ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English
Ованес Туманян

СТЕНАНИЕ*

С той поры уже минуло несколько лет.
Я на родину шел, и в тенистой теснине,
Где с гортанным журчаньем распелся Дебет
И течет, от начала времен и поныне,
Где Ахпат-Санаины с обрывистых скал
Молча молятся, руки воздев к небосводу,
Там, застигнутый мраком, приют я сыскал,
На ночлег напросясь к старику-садоводу.

Он возился, ворчливо ропща на судьбу
Под одним из деревьев плодового сада.
— Здравствуй, дед!.. И ладонь прислонивши ко лбу,
Он взглянул на меня: — мол, чего тебе надо?
С холодком на привет мой ответствовал дед,
Осмотрел подозрительно, снова и снова,
И повел к шалашу, за собою вослед,
Нежеланного, чуждого гостя ночного.

Я молчал, а старик бормотал на ходу:
— Мы пропали; житья нам не будет на свете,
Коль в такие ущелья, на нашу беду,
Проторили дорогу бездельники эти.

Горожанин проник в наш глухой уголок
Не с добром, — знать опять увеличили подать.
Хочет выведать: как бы содрать им налог,
А иначе — зачем ему здесь колобродить?

Хочет вынюхать: где еще водится скот
И в хлевах не пустуют кормушки да ясли,
Чья жена не увяла еще от невзгод
И в глазах у нее огоньки не погасли.

Все лесные стволы он сочтет по пути,
Словно вор, станет рыться в отцовских могилах;
Он сочтет: сколько за день яичек снести
Наша сельская курица в силах.

Ишь, какую он шапку чудную надел!
И 6 одежде чудной... Здесь таких не бывало.
Старикан приумолк, тяжело закряхтел,
Опираясь на заступ, шагал он устало.

В шалаше предложил он устроиться мне
— Землю ветхою тканью покрыв шерстяною,
Усадил меня, сам же застыл в тишине,
Продолжая стоять на ногах предо мною.

Поднял голову, взор на пришельца вперил,
Что некстати себя навязал ему в гости,
И раскатистым голосом заговорил,
Не скрывая ничуть отвращенья и злости:

— Спрос не грех, господин! К моему шалашу
Ты откуда пришел, и куда ты с рассвета
Дальше двинешься? Кто ты? Скажи мне, прошу...
И старик продолжал, не дождавшись ответа:

— Кто б ты ни был, я счастья желаю тебе,
Долгой жизни,здоровья, удачи в дороге,
Чтоб ты мог сострадать нашей горькой судьбе,
И узнал,— как живет земледелец убогий.

Наши дни издавна преисполнены тьмы,
Люди здешних ущелий вконец обнищали.
Мы всего лишены, обездолены мы,
Царь небесный лишь знает о нашей печали.

Ты ученый, ты умный, ты сердцем не злой,
Устреми же на нас твои взоры благие,
Убедись, как в горах, с каменистой землей
Мы воюем, — голодные, полунагие.

Что руками добудем — не можем до рта
Донести. Погляди: столько пролито пота,
И опять голодуха, опять нищета, —
Бесполезны старанья, напрасна работа...

— Отчего же, в таком благодатном краю
Голодает народ, передышки не зная?
Может быть истощили вы землю свою,
Или ваших лишений причина иная?

— Как сказать... Да прославится имя царя,
Да незыблемо правит он в нашей-отчизне.
Я не смею его виноватить зазря.
Пусть господь пресечет наши жалкие жизни!

На кого обижаться? В теченье веков,
Поневоле, стерпелись мы с долей любою...
Ты еще не поведал мне:,кто ты таков?
Я хочу говорить откровенно с тобою!

— Я читаю... — Читаешь! — воскликнул старик, —
Ты псаломщик? Зачем не признался мне сразу?
Погоди-ка немного, я выйду на миг...
Дед покинул шалаш, не закончивши фразу.

_______________

* Пролог не переведен.
_______________


II

Он вернулся с дровами, прибавил огня,
Озарившего темень мерцающим светом,
Вновь приветствовал гостеприимно меня,
И добра пожелал, по старинным заветам,

У костра мы сидели. Внизу, под горой,
Клокотала в ущелье река; временами,
Как дыханье теснины, оттуда сырой
Веял ветер в лицо, пролетая над нами,

И ночные, бессонные птицы подряд
Причитали, потоку плакучему вторя,
Стонет птица-Сестра:— Где ты, мертвый мой брат!*
Крик совиный — как стон безутешного горя.

_______________

* Существует легенда о том, что бог, вняв мольбам девушки-сиротки, обратил ее в ночную птицу, спасая от насильника. Брат погиб, спасая ее честь.
_______________

Смутный ужас, и вместе — глухая тоска
Нераздельно-царили средь ночи беззвездной...
Вот донесся откуда-то издалека
Вой голодного волка — зловещий и грозный.


* * *

Дед с кряхтеньем прилег по соседству с костром,
Самосадом набил свою трубку большую
И, вздохнув, забубнил, как стихающий гром:
Расскажи мне про город, усердно прошу я!

Расскажи про газеты, про то, что в цене
И про то расскажи, что осталось дешевым,
Про живых и про мертвых поведай ты мне,
Я с другими людьми поделюсь твоим словом.

Говорят, будто трое царей меж собой
Порешили, — хоть это по моему враки, —
Что лишится престола затеявший бой,
И отречься от власти придется вояке.

Нет! Подобному чуду поверить нельзя!
Разве вправду владыки такие бывают?
Искони короли и цари и князья
Разоряют народы, людей убивают!..

— Дед, оставь, ради бога, князей и царей!
Опротивел мне город, газетные сплетни,
Лучше ты о селе расскажи мне скорей,
О его повседневной нужде многолетней!

Уснехвулся угрюмо старик-садовод:
— Что ты ищешь, прийдя к нашим жалким халупам?
Кто не умер еще, тот, конечно, живет;
Так и мы существуем, завидуя трупам.

Корка черствого хлеба — вот наша еда,
Да и та еще где-то мерещится в небе.

Можно ль жизнью назвать прозябанье, когда
Человек не уверен в сегодняшнем хлебе?

Ты хотя бы меня, для примера, возьми:
Мне уж восемь десятков, но в здешнем ущелье
Весь мой век, я совместно с другими людьми,
Бедовал и не знал, что такое веселье.

Всухомятку, все лето, как вьючный осел,
Днем и ночью, толкусь на крутом косогоре.
Воевать мне приходится с тысячей зол,
Не могу превозмочь лишь последнее горе.

От земли — ни убытка, ни прибыли мне.
То, что сад мне дает, на него же я трачу.
Черт с деньгами, когда б они были в мошне!
Я б не жаловался на свою незадачу.

Я за хворст плачу, дабы ночью присесть
У костра; мой шалаш, — ты поверишь едва ли! —
Из-за нескольких веток раз пять или шесть,
Сторожа-лесники меня в суд вызывали!

В незаконной порубке винят, в грабеже,
Объясняешь — никто тебя слушать не станет.
Старший писарь грозит и рычит, и уже
Загребущую лапу за взяткою тянет.

Вор — с одной стороны, волк — с другой стороны;
Чуть замешкался, — тащат из дома, из хлева!
И в своем же добре мы уже не вольны.
То ли вправо бежать, то ли кинуться влево?

Только к старосте ты не ходи, потому,
Что врага наживешь; ведь следы лиходеев,
Разорителей наших, приводят к нему.
Пожалеешь, судебное дело затеяв!

Он предложит, пожалуй, стакан кипятка,
Рюмку водки, и скажет в конце разговора:
— Ты ступай себе, дед! Спи спокойно пока!
Накажу я, как следует, наглого вора...

Гнусный мир! Хоть беги из него, но куда?
Стала кровью вода, а любовь — ятаганом,
Нет у сильного совести, страха, стыда,
Горе слабому в нынешнем мире поганом.

Три ружья, на столбе, здесь висели вчера.
Их владельцы, спасаясь в ночи от ареста,
Прибежали ко мне, но еще до утра,
Отоспавшись, ушли в безопасное место.

Я никак не пойму, размышлял я всю ночь:
Кто виновен? кого мне считать негодяем?
Вижу — темные парни; им надо помочь,
Но теперь из-за них мы невольно страдаем.

Что ни делай, а нам не сносить головы,
Кто силен — с тем закон, ну а мы — бессловесны.
Мы о старых адатах забыли, увы!
Ну, а новые — нам до сих пор неизвестны...

Вот, к примеру, один из дворян, из господ;
Всей земли у него — на плевочек, не боле,
Но изводит сельчан: сам не сеет, не жнет,
И другим не дает он использовать поле.

Он уводит скотину чужую тайком,
Во владенья свои, чтобы словно по праву
После выгнать ее, и грозя кулаком,
От владельца потребовать штраф за потраву.

Бойко пляшет на свадьбах, толкая народ,
И усердно — тарелки начальникам лижет.
Что добудет, — в Тифлисе пропьет и прожрет,
Без копейки вернется и снова сквалыжит.

Он однажды сказал: мол, отара Чати
Потоптала мне часть родового надела!
А Чати не дается: — Не лги, не крути!
Приведи-ка свидетелей этого дела!

Я просил чабана: — Отступись, не перечь,
Уплати дворянину, не зря молвлю слово.
Но осталась напрасной разумная речь,
Уговоров не слушал пастух бестолковый.

— Нет и нет! — На своем он стоял, как скала,
И ушел, распрямясь. — Ничего мне не будет!
И на площади стал, посредине села:
— Вот — помещик, вот — я; пусть нас люди рассудят.

Сгоряча заварился у них кавардак
И Чати обругал его матерным словом.
У противников часто случается так,
В перебранках — друг друга не потчуют пловом!

Ну, а староста — дружбой с помещиком горд;
Объявился на площади, злой, словно черт,
Он с холопским усердием влез в перепалку,
И припас для строптивца здоровую палку.

Чабана он связал и влепил бедняку
Столько палок — не счесть, проявляя усердье,
И грозил: — Я тебя, бунтаря, упеку!
Не увидишь лорийского солнца до смерти!

Трое выборных старцев с поклоном земным
Кончить миром, по сельским, давнишним адатам,
Умоляли помещика, и перед ним
Лебезили, назвав миролюбцем и братом.

— Брат, — сказали, — не важно: кто прав, кто неправ,
Вы дрались не ножами, а только словами.
Ведь избили Чати; получай же ты штраф
И пускай восстановится мир между вами!

Как насытить помещичью жадность и спесь?
— Вам прощенье мое обойдется дороже!
— Больше нет ни гроша. Все, что собрано здесь,
Это наше последнее, — праведный боже!

Разве мы живоглота усовестим? Нет!..
Написал он, чтоб вызвать сочувствие в судьях:
«Дворянин я, дворяне отец мой и дед,
А пастух обложил меня матом при людях».

Вмиг приехал в село некий чин городской:
На фуражке — значок, бородища — лопатой,
Прямо к старосте: — Где, мол, такой и сякой,
Ваш пастух-бунтовщик, подстрекатель заклятый!

По приказу начальства явился Чати,
Стал, как столб — несуразный, огромный и дикий.
Он по-русски не знает ни слова почти,
Ни законов, — молчит, как джейран безъязыкий.

Опросили людей, подобрали статью,
По которой пастух подлежит наказанью
И Сибирью заплатит за дерзость свою,
Оскорбив дворянина бесстыдною бранью.

Трое старцев к помещику снова пошли,
Поминали обычаи в просьбе покорной,
Дали, сколько велел и, склонясь до земли,
Умоляли покончить с размолвкою вздорной.

— Брат, — сказали, — не злобствуй, побойся греха.
Вы дрались не ножами, а только словами,
Получай все, что хочешь, прости пастуха,
И пускай восстановится мир между вами.

— Знайте, люди, что кровь мне его не нужна.
Процедил он сквозь зубы. — Я совестлив тоже,
Я прощу, коль постелет жена чабана
В эту ночь господину начальнику ложе!

У кого еще капелька совести есть,
Разве скажет, как этот помещик бесчинный?
Но мужчина, хранящий семейную честь,
Не замедлит с ответом, достойным мужчины.

Три ружья на столбе здесь висели вчера...
Скольким людям судьба предназначила злая
Стать убийцами, ночью бежать со двора
И скрываться, в тюрьму угодить не желая!

Кто виновен? Сужу и никак не пойму:
Каждый год наши горести множит и множит,
И одно только ясно уму моему,
Что подобная жизнь продолжаться не может.

Этот — вольничать вправе, другой же — ни, ни!
Слова молвить не смей для своей обороны!
Я не смыслю, но ты, книгочей, объясни:
Что за бог предписал нам такие законы?

У простого и знатного — вера одна,
Что мужик, что помещик — армяне же оба!
Одинаково кровь у обоих красна.
Разве меньше сноровки в руках землероба?

Все дозволено знати, я ж должен молчать...
Эх, мой гость, не тревожь наболевшую рану,
Лучше мне на уста наложить бы печать,
А не то я гачахом, разбойником стану!..

Он затих. У костра мы сидели. Река
Клокотала в ущелье, в глубинах провала,
И дыхание ветра ночного слегка
Нас касалось и холодом нас обдавало.

Пер. Б. Серебряков


Другие поэмы автора
Маро | Лореци Сако | Стенание | Ануш | Поэт и Муза
Давид Сасунский | Взятие Тмкаберда

 

Дополнительная информация:

Источник: Ованес Туманян “Сборник произведений”
Издательство “Луйс”, Ереван, 1986 год.

Предоставлено: Маня Авакян
Отсканировано: Ада Азатян
Распознование: Анна Вртанесян
Корректирование: Анна Вртанесян

См. также:

Биография Ованеса Туманяна

Другие произведения автора на русском | армянском.

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice