лет мы уже здесь, ну-ка?

— Не имеет значения. Мы простые смертные, живем себе, а эти все силы тратят на то, чтобы изображать из себя что-то.

— Тише, услышать могут. Азарян типичная канцелярская крыса. Мы все тут канцелярские крысы, изможденные канцелярские крысы, оттого что мало едим. А кто много ест, тот страдает ожирением сердца. Новенькие, когда приходят, вначале хорохорятся, но они не знают, что их удел — малокровие. Так же, как и наш...

— Лучше не думать о том, что нас ждет.

— Если ты боишься думать о выпавшей тебе судьбе, значит, ты покорился ей.

— Садитесь сюда, Оксен Карпович.

— Как бы то ни было, он еще свое возьмет.

— Почему бы и нет, он еще молод.

— Все мы были в его возрасте.

— Безусловно.

— У него все замашки начальника.

— У Азаряна?

— Да.

— Как разрешился вопрос с Котанджяном?

— Вы что-нибудь про это слышали?

— Нет. Если Акопяна возьмут заместителем, вопрос с Коганджяном решится сам собой.

— А может, шеф не захочет Акопяна?

— Тем более, что там есть Шачяк.

— Да, Шачян, если не помешает Артем Никитич.

— В таком случае Паляну придется пойти на рокировку с Котанджяном.

— А как посмотрит на это сам Котанджян? Вы что-нибудь слышали про все это?

— Гурген Саакович!

— Слушаю вас.

— Марк Фомич, нелегкая его принесла.

— Без него не обойтись.

— Я кончил, покидаю вас, адье!

Марк Фомич проходит между столами.

— Добрый день. Здравствуйте, Арам Минаевич.

— Мое почтение.

— Как настроение, Марк Фомич?

— Он плохо слышит, говорите громче.

— О, он остановился...

Марк Фомич смотрел на стол.

— Белое столовое. Люблю.

— Присаживайтесь в таком случае, Марк Фомич.

— Я всегда к вам относился с большим уважением. Налейте мне полстаканчика, пожалуйста.

— Бароян, дайте ему какой-нибудь закуски.

— Вот колбаса.

— И как только его держат в таком солидном учреждении?

— Он только и умеет — составлять сметы. Но говорят, в этом он мастак, равных не имеет. Потому и держат.

— Он просто портит общий вид.

— Мы не выносим чрезмерной простоты. Это нас коробит, потому что сами мы не хотим казаться простыми, мы хотим казаться сложными.

— Почему вы так думаете, Оксен Карпович?

Марк Фомич отставил стакан и старчески бледной, веснушчатой рукой взял с тарелки кусочек колбасы и веточку зелени.

— Оксен Карпович, вы интересно рассуждаете...

— Марк Фомич?

— Благодарю. Мне достаточно. Премного благодарен...

— Ради бога, не ввязывайтесь в разговор с ним.

— Он просто как бельмо на глазу.

— Да, никак не украшение.

— Оксен Карпович, что это вы сказали такое интересное про то, что мы хотим казаться сложными. Как. вас понять?

— Сейчас пойдет нудить, не знаю, зачем вы его к нам зазвали.

— Присаживайтесь, Марк Фомич.

— Ничего, ничего.

— А ведь вначале все, что он рассказывал, было в самом деле занятно.

— Тише, он слышит.

— Да нет, он глухой.

— В самом деле, все, что он рассказывал вначале, было довольно симпатично.

— Особенно этот его роман с Екатериной Тарасовной.

— Вот-вот.

— Да ну вас, ничего особенного.

— О, не говорите, он рассказывал захватывающе.

— А он был женат тогда?

— Какое это имеет значение?

— В самом деле. Кстати, я с вами согласен. Он неплохой рассказчик. Но всегда одно и то же, сколько можно?

— И что он все об одном и том же рассказывает?

— Да, да, удивительно просто.

— Ничего удивительного, это просто болезнь. Старческая болезнь. Мания или что-нибудь в этом роде.

— Ох, был бы холодный джермук сейчас.

— Да ведь не жарко, что это вы?

— В этом году можно даже никуда не выезжать.

— Слушай, Малоян, ты когда идешь в отпуск?

— В сентябре.

— Замечательно. Куда собираешься?

— В Сочи думаю.

— Замечательно.

— Четвертый год езжу в Сочи и очень доволен.

— Этот год не жаркий.

— Да, дождливое лето.

— А что это за роман с какой-то Екатериной Тарасовной?

— Ну, был в Карелии когда-то, ездил на один месяц — вот и вся история.

Он задумался. Любопытно, о чем он думает?

Марк Фомич смеется.

— Вспомнили что, Марк Фомич?

— Там был один повар...

— Где это — там, Марк Фомич?..

— В Карелии.

— Нy, вот, пошел...

— Там у нас один повар был, как его звали, не помню — Квитко или Митко, что-то вроде этого, украинец был, вот, скажу я вам, народ...

— И что он там делал, этот повар?

— Бароян, я удивляюсь твоей энергии.

— Погоди, не мешай. И что он там делал, Марк Фомич, этот Квитко?

— Работал поваром, такой коротенький, кругленький, щеки так и лоснятся. Он нам все сухим пайком выдавал, на пятерых вот такусенький кусок мяса добавляется.

— Это какой же был год, Марк Фомич?

— Сорок восьмой. С едой еще плохо было. Мы этому Квитке как-то сказали — возьми все наши пайки, свари горячие щи. А он — хорошо, говорит, придумали, молодцы, ребята, щи незаменимая вещь. И стал варить в маленькой кастрюле нам пятерым и себе, а мяса было так мало, что мы и не знали, как поделить его, и вот этот повар Митко говорит — давайте, ребята, договоримся: я с закрытыми глазами разливаю суп, каждому по половнику, кому достанется мясо, тот весь кусок и съест. Мы согласились. Вот Митко разливает всем по очереди, а мяса все нет. А потом дошел черед до него — он открыл глаза и кричит: «Вот кому мясо досталось!» На следующий день — то же самое. Ну, думаем, счастливчик. А уж когда и на третий день повторилась та же история, я не выдержал, говорю ему: «Это что же, Митко, каждый день ты кричишь — «вон кому мясо досталось», и сам один его лопаешь, а нам никому ни разу и не досталось». Тут все ребята смекнули, что дело нечисто... Неужели не смешно?

— Смешно, как не смешно.

— Очень смешно, Марк Фомич.

— И я так думаю. И смешно и поучительно. Какие события на свете происходят, а?.. А ну спросите-ка меня, как я туда попал?

— Как вы туда попали, Марк Фомич?

— Приехал оттуда один юноша, армянин по национальности, очень ловкий человек, не поймешь, где они выучиваются этой своей ловкости, ну, вы сами знаете, есть такие люди... ну вот, приехал, уговорил, завербовал. Там, говорит, все есть. А там один только холод собачий, чертовский холод и больше ничего.

— Ну как же, а Кити Тарасовна, Марк Фомич?

— Об этом вербовщик как раз ничего и не говорил...

— Смотрите-ка, он даже шутить умеет...

— Да, он не лишен чувства юмора.

— А Кити Тарасовна ничего была, а, Марк Фомич?

— В Карелии я пожил на славу, скажу не хвалясь. Месяц райской жизни, да.

— Ради бога, Бароян, не задавай ему больше вопросов.

— А до этого что было, Марк Фомич?

— До этого ничего не было. До этого и после этого было только управление, наши коридоры и этот буфет. А она каждую ночь угощала меня зеленым рислингом, тушеной уткой и солеными огурцами.

— Зеленым рислингом?

— В зеленых бутылках рислинг. Розовый мускат, да еще она умела готовить чудесный лимонный торт, и мы пили с ней чай.

— Бароян, оставь его, он уже тысячу раз рассказывал все это.

— Потом он слушал в кресле Баха, а Кити сидела напротив с рукоделием. Отстань от него, Бароян, прошу тебя.

— Вы видели, молодой человек, как блестит роса на деревьях в утреннем лесу? Мы с нею отправлялись с утра в лес. Надевали резиновые кеды — в них невероятно легко — и шли удить рыбу. По воскресеньям, как правило, сидишь на берегу озера, мелкий дождичек сеет, а вода в пруду прозрачная, дно видать, вот рыба подплыла к крючку, вот она насторожилась, блеснула боком, вот она снова подплыла к червяку — клюнет — нет? Нет, не клюнет, плывет дальше. Это так пленительно, ничего не может быть лучше. В эти минуты хочешь, чтобы жизнь длилась бесконечно. А вы видели, как клюет мелкий сазан?

О, это просто праздник. Он подплывает к наживке, вокруг поплавка тут же появляются маленькие пузырьки воздуха, и ты хлоп, подсекаешь его, и вот в воздухе бьется серебристая рыбешка. Это уже победа, это уже великая радость.

«Мы себя чувствуем ничтожествами перед жизнью».

— Она разжигала печку, у нее в доме всегда бывало тепло. Мы садились друг против друга, я не мог наглядеться на ее руки.

— Но она уже была женщина в летах, не так ли?

— Это не имело никакого значения, ее тело осталось молодым. Мужчин тогда было мало.

— Ну, а дальше?

— Я прожил в Карелии месяц. Черт знает, что это за страна, особенно осенью. Холодные дожди, сырость, ветры. Правда, зелени много, сплошные леса кругом, но для южанина невозможное дело, холодина.

— Без пяти два.

Сергей Саакович посмотрел на часы. Азарян встал из-за стола. Бароян чистил зубы спичкой.

— Скажи, Бароян, у него здесь все в порядке?

Бароян пожал плечами.

— Но в остальном он такой же, как все.

— Да, других странностей за ним не наблюдалось. Я работаю с ним вот уже двадцать шесть лет.

— О чем это вы?

— Да так.

— Я выпью еще стаканчик.

— Налей ему.

— Без пяти минут четырнадцать!

— Благодарю вас.

— Он счастлив.

— Да, для него это почти праздник.

— Он думает, сейчас будет перерыв, люди сядут за стол и каждый будет вспоминать и рассказывать свои карельские дни.

— И ты знаешь, это было не так уж и плохо. Во всяком случае, нам не пришлось бы в тысячный раз выслушивать его историю.

Все замолчали. И было такое чувство, будто всех их кто-то оскорбил.

— Ладно, черт возьми, вставайте, время вышло.

— О чем это вы?

— Да вот, Марка Фомича слушали...

Они вышли из буфета, прошли по длинному, с высоким потолком, полутемному коридору, они шли по обеим сторонам мягкой ковровой дорожки, вот их дверь, вот их комната, пришли.

— Оксен Карпович, вы сегодня какой-то не такой. В

чем дело?

— Мы только пытаемся уговорить себя, что в нашей жизни все хорошо.

— Да, это так.

— И неужели это не странно?

— Может быть, и странно.

— Это патология. Мы все маньяки с нарушенной психикой.

— Я, знаете ли, не философ.

— Шеф на месте? Нет?

— Понятия не имею.

— Фаина Наумовна, после перерыва вы безусловно хорошеете.

— Мерси.

— И заметь, Бароян, на губах ее почти не осталось краски.

— Да-да, Мария Сергеевна, вот именно.

— Куда смотрит сенат...

— Что это значит?

— Это значит, что ты еще долго будешь жить на свете и тебе нужно очень много времени, чтобы хоть немножечко поумнеть.

Перевод АНАИТ БАЯНДУР

 

ДВОЕ СРЕДИ СУМРАЧНЫХ ХОЛОДНЫХ ДОМОВ

— Сиди спокойно и перестань ерзать,— сказал отец,— можно подумать, под тобой целый ворох иголок. И не наваливайся так на стол... Локти тоже не мешало бы убрать.

Он знал, что бывали минуты, когда сын не замечал его присутствия. В эти минуты он чувствовал себя бесконечно одиноким: он хотел всегда существовать для своего сына.

— О, Парсам! — послышалось возле их стола. — Привет! Что я вижу —семейный обед, дружественная обстановка, подумать!

— Садись с нами, Еган,—сказал отец,—что нового на участке?

— Брось, пожалуйста, — весело поморщился Еган. — Как поживает Парсам младший? — он повернулся к мальчику, и рука его стукнулась об стол: мальчик резко увернулся от ласки. — Великолепный растет мужчина.

— Сегодня, — сказал отец, —он опять убегал в Раздан. Утром проснулся, его уже не было, успел смыться,— мальчик уткнулся в тарелку, но все равно продолжал чувствовать на себе сердитый взгляд отца.— Я бегом к автобусной остановке, а его уж и след простыл. Можешь себе представить, когда он проснулся.

Про себя отец думал: «Мальчик скучает. Я бы на его месте и не то делал».

— Ай-ай-ай, — Еган покачал головой, — что же это ты, а? Смотри у меня, еще раз такое услышу — выпорю. Не веришь? Ей богу, выпорю.

Еган был крепкий и беззаботный парень.

— А что, Парсам, — сказал он, — что ты скажешь на —счет того, чтобы вечером собраться? Дом один имеется на примете, шашлычок будет и, сами понимаете,— он щелкнул себя по горлу. — Идет? — Еган протянул руку отцу. Отец, не глядя на него, тоже протянул в знак согласия свою руку.

— Вот и правильно,— сказал Еган,— в чем же еще смысл жизни? А ты, малыш, веди себя прилично, слышишь?

Еган помахал им на прощание рукой и заспешил к выходу.

— Еган,—крикнул отец,—ты зайди за мной вечером, от нас пойдем.

Еган еще раз махнул рукой и скрылся. Мальчик с шумом отложил вилку. Он заметил, как у отца напряглись жилы на лице.

— Ешь,—сказал отец, он не смотрел на сына, словно не замечая недозволительность его поступка,— ешь, ты же любишь это.

— Не хочу,— с подчеркнутым упрямством сказал мальчик и оттолкнул от себя тарелку.

В другое время отец замечал малейший его проступок, но теперь молчал. Он думал о том, что с мальчиком надо было бы поговорить. Надо было сказать мальчику: «Ты поступаешь нехорошо, ты упрашиваешь каждый раз шофера Никола взять тебя с собой. Никол сам, конечно, неплохой человек, но в Раздане ты можешь познакомиться с плохими ребятами и они научат тебя многому дурному. Видишь, я не трогаю тебя,—должен был сказать отец,— не бью тебя, но я хочу, чтобы ты знал, что такая своевольная жизнь не приведет тебя к добру». Отец продумал эти слова еще утром, стоя на безлюдной автобусной остановке. Теперь все это надо было сказать вслух и отец чувствовал, что если он сейчас заговорит, голос его не будет звучать достаточно спокойно и убедительно.

Он помог мальчику надеть пальто, и они вместе вышли из столовой.

Когда они дошли до своего дома, день вдруг померк, небо разом потемнело, пошел крупный, мягкий, покойно опускающийся на землю снег. В рабочем поселке зажглись огни. Наступил вечер.

Дома отец выгладил еще вчера постиранные вещи, почистил мальчику ботинки, натер их ваксой, поставил на огонь чайник. Они сели друг против друга перед радиоприемником.

— За сколько, говоришь, пробежал Роберт Хейс стометровку?— спросил отец.

— Не стометровку — сто ярдов,— поправил мальчик. — за девять и одну десятую секунды.

— А как ты думаешь, па,—спросил мальчик,— победит Бруммель в Токио этого Джона Уинтери?

— Непременно. Попьешь чаю сам,— сказал отец,— будешь выключать газ — не забудь верхний кран повернуть. Со стола я сам уберу, когда вернусь.

Мальчику сделалось грустно. Значит отец на самом деле уходит. Отец распахнул форточку, и до мальчика донесся свежий острый воздух улицы.

— Я не буду ужинать,—сказал он.

— Что же ты будешь делать все это время?— сказал отец мальчику, но спрашивал он, казалось, себя самого.

— Ничего не буду делать.

Еган вошел шумно, с ботинок его стал отваливаться кусками снег, он сразу же стал торопить отца:— Бежим скорее,— сказал он,— бежим, а то придется полчаса торчать на остановке.

— Ты ведь попьешь без меня чаю,— сказал отец мальчику. Мальчик не ответил...—Ну, что ты будешь делать, скажи мне? Я боюсь оставлять его одного, Еган, не такой это фрукт, чтобы его можно было оставить со спокойным сердцем.

— Ты будешь хорошо себя вести, Сет,—сказал Еган мальчику.

Мальчик стоял рядом с отцом. Отец провел рукой по его волосам. По тому, как были напряжены его пальцы, мальчик понял, что отец сердится и еле сдерживается, чтобы не накричать на него.

— Может быть, ты пойдешь в кино? В клубе идет «Сашка», я дам тебе денег, пойди.—Мальчик уже смотрел два раза «Сашку», он мог смотреть это еще десять раз, но он покачал отрицательно головой.—Ну, тогда пойди к тете Нанар телевизор смотреть.—Мальчик не хотел и к тете Нанар.— Ох, я не знаю! Я не знаю, что мне с ним делать,— в эту минуту отец был страшно зол на мальчика и на все, что с ним было связано. «И мать у тебя была точно такая, такая же упрямая»,— хотел было сказать отец, но вместо этого сказал Егану:—Ты еще не знаешь, что это за упорство... Может, ты на лыжах пойдешь покатаешься? Или хочешь, поройся в моих книжках?

— В будущем году откроют интернат,— сказал Еган, —отдашь его туда.

С неожиданной для Егана нежностью отец вдруг погладил сына по голове.

— Ну, ладно, выслушай, что я тебе скажу, отца ведь надо иногда слушаться, верно? Ну, так вот, сейчас ты попьешь чаю, чайник уже кипит, лимон знаешь где, со стола можешь не убирать, будешь ложиться спать—не перепутай — простыню расстели в длину, слышишь? Не забудь запереть дверь.

— Я уберу со стола,—сказал мальчик.

— Ты у меня хороший,—сказал отец.

— Он ведь пионер, правда?—сказал Еган. Ночью мальчик проснулся от того, что рядом тяжело дышали. Отец лежал на его постели в пиджаке, с расстегнутым воротом, с выпущенной на брюки рубашкой, плечо было вымазано известкой, шапка валялась на полу. Входная дверь была распахнута настежь, в комнате было холодно, горел электрический свет. Мальчик поднял с пола шапку, затворил дверь, стащил с отца ботинки.— Па,— позвал он,—па...—отец, не просыпаясь, повернулся на другой бок. В темной комнате, забравшись на отцовскую постель, мальчик долго плакал. Проснулся он очень рано, бесшумно оделся, поставил будильник у изголовья отца и вышел из дому.

На улице было еще темно. На автобусной остановке не было ни души. Даже в окнах ремесленного училища не горел свет. Снег толстым слоем покрыл все крыши, замел дороги. Мальчик зашел под навес на автобусной остановке. Немного погодя послышались чьи—то шаги. В полутьме проступили силуэты двух съежившихся в ватниках людей.

— Гляяь—ка, какой человек самостоятельный стоит, — сказал один из них, показывая на мальчика; мальчик отвернулся,—нет, в самом деле, какой серьезный, ну и поколение пошло, молоко на губах не обсохло, а туда же — независимые.

Мальчик забрался на заднее сидение автобуса. Водителя еще не было. Потом он, наконец, явился, поднялся на свое водительское место и прежде чем поехать, повернулся, поискал глазами мальчика.

— Ну—ка, давай, брат, слезай,—сказал он ему,—не велел больше отец брать тебя. Выходи давай, люди на работу опаздывают.

Мальчик долго смотрел машине вслед. Потом он пошел по проложенной автобусом дороге и вскоре вышел из поселка. Стало быстро светать Прошел какой—то грузовик, мальчик посторонился, он постоял немного у обочины и когда показался второй грузовик, поднял руку. Машина остановилась не сразу. Мальчик подбежал к ней.

— Куда тебе?— спросил водитель. Лицо у него было какое—то приплюснутое, такое же короткое, как меховая шапка на его голове и почти такое же широкое. Когда он говорил, во рту у него прыгала потухшая папироса и казалось, его короткий подбородок словно для того и был создан, чтобы держать эту папиросу. Зеленоватые глаза были заметно далеко расставлены друг от друга. Мальчик почувствовал расположение к нему.

— Мне до Раздана,—сказал он.

— Садись,— сказал водитель.

В Раздане мальчик обычно бродил по улицам, заходил в магазины, разглядывал витрины, потом шел в клуб или же выпрашивал возле ледяной горки у кого—нибудь из ребят коньки и катался вместе с ними на санях. В Раздане у него было много знакомых...

После школы он подошел к развилке, где ведущая на строительство дорога сворачивала к поселку. Отсюда, если смотреть, был виден один снег. Казалось, он засыпал все строительство, но вышки строительства по—прежнему были устремлены ввысь, а приглядевшись, можно было увидеть далеко впереди темнеющую ленту дороги. Мальчику показалось, что недостроенная дымовая труба теплоэлектроцентра а уткнулась в самое небо, так низко было небо в этот день. И глядя на конец дымовой трубы, он почти собой почувствовал эту страшную сероватую массу, нависшую над равниной.

Две из скользивших по дороге машин свернули, наконец, к поселку и остановились. Отец мальчика сошел со второй машины, мальчик молча взял его за руку и они вмесге с остальными рабочими двинулись к поселку. Мальчик шел рядом с отцом, под мышкой у него был портфель, и замерзающий снег похрустывал под их подошвами. Отец сказал тихо, глядя куда—то в сторону:

— Ты был в Раздане?

В столовой к ним подсел Шмавон. Отец принес два борща и два вторых на подносе. Шмавон погладил мальчика по голове, потрепал по волосам, словно сравнивая густые волосы мальчика со своими несколькими жиденькими волосками, прилизанными где—то сбоку.

— Шмавон,— сказал отец,— летом, когда приедут твои дети, не позволяй им водиться с Сетом.

— Он хороший мальчик,— сказал Шмавон.

— Он каждый день убегает в Раздан.

— Как дела, Парсам?—спросил проходивший мимо рабочий.

— Да вот третью траншею сегодня кончил,—сказал отец.—Под конец грунт пошел каменистый, несколько ковшей загубил, завтра стану на ремонт. Все будет в порядке. Я только с этим парнем не знаю что делать, только с ним у меня ничего не получается.

— Он умный мальчик,— повторил Шмавон,— он больше не будет.

— Кроме всего он меня, кажется, и презирает. Мальчик услышал за собой голос Егана:

— Бери стул, подсаживайся,—сказал ему Шмавон.

Еган придвинул стул.

— Парсам,—сказал он, обращаясь к отцу,—обещай, что вечером составишь мне компанию. Незаменимый товарищ,— сказал он Шмавону, кивнув на отца,— в жизни не встречал более задушевного человека, печальный и молчаливый, люблю таких. Дай мне слово, Парсам, что не откажешься.

— Слышишь, Еган,—сказал отец,—он опять был в Раздане,—ты же обещал вчера дяде Егану не ходить больше...

— Я не обещал,—сказал мальчик.

— Опять убежал?—сказал Еган.—Ай—ай—ай... Так ты придешь, Парсам? Хочешь, я опять зайду за тобой? Как вчера.

— Он больше не будет,— сказал Шмавон. Мальчик сидел, не притрагиваясь к еде.

— Он не убежит больше,— сказал Шмавон,— а летом, когда приедут мои ребята...

— Буду! Буду! Буду! Убегу!—вдруг закричал мальчик.—И завтра уйду!—Раньше он умел не плакать при всех, но теперь ему неудержимо хотелось плакать, и он все повторял сквозь слезы:—Уйду, уйду!..

— Это еще что такое?— удивился Шмавон. Отец покосился на мальчика:

— Никуда ты больше не пойдешь.

— Пойду, и завтра пойду,— твердил мальчик, захлебываясь.

Отец понимал, что мальчик в самом деле уйдет, и завтра, и послезавтра. Вчера ночью мальчик стащил с него ботинки и пиджак, а он ничего не почувствовал, спал себе мертвецким сном.

— Оставь его, Парсам,— сказал Еган тихо.

— Обещай, что не пойдешь больше,— настаивал отец. У него это получалось так, словно он просил у друга. «Я не умею с ним говорить как взрослый с младшим, вот в чем беда»,— подумалось ему.

«Это еще не скоро кончится, мальчишка его еще помучает, будь здоров»,—думал про себя Еган.—Оставь его,— сказал он отцу. Да, мальчик всегда был помехой им.— Ты мне лучше скажи, идем мы с тобой вечером или нет, хозяин дома отличный парень, мой старый друг.—Еган протянул, как в прошлый раз руку и ждал. Парсам думал, что совсем неплохо было бы снова собраться выпить, но в последнее время ему никак не удавалось поговорить с мальчиком, как взрослый с ребенком. То, что он вчера был пьян и мальчик сам снял с него ботинки и раздел, это еще можно забыть,— уговаривал он себя, но он знал, мальчик и завтра убежит в Раздан, и он опять бессилен будет помешать ему.

— Еган...—сказал он.

И мальчик понял, что с ним, с мальчиком, разговор окончен, что отец не станет больше настаивать и просить. Ему стало обидно, он совсем расстроился и рассердился при мысли о том, что отец все—таки сдался и не чувствует себя вправе требовать от него, своего сына, послушания. Мальчик с разочарованием понял, что победил.

— И завтра убегу,— с отчаянием сказал он. Отец не смотрел на него, он смотрел прямо перед собой, на руку Егана и совсем неожиданно сказал:

— Нет, Еган, не могу, клянусь тебе, не могу,—он хотел еще сказать: «Просто права не имею», но повторил только.—Не могу, Еган.

И тут мальчик понял, что вовсе и не надо было отталкивать руку Егана для того, чтобы отказать, достаточно было вот так просто сказать: «Нет, Еган, не могу».

Отец провел рукой по волосам сына и почувствовал между пальцами тепло шелковистых каштановых волос. «Весь в мать, весь»,—подумал он и вздохнул. Они уже кончили обедать, и мальчик как всегда не доел второго. Потом они поднялись с мест и пошли.

Рядом с отцом мальчик казался особенно маленьким, и шагающий за ним отец почти закрывал его собой, они прошли между столиками, вышли из столовой и, ступая по рыхлому свежему снегу, пошли по улице, затерялись среди сумрачных и холодных домов.

Перевод А. Баяндур

 

Дополнительная информация:

Источники: Рассказы " Нигул", "Перерыв" — из сборника повестей и рассказов “Какая ты, Армения?” Москва, "Известия", 1989.
Рассказ "Двое среди сумрачных холодных домов" — из сборника избранных рассказов советских армянских писателей "Альпийская фиалка". Ереван, “Айастан”, 1976г.

Предоставлено: Ирина Минасян, Айк Аветисян
Отсканировано: Ирина Минасян, Айк Аветисян
Распознавание: Ирина Минасян, Айк Аветисян
Корректирование: Ирина Минасян, Айк Аветисян

См. также:

Рассказы Вано Сирадегяна из сборника повестей и рассказов “Какая ты, Армения?”

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice