ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Агаси Айвазян

АРМИНУС
(повесть)

Помилуй меня, грешного, прости, Господи!
Свяжи вновь сатану таинственною
силою неисповедимого креста!

Строки, написанные Н. В. Гоголем
за несколько дней до смерти.


Часть первая

ЭДЕССА

Глава I
КЛУБОК

Не было теперь у Арминуса ни воли, ни жизни, ни покоя. Все сосуды и поры, которые давали ему воздух, давали надежду, легкость и, наконец, умение логически мыслить, закупорились. Его тело было сковано и с каждым часом сковывалось все больше, его жилы и ткани, капилляры и нервы завязались в одной точке в узел и всю свою силу и мощь приносили в бешеном темпе в этот тупик и напрягали этот горький узел до состояния взрыва. И этот узел, этот клубок сопротивлялся неизвестно кому - богу или сатане, Арминусу или чему-то Другому в нем. Днем и ночью устремлял он свой яростный поток назло неведомо кому и чему...
Прежде Арминус был хозяином своего тела, своей свободы, воли и покоя. И был уверен, что властен над собой и не стеснен в своих желаниях. Его воля и желания появились на свет (так, по крайней мере, помнил он сам) в глухих уголках эдесских трущоб. Кто его придумал и бросил в эту клоаку с бродягами, нищими, прокаженными - стало для него большой загадкой уже потом, а вначале это было его обычной жизнью - так было, значит, так и должно быть. Он только знал, что его называют сыном армянина - Арминусом, да и как иначе могли называть, когда он именно им и был. Как Лукреция была Лукрецией и ее запах - ее запахом.
Долгое время Арминус думал, что отцов у людей должно быть много, он и помнил нескольких своих отцов, они останавливали его на улицах, заставляли протягивать руку, выклянчивать еду или деньги, и один клал в его ладонь что-нибудь, а другой отбирал.
Мир был для него Эдессой, такой была Эдесса, таким было его детство. Радости были большими, необозримыми, как небо, свежими, как дождь, сладкими, как кусок хлеба.
Десятилетний Арминус уже знал, что такое любовь. Сладостной была ночь в постели нищенки, среди лохмотьев. Арминус, лежавший в таинственной темноте валетом со старой Лукрецией, втянул запах усталых женских ног, погладил лодыжки и, потрясенный каким-то колдовским очарованием, каким-то изначальным желанием, ласково провел руками по ее ногам, понюхал между пальцев и открыл для себя мир. Он обнял колени Лукреции, ее ноги проснулись, припали к нему, и маленький Арминус увидел лицо женщины с расширенными глазами, с сумасшедшим удовольствием на увядших губах. С этой ночи Лукреция больше не отпускала его от себя. Он протягивал на улицах руку только для нее и по ее требованию звал матушкой. Лукреция часто до крови дралась из-за него с мужчинами и женщинами и, разогнав всех, уводила к себе. «Все из-за тебя, - объясняла она, - злые люди хотят похитить тебя...» Маленький попрошайка не понимал, почему его хотят украсть, и вопросительно смотрел на женщину. «Хотят убить, завести куда-нибудь, чудовища такие. Но я тебя никому не отдам, не бойся... Ты не хочешь других, правда?»
Арминус кивал головой и целовал ей руку. Они всегда ночевали в самых различных местах - то в подвалах, то за городом. Но когда Лукреция подозревала кого-нибудь, ожидала подвоха, она брала мальчика за руку и добиралась до другого прибежища.
Она часто бывала под хмельком и тогда становилась еще нежнее с мальчиком. Когда болела она, болел и он. Они оба заворачивались в свои лохмотья и укладывались на эту ветошь до выздоровления. Она поднималась всегда первая. Если тело Лукреции краснело, краснело и его тело. Если на ее теле появлялись болячки, точно такие же болячки оказывались у него. Словно они были единым телом - маленький мальчик и старая Женщина. Только один раз она не встала раньше его, и с этого дня все переменилось. Арминус выходил, протягивал руку на углах улиц или находил на мусорных свалках объедки и приносил обессилевшей женщине. И однажды Лукреция похолодела. Арминус понял, что она умерла: сын армянина часто видел трупы в трущобах. Он обнюхал ее тело, понял, что умер даже ее запах, оставил Лукрецию, прикрыл ее тряпками и ушел.
Арминус остался один. Детство его прошло на улицах Эдессы, спал он то в одном, то в другом месте, где были еда и человеческое тепло.
Эдесса, Эдесса!.. Город базаров и церквей, теплый и холодный, на перекрестке четырех ветров! Город армян и ромеев, арабов и ассирийцев, евреев и сельджуков, сарацинов и исмаилитов. Город киликийцев и ширакцев, каринцев и анийцев, антиохийцев и иерусалимцев, ромклийцев и атрпатаканцев. Город куропалатов и патрициев, дуков и монахов, ремесленников и копьеносцев, палеозов и нищих*... Город мира, город человека, город беженцев!.. Его рынки были полны торгашами и нищими, церкви - священниками и нищими, улицы - развратниками, проститутками и нищими. Нищенство было искусством: у кого были ноги, притворялись безногими, люди с острым зрением притворялись слепыми, умный прикидывался дураком, дурак - умным, сильный - слабым, слабый - сильным; у кого на руке было пять пальцев, оказывался однопалым, а у другого к пяти добавлялись еще два пальца. Гениальные нищие жили в Эдессе, Эдесса была столицей нищих!
_______________________
* Исмаилиты - приверженцы мусульманской секты шиитов, возникшей в Халифате VIII в.; Ширак - область в Армении; Ани - одна из древних столиц Армении; Антиохин - город в Малой Азии; Ромкла - город в Киликийской Армении; Атрпатакан - область в древней Армении; куропалат - византийский административный чин, принятый также в Армении и Грузии; Палеоз - феодальный чин.
_______________________

Дуком Эдессы был аниец Левон, а дуком нищих - каринец Арминус. Гнездящаяся под нежной кожей Арминуса жизнь - его кровь, телесные соки, дыхание, желания - буйно стремилась к остальной жизни вне его, жадно желая слиться с ней. Бродившим в нем силам хотелось вонзиться в тела и запахи, в свет и краски, в любовь и ненависть. Женское тело вызывало страсть, взрывая все внутри него, еда воодушевляла, давала ощущение предметности бытия, чей-нибудь взгляд и слово гнали его чувства из одной крайности в другую, возбуждали, превращали в дикаря. И он ни от чего не отказывался - со смехом любил первую попавшуюся на улицах Эдессы женщину, дарил дружбой незнакомых бродяг, считал свое достояние даром этого мира и возвращал миру, разбрасывая направо и налево любовь, милосердие, драки, жестокость! Сам бродяжка, сын бродяг, взращенный бродягами, без родственных связей и без ответственности перед кем или чем-либо, - мир широко раскинут перед ним без всяких запретов, и он пользовался своими страстями, своей силой, жизнью, заключенной внутри него, Арминуса-футляра. Страсти вели его вперед, седлали, хлестали плеткой, вонзали шпоры в бока. Он спускался в самые глубины требований своего тела, без границ, без узды, а тело было молодое, крепкое, как вечная жизнь. Запрета его воле и желаниям не было. Только природные силы ставили преграды его желаниям, лишь один бог был у Арминуса - его возможности. Когда не хватало возможностей, он ловчил, прибегал к фальшивым приемам, раздваивался между ложью и правдой. Его сладострастие кипело, переливалось через край на рынках и в монастырях, где-то между небом и землей.
Но внезапно он заметил, что в удовольствиях кроется горечь и боль... Боль постепенно росла и вытесняла наслаждение. Горечь усиливала удовольствие, а удовольствие - горечь. А потом эта боль разрослась так, что задушила удовольствие. И однажды из этой боли выплыли какие-то мысли, воспоминания, и он уже серьезно и вполне определенно обнаружил для себя, что даже убил человека. Никогда не думал он об этом, ему казалось, что он не имеет никакого отношения к тому случаю в подвале у Мелано, когда во время пьяной драки тяжело ранили васпураканца. Из этой боли родилось подозрение, потом раздирающее душу сомнение, затем все стало серьезнее, и проглянула вторая, затаенная мысль, уже почти уверенность, что васпураканец убит его рукой. Он был ни при чем. Да и сейчас никто ему об этом не сказал, он сам догадался. Убийство затаилось в нем, значит, он и знал и не знал о нем. И Арминус стал бояться, что его нутро выдаст еще что-нибудь: новую весть, которая причинит ому страшную боль и задушит его и без того придушенные удовольствия, и не только удовольствия, но и его самого. Арминус задыхался в ожидании этого коварного, обо всем осведомленного черного глашатая из глубин своего существа, из мыслей, из бесконечной дали внутри себя, куда ему никак не добраться. И ужас перед ним он носил в себе. Ему хотелось убежать от этого глашатая, но тот сидел в нем и кидал его тело из стороны в сторону. Он забыл об удовольствии, об одном лишь молил: о спокойствии, о ровном дыхании, спокойном взгляде, чтобы видеть ясное небо, спокойном горле, чтобы проглотить кусок хлеба. Как побитая собака бродил он вокруг Эдессы, боясь прийти к людям, пугаясь любого движения. Спал в поле, а днем или лежал, или быстро шагал - до тех пор, пока не уставали ноги, и он падал на спину, уперев взгляд в небо. И тогда казалось, что тяжесть пропала, что она разбита на мелкие кусочки, выброшена вон, но стоило ему закрыть глаза, как она опять начинала ходить внутри него по томным и запутанным лабиринтам, и не было ни конца этому, ни выхода.
Он потерял счет дням, и собственная борода служила ему календарем. Его бедные глаза хотели взглянуть на небо и горы, но не могли - взгляд устремлялся во внутреннюю его темноту. В этой темноте иногда появлялся беззубый рот Лукреции, искаженный наслаждением, ее грязные ноги, которые маленький Ар-минус ласкал, потом появлялась Мелано, создавая в нем мучительный отклик судорожными подергиваниями тела, а после, точно тусклые фонари, возникали и ее подружки - распутные, порочные, смелые в своем бесстыдстве. Но он-то при чем, в конце концов? Он открыл глаза на улице, в ворохе ветоши Лукреции. В чем его вина? Не он же придумал себя и все это вокруг, слышишь, глашатай?..
«Боже мой...» - выдохнул Арминус и вдруг почувствовал, что эти слова принесли облегчение. В его безнадежном состоянии, когда он не властен над собой, он может к кому-то обратиться. «Боже мой...- сказал он снова. - Дай мне, господи, покоя, ничего, кроме покоя. Боже, пожалей меня, я больше не могу. Не различаю друг от друга предметы, путаю хорошее с плохим. Смерть стала желанной. Хочу покоя, только покоя... В какой бы форме он ни явился - в форме ли сна, слабоумия или смерти... Помоги, я маленький, ничтожный, по ночам ползаю на четвереньках. Я все отдаю тебе, возлагаю к твоим стопам... Я плачу как женщина, как дитя. Двигаюсь как жалкое насекомое, я, человек, для которого гордость - самая великая услада. Помоги мне, я уже дошел до точки. Помоги хотя бы тем, что уничтожь меня. Но даже этого я боюсь, мне кажется, что у земли тоже боль и моя боль только возрастет. Не знаю, во что ты превратишь меня, лишь бы боль моя не видоизменилась, а исчезла совсем. Боюсь и сожжения, ведь дым и пепел тоже, верно, страдают, и это страдание будет продолжением моего. Дай мне, господи, покоя...»
Арминус все чаще обращался так к небу. Он уже боялся своих желаний и становился покорным исполнителем воли того, к кому обращался и ответы которого чувствовал в себе. В нем образовалась какая-то плотина, сдерживающая желания, и он, бормоча про себя «помилуй меня, боже», отказывался от самых обыкновенных нужд.
Боясь любых, рождающих желание мыслей, Арминус с оглядкой подходил к воротам Эдессы и, униженный, жалкий, точно привидение, точно пар, просачивался в Эдессу.


Глава II
БЛЕСК

Что-то вдали заблестело, и этот Блеск сразу взглянул на Арминуса, а Арминус - на него. Взгляды их встретились - радостного, бодрого Блеска и пришибленного, поникшего Арминуса. Блеск был невелик, находился далеко, и Арминус удивился, как он заметил его среди стольких предметов и красок. Он пошел в его направлении, и по мере приближения становилось ясно, что это был за Блеск. Спокойно лежа на земле, он искрился и подмигивал. Радостноликий Блеск оказался золотой монетой в один динар. Арминус обрадовался, но его тут же объял страх. Он огляделся - впереди быстрыми шагами удалялся какой-то толстяк, один из тех продавцов человеческих взаимоотношений, которых в Эдессе называют «торговцами мухами». Арминус отступил на несколько шагов, но почувствовал, что не может так просто уйти. И тут же понял, что не он один увидел динар, - к нему устремилась какая-то женщина. Арминус так быстро повернул назад и под носом у женщины подобрал динар, что они столкнулись лбами и схватились за головы. Желая показать, что деньги чужие, а он только собирается их вернуть, Ар-минус поднял над головой динар, как бы говоря: «Я не имею к этому никакого отношения», и поспешил за торговцем мухами». Но толстяк вдруг исчез, словно в воду канул. Тут Арминус по-настоящему испугался: у него в руках остались чужие деньги. Он содрогнулся при мысли, что золотая монета - ключ к возврату его боли. Внутренний голос шептал ему: «Вот тебе первое испытание. Возьмешь ли ты чужие деньги? Ведь это тоже кража». И в то же время веселый, как этот динар, другой голос возразил: «А что ты можешь сделать? Ведь ты же побежал за толстяком (кстати, неизвестно, его ли были деньги?). Не виноват же ты, что толстяк исчез. Теперь пойди отыщи его в этих закоулках».
«Я должен был оставить динар женщине, заработавшей вместо монеты шишку на голове», - подумал Арминус.
Второй голос. Ты только хотел, чтобы все было по справедливости. Если бы взяла она - все равно это считалось бы воровством, а ты бы был соучастником.
Так что ты был прав, когда хотел вернуть динар хозяину.
«Но все-таки где хозяин и кто он?»
Первый голос. Меня-то ты не проведешь. Хоть перед самим собой не хитри. Будто ты не понял, что за Блеск лежал на земле? Бросился к монете, боясь, как бы кто не перехватил. В ту минуту ты ведь не думал о хозяине?
Второй голос. Но Блеск первый заметил меня!
Первый голос. Рассказывай эти сказки кому-нибудь другому! Я ведь все знаю. Чего не придумаешь в свое оправдание! Будь честен хоть сейчас, повинись, и тогда восторжествует чистота. Или ты не в силах расстаться с динаром? А если бы то был не динар, а целое государство? Неужели ты бы продал свое столь желанное спокойствие? Помни о своем страдании. Как бы оно не подняло голову.
Он стоял растерянно, с поднятым над головой динаром. «Как же теперь быть? Ни так, ни этак. Угораздило же меня попасть на эту улицу именно в этот час».
Второй голос. Дурак! Подумаешь, динар! Тот, кто его уронил, даже не заметил, потому что карманы его набиты дахеканами, талантами, дирхемами. Видел ты, как он исчез в этих подозрительных трущобах? Кто знает, кого надул этот «торговец мухами» и куда он шел? Может, динар в его руках нанес бы больше вреда, чем если бы остался лежать на земле. Ты попросту ослаб от голода. Возьми его себе!
Первый голос (Решительно). Ты - вор. Арминус хотел было отшвырнуть монету, но первый голос снова строго отрезал: «Все равно будешь считаться вором, если даже выбросишь динар. Монету взял ты, она побывала в твоих руках, значит, она уже твоя». Арминус растерянно затоптался на одном месте:
«Что же делать?» И внезапно его осенило: надо отдать динар первому попавшемуся нищему, лишь бы он был настоящий нищий. Что-что, а распознавать их он умел...
Арминус подождал, пока в нем заговорят его голоса. Возражений не последовало. Голоса молчали, словно покинули его или устали. Арминус пошел в церковь Св. Ованеса - здесь всегда хватало нищих. Но и тут никого не оказалось. Ему опять стало не по себе. Неужели нг удастся избавиться от монеты? Он почувствовал, как страдание его раскрывает пасть, требуя новой пищи.
Арминус заметался. Он долго искал истинного хозяина динара и так и не нашел. Те, кого он встретил, оказались лженищими с сытыми, наглыми глазами. Они не были нищими, они родились попрошайками, дружили с ворами, и ничего не могло принадлежать им.
Арминус устал, он чуть не плакал, когда перед ним вдруг появились чистые, ясные глаза, они заглянули ему прямо в душу, и горящая в них вера и любовь заставили Арминуса протянуть руку. Арминус с удовлетворением почувствовал, что не он дает, а у него берут, но форма была такая, будто дает он, и он придерживался ее. И в тот самый миг, когда динар опустился на ладонь нищего и более не принадлежал ему, какой-то спасительный свет снизошел на него, обнял, вобрал в себя. Нутро счастливого Арминуса стало легче его тела и точно хотело поднять над землей эти исстрадавшиеся кожу и кости, этот ничтожный, несовершенный предмет - его тело, которое сжимало, терзало заключенный внутри него такой чудесный свет’ Арминус посмотрел наверх, на свой свет, на своего родного брата, и тут на него нашло откровение - это то, от чего он отошел, это бог, у которого его подлое тело украло охапку света и захватило в плен...
Когда Арминус пришел в себя, он понял, что свет этот возник от удара, который он получил по голове. Бьющие - один с рыжей бородой, другой - с седой - ощупывали его с головы до ног.
- У него нет карманов...- сказал один другому.
- Растрясем его, - сказал другой. - Тот, кто дает нищему динар, не может быть беден.
Они подняли Арминуса, перевернули его вверх ногами и стали трясти. Увидев, что ничего из него не выпало, бросили его наземь и стали бить по спине.
- За что бьете?.. - едва выговорил Арминус. - Я ничего не брал... Я ведь отдал!..
Последние слова еще больше разозлили их:
- Вот за это и бьем, подонок... Кто не дает, того не бьют...
- Бьем за то, что больше не можешь дать. Если не можешь давать, зачем даешь?!
- Простите...- чтобы избежать ударов, сказал Ар-минус.
И они, презрительно плюнув, ушли.


Глава III
СВЕТ

Тело болело, однако Арминусу было весело. Он избавился от динара и был чист. И еще на него снизошел свет. Что за беда, что вместе с болью, и какое имеет значение - как. Свет заблистал ему в тот миг, когда динар перешел в другие руки. Арминус встал, ощупал голову - она болела, но ничего, беда уже миновала. Он с ужасом представил страдание, которое могло бы вернуться.
И откуда только взялась эта блестящая монета! Теперь уже всякий блеск вызывал неприятное чувство. Хотелось соскрести, вывести из своих мыслей малейший намек на блеск. Не смотреть, не видеть блеска в глазах людей, никакого блеска вообще...
«Эге-ге! - сказал второй внутренний голос. - Это ведь жизнь. Без блеска какая жизнь?» Но голос обладал блеском. А первый, лишенный блеска, сказал: «Динар был послан сатаной. Будь осторожен, всякое желание - от дьявола».
Арминус стал избегать желаний. От них становилось больно его покою, они щипали, кусали, сковывали его светлый покой.
Прислушиваясь к мукам своего тела, Арминус убедился, что все желания - от сатаны. Само тело - сатана. Тело - тюрьма, застенок, заключивший в себе свет, арестовавший его. Сластолюбие, измены, убийства и вообще все грехи укрепляют стены тюрьмы, глубже хоронят свет. И пока свет находится в застенке, Арминус обязан бороться с телом, стараясь сохранить себя в борьбе. Иначе сатана поглотит его, увлечет за собой, не даст свету отделиться...
Наслаждение сатаны лежит только на поверхности, оно лишь видимость, оно кратковременно и мучительно. Сидящий в нем сатана всегда твердит: «Дай, дай», требует: «Дай, дай». Надо убить его голодом.
И Арминус перестал принимать пищу. Иногда только ел фрукты и коренья, стараясь даже в этом ограничивать себя. И исхудал Арминус, стал похож на привидение. Легкий, он порой отрывался от земли и почти жил внутри света. В ужасе отгонял от себя земные помыслы. Ничего не имел, ничего не желал и покорялся любому повелению света. Он молился придуманными им самим словами, словами своего спасения. По утрам и вечерам, прежде чем что-нибудь сделать или сказать, советовался со светом, просил у него разрешения. Он был счастлив, покорный исполнитель воли того, кто сотворил этот покой.
Арминус спал за Эдессой, у монастырских стен, в заброшенных часовнях, жил как бабочка, ноги едва касались земли, тело настолько лишилось плоти, что он его не чувствовал. Лохмотья износились, он был чуть не гол и бос. Но ночи были спокойными, дни - светлыми, и страдание осталось где-то далеко...
В день Нпат армянского месяца Арац* Арминусу довелось переночевать в село Адрианос, неподалеку от Эдессы, под стенами армянского монастыря Аствацнкал. В час Лусакн над его головой склонился полный приветливый монах. Он улыбнулся,, повел бродягу к себе. Монах был настроен на длительную беседу, но, почувствовав, что Арминус спешит расстаться с ним, сказал: «Ты наг, тебя может обдуть ветром, опалить солнцем, вокруг много грубых предметов, даже воздух может поцарапать твою кожу. Укройся». И, разыскав где-то изношенную рясу, дал Арминусу. А когда Арминус попрощался и уже удалялся от монастыря, монах догнал его и протянул такое же потрепанное Евангелие.
_______________________
* В древнем армянском календаре месяцы, дни и часы имели названия.
_______________________


Глава IV
ТРОПА

Эдесса постоянно была в поле его зрения, он и в город заходить боялся, и уходить далеко не любил. Он кружил вокруг города, поднимался в горы, бродил вдали, но так, чтобы не терять Эдессу из виду. Земная Эдесса, греховная Эдесса! Первый и второй голоса появлялись и исчезали, приливали и отливали внутри него, но так мягко и плавно переходя друг в друга, что их трудно было различить. И этот сплетенный из двух начал голос говорил с печальной улыбкой, но уверенно:
«Тебя притягивает блеск Эдессы, ее греховная жизнь - жареные бараны, неожиданности темных улиц, у тебя из ноздрей еще не выветрился запах ног Лукреции». Но память о страдании так быстро воздвигала перед ним преграду, что слова эти тотчас же испарялись, рассеивались, лишались смысла в собственном отзвуке.
«Хитришь, - говорил голос, - каешься, убегаешь от жизни, но и не забываешь о ней. Не будь Эдессы, от чего бы ты убегал? И ты знаешь, что однажды снова войдешь в город, иначе и гроша ломаного не стоило бы твое покаяние. Ты обманываешь свое страдание. Живешь между удовольствием и страданием, чтобы то в наслаждение окунаться, то в страдание. Такова жизнь. И тебе это прекрасно известно. Поэтому и выбрал себе эти окрестности. Можешь ли уйти куда-нибудь? Попробуй».
Арминус протестовал против этого голоса, но заглушить был не в силах... А пока чувствовал, что без Эдессы эти поля и рощи, заброшенные часовни и тишина утратят свою прелесть. Он находился между Эдессой и своим покаянием. И страдание постоянно угрожало ему. С такими мыслями бродил он но полям и ущельям. В армянский час Чарагайтял* в небе загрохотало, тучи надвинулись друг на друга, полил дождь, потом прояснилось и выглянуло солнце.
_______________________
* Чарагайтял означает: лучистый, лучезарный.
_______________________

Арминус чувствовал, как его босые ноги передают земле напряжение тела, как коварные мысли устремляются вниз и отдаются земле. И тело отдыхает. Покоя, покоя!.. Покой стоит всех сладострастных судорог Эдессы. Счастье покоя, у которого есть будущее и который бесконечен. Удовольствие покоя, рожденного радостью и приносящего радость. И понял Арминус, что в Эдессе нет истинного наслаждения, там что-то другое...
Нога Арминуса вдруг замерла в воздухе - по тропинке ползла змея. Подняв голову, она живым и бодрым взглядом смотрела на него. Арминус одно мгновение уставился на змею, потом, сделав широкий шаг, перескочил через нее и побежал. Змея медленно переползла дорогу и исчезла в траве.
Теперь только он осознал грозившую ему опасность. Но как он остановил ногу, если не увидел змею? Значит, у ноги есть собственное зрение?
Змеи выползают после дождя, надо быть осторожнее. Арминус стал внимательнее к дороге и своим ногам.
И запоздало догадался Арминус, что это дело рук сатаны. Хочет доказать, что и здесь тоже ад, что и здесь его владения. Хочет доказать, что покоя нет вообще.
И уже не отводил он взгляда от своих ног. Шагал осторожно, избегая насекомых, мелких букашек, и тогда увидел, сколько жизней спасла его внимательность.
Мысль его заработала в другом направлении: «Змею послал бог, чтобы я глядел себе под ноги». Обрадовался Арминус такому гармоничному устройству мира, но и огорчился - почему его добрыми помыслами должен руководить страх? Что-то нехорошее было в этом: уж больно все было организованно, продуманно.
Так и осталось неясно ему: кто же все-таки послал змею - бог или сатана?


Глава V
САСЭ

Солнце, как всегда, садилось за горизонт, а Арминус не чувствовал голода. Он сжился со своей легкостью, бесплотностью, желудок молчал и был доволен. Эдесса была так близко от него, Эдесса была так далеко. Всегда перед глазами и всегда - за спиной.
Он поднялся на холм, сел, прислонившись спиной к стене часовни Пшат, и две вещи сразу же поразили его: раскаленное красное облако на небе и человеческая масса, низвергающаяся с подножия копытообразной горы в ущелье. Поток этот тек, как река, голоса становились слышнее, делая реальней иллюзию реки...
Арминус поднялся и сразу же подумал о тысяче вещей. Из рук в руки переходили города. Сельджуки отбирали их у ромеев, ромеи - у арабов, арабы - у персов, персы - у фатимидов*, фатимиды - у атрпатаканцев, атрпатаканцы - у сельджуков, сельджуки - у армян.
_______________________
* Фатимиды - династия египетских халифов.
_______________________

Чтобы удержать в руках город, дук Самосаты поменял за месяц две веры. Пришел султан Антиохии, отнял у араба Эдессу и поставил дуком армянина. И ради армянина боролся с ромеями. Чего только не бывает!..
Голова Арминуса была озарена светом, но ноги его ступали по земле, которую топтали люди. И теперь в ущелье грохочет человеческий водопад, приближается к нему. Первым побуждением его было убежать, спрятаться в Эдессе, но внутренний голос пристыдил его. «Подожди, - сказал он, - присмотрись к ним, ты же чувствуешь, что это такие же страдальцы и отверженные, как и ты. Неужели позволишь, чтоб проснулось твое страдание?» Он не мог ослушаться и не медля пошел навстречу людскому потоку. Едва он сделал несколько шагов, как в крестообразном разрезе ущелья увидел новую толпу. Оба потока были такие схожие:
серые, они плелись одинаково устало, медленно. Арминус направился туда, где скрещивались два ущелья и где встретились обе толпы. Они еще издали нерешительно наблюдали друг за другом, потом узнали друг друга, точно увидели в зеркале собственное отражение.
Говорили по-армянски. Одна толпа была из Арабисона, другая - из Таранты. Беженцы, как и подобает им со времен Ноя, были повторением всех беженств по форме, настроению, разговорам и восклицаниям.
Первый же диалог, коснувшийся ушей Арминуса, вызвал далекое воспоминание, какую-то смутную картину. Ему захотелось вспомнить - такой разговор он, кажется, слышал, когда был грудным младенцем или знал о нем во чреве матери, когда та бежала не то из Карина, не то Теодосполя, и его объяла подернутая дымкой, похожая на бредовое видение сумеречная печаль. Арминус вспомнил только, что он армянин, говорит и по-армянски, его называют армянином и что он из них. Атмосфера эта, врезавшись в его свет, породила бесконечную скуку, и он с ужасом почувствовал, что земная вечность нудна и тосклива, и горе тому, кто от начала и до конца проследит за этой игрой. Но подумал, что этот несчастный - сам господь бог. И прикусил язык.
От каждой группы отделилось по белобородому старику. Подойдя к Арминусу, они спросили об одном и том же: в какой стороне райская Эдесса, где есть еда, есть тепло и кров над головой? Арминус ответил, что они уже дошли до Эдессы, и задумался о причине, приведшей их сюда. Ему казалось, что нынче у всех одна причина, и другой не может быть - страдание, клубок боли в груди. Он спросил, зачем они оставили родные места.
И тарантинец рассказал:
- Жили мы неплохо, славили господа, хоть порой приходилось туго. Таранта была богата, земля рожала обильно. Князь наш Вырре был умен, знал, что его интересы - это сумма наших интересов. И защищал нас. Был у него только один недостаток: очень уж любил, чтобы все было по правде, и не уступал никому - ни султану, ни куропалату, ни себе. Был в плену у своей совести. Совесть-то свою он сохранил чистой, да только его несокрушимое правдолюбие дорого обошлось нам. Самосатский амира убил его, перевернул вверх дном беззащитную Таранту, вырезал всех под корень... Остались в живых мы, горсточка беженцев, сам видишь... Нельзя жить на свете неуступчивым.
Рассказал и арабисонец:
- А мы погибли из-за большой уступчивости нашего князя Смбата. Мягкий был человек, стоял за правду, но уступал всем: султану, амира, огузам... Всему находил объяснение, ради нас гордостью своей поступался и справедливостью. Вот и не выдержала его плоть, сердце разорвалось, и остался Арабисон сиротой. Напал на нас султан Сулима, за ним пришел разбойник Ликос и отнял у него Арабисон, потом налетел Евтикес, схватились они промеж собой, ни креста не оставили, ни человеческой души... Мы одни и уцелели, если только выживем... Нельзя жить на свете, уступая всегда и во всем...
- Эдесса тоже не рай, - сказал Арминус, - но пока у нее есть хозяин - князь Левон. Пришельцев неохотно пускают в город. Каких только народов нет в городе, нищих всяких пропасть... лучше оставайтесь здесь - чистый воздух, солнца вдоволь, а еды полно на земле: травы, растения, коренья... Обойдетесь...
Старики поглядели на Арминуса, и тарантинец сказал:
- Ты, видать, святой. Святых мало. Ты избавился от лишней плоти. А народ - это плоть, тело. Не будет тела - не будет и народа. А без народа и святых не станет. Пусть каждый идет своим путем.
«Какой же я святой, - подумал Арминус, - я жалкий паяц, согнувшийся под тяжестью грехов, страдалец, раб боли». Но все же приятно было ему, что его вид подсказал старикам это слово. В самом деле, он был легкий по сравнению с грубыми телами этих людей. Он как бы парил в воздухе и без труда двигался в его потоках. Тоска вконец растаяла, унеся с собой его тело.
- Погляди на них, им нужна еда, уголок для защиты от холода и огня.
Арминус посмотрел в сторону беженцев. Некоторые уже опустились на землю, изнуренные, с широко раскрытыми глазами, жалкие, чистые... И удивился он - у всех лица были просветленные, скорбные, и все они - народ. Но тогда откуда же берутся воры, обманщики, лицемеры? Они все - божьи дети, исстрадавшиеся, распятые...
Его взгляд упал на лежавшую среди обомшелых пней молодую девушку. Ее ясные, бездонные глаза моляще и наивно смотрели на него.
- Погляди на эту девушку. Она смотрит на тебя и не видит. У нее лихорадка, и одной ногой она уже в могиле. Мы взяли ее в Самосате и всю дорогу несли на руках...
Арминус вдруг показался себе пустым и никчемным. Измотанные, голодные люди все время несли на руках больную. И на фоне этой библейской природы перед глазами встали евангельские святые и освященные толпы... Воистину божьи дети.
Сердце у него защемило, острие печали задело за сердце, он не успел осознать, что с ним происходит, только почувствовал - то велит ему голос Господа. Он подошел к девушке, поднял ее на руки и зашагал к воротам Эдессы. За ним потянулись беженцы. Послышались шарканье ног, стоны, кашель.
Даже темная, с потушенными огнями Эдесса была ему знакома до мелочей - ее темный силуэт мог различить только он. Это прижавшееся к земле тело, называемое Эдессой, показалось ему продолжением толпы беженцев, а ее жители - больными и грешными божьими детьми.
А у него на руках лежала эта несчастная девушка, словно часть его самого, всего лишь горсточка костей, внутри которых - душа. Господи боже, душа - великая и вечная, светлая и милосердная! Наша частичка. Арминус вдохновился еще больше - он несет на руках собственную частичку! Он видел над головой радость небес, точно вел девушку к бессмертию. Он может поднять ее вверх, к свету!.. И в нем поднялись, слились воедино все его силы, любое зло сейчас отступало, и это была единственная правда.
От крайнего напряжения чувств и избытка сил глаза его увлажнились, и слезы ликования капнули на лицо девушки.


Глава VI
ВОРОТА

У ворот Эдессы Арминус слегка оробел - ворота были на запоре. Руки его устали, и он обдумывал, как ему быть. Подойдя, он толкнулся коленом в дверь.
- Чего тебе надо? - спросили по-гречески из-за ворот.
- Открой, брат...-ответил Арминус своим таким очищенным, таким звонким голосом. - Мы - народ.
- Кто вы такие? - со скукой осведомился голос. - Должно быть, армяне... Сегодня в городе не хватило хлеба. Пришли из Мелитены, Тарса... Вся Киликия здесь.
- Отвори ворота, не видишь, мы же дети человеческие!.. Раскрой глаза твоей души! - сказал Арминус огорченно и сразу же пожалел, что поддался обиде. Это сожаление было от бога, было его замечанием, говорило о его присутствии.
- Чего сердишься? - продолжал тот же голос. - Ворота открыты. Под ними сидит и лежит столько народу, что двери не поддаются... Утром еще и целая толпа коптов прибыла... Мне тоже намяли бока... Пядь земли золота стоит. Не дают даже на землю лечь... Оставайтесь-ка лучше там, где находитесь.
Старик арабисонец и тарантинец выступили вперед и всем телом налегли на ворота. Они открылись, сметая, откатывая находившихся за ними людей.
Беженцы вошли в город и двинулись вперед по телам. Толпа шла по толпе, нельзя было ступить, никого не задев, нельзя было найти незанятую пядь земли. Наступали на чью-то ногу, падали на кого-то. Послышались стоны, крики, душераздирающие мольбы, проснулись все спящие, и прошло совсем немного времени, как копты начали избивать новую толпу пришельцев.
Арминус стоял среди вздымающихся волн лохмотий с больной девушкой на руках и не знал, как быть. Время от времени он получал пинок то в бок, то в колено. Наконец, и он с трудом устроился на земле.
- Здесь есть больная, люди! - прожурчал Арминус своим звонкозвучным голосом и в ответ услышал хриплую брань на давно уже мертвом языке коптов.
Показалось несколько копьеносцев, они направо и налево заработали своим оружием: «Что за шум! Спать не даете!»
Лежа на земле, Арминус заговорил, уверенный, что его непременно поймут:
- Люди, вы же дети человеческие... Это вас дьявол попутал. Потом пожалеете... Изгоните дьявола. Мне известно, что говорит господь. Вы же не то, чем кажетесь!..
Возле Арминуса сразу образовалось пустое пространство. Подошли несколько копьеносцев и, взяв его под мышки, вместе с девушкой вывели из толпы. Ар-минус обрадовался - ну конечно же его услышат, поймут! Да, сильна воля божья, велика сила добра!..
Размышляя таким образом, Арминус не заметил, как тарантинец и арабисонец сунули по грошу в кулаки копьеносцев, те недовольно посмотрели на воздаяние, смерили стариков с ног до головы и, решив, что большего у них не вытянешь, ушли восвояси.
Легкий, тонкокостный, голодный Арминус с ликованием принял наступление тишины и покоя, и голод и счастье для него отождествились. Беженцы из Таранты и Арабисона устроились рядом с коптами. Арминус отнес девушку к восточной стене ограды - он знал здесь каждый уголок - и прикорнул в одной из ниш. Старики пошли за ним и прилегли рядом. «Утро вечера мудренее»,- сказал арабисонец.
Острое белоснежное копье света упало Арминусу в глаза, и голос, острее этого луча, коснулся его уха:
- Арминус?!
Он посмотрел вверх и не поверил глазам: здесь, в этой нищей толпе, стоит, размахивая по-мужски сильными, полными руками, самая большая греховодница Эдессы - Мелано.
- Неужто это ты, Арминус?- Она подошла, ощупала его взглядом и нежно погладила по волосам.- Ну да! Клянусь самой жирной задницей Эдессы, это ты!
Ее прикосновение доставило Арминусу удовольствие, которое, он знал, кончалось полетом, а полет - болью. Арминус посмотрел на больную беженку: она раскрыла глаза и не узнавала окружающее.
- Что с тобой, Арминус?- удивилась Мелано и, обернувшись, позвала: - Талита, Нунэ! Идите сюда! Смотрите, кого я встретила - Арминуса!
Лицо Арминуса не успело отразить возникшие в нем неприятные ощущения. Он не сразу сориентировался и ждал, пока исчезнут этот голос и тело.
- Ты что, болен? - озабоченно спросила Мелано. - Бледный, и глаза другие, а, Арминус?
Лицо Мелано выражало недоумение: развратный, разгульный, самый шалый и изобретательный в постели Арминус - и этот бродяга, похожий на бледного инока.
Подошли Талита и Нунэ.
- Арминус?..- запоздало признали они.
- Этот подонок, - оживленно заговорила Мелано, с удовольствием вспоминая прошлое, - однажды заставил меня подобрать губами с пола золотую монету. А ведь я взяла... Лишь бы деньги давали - чем хочешь бы взяла! - Она громко расхохоталась, потом, притворно надув губы, пожаловалась: - Знаете, что выкинул этот чертов сын - монета была подогрета на огне. Представляете? - И снова разразилась смехом.
Талита и Нунэ лениво рассмеялись.
Арминуса подмывало убежать - он поймал взгляд старика тарантинца и готов был сквозь землю провалиться. Он поднял было больную девушку, но Мелано сказала:
- Куда, Арминус? Идем с нами, не пожалеешь... Арминус снова взглянул на старика, он ужасался того, что мог бы подумать о нем старик, так поверивший в его чистоту. Но тарантинец с любопытством взглянул на женщин и быстро сказал Арминусу:
- Узнай, куда они идут.
- Куда вы идете?
- Как - куда? Разве ты не знаешь, не слышал - латиняне идут... Уже добрались до Константинополя. Идут освобождать от неверных могилу Христа. Франки идут, германцы! Идут с крестами, Арминус! Мир бурлит, Арминус, Исус зовет, Арминус!- и снова весело расхохоталась.
Столкнулись две разные вещи: такой наглый, неискренний смех Мелано и такие славные, правильные слова ее.
В Арминусе тоже столкнулись два голоса, и не понял он, что же это такое, но все же постарался не обратить на ее слова внимания.
Мелано села в телегу, запряженную мулами, и еще раз крикнула:
- Зря не едешь, Арминус! Смотри, что делают кругом неверные! И гроб-то господень в их руках!..
Телега отъехала, увозя трех красивых женщин, а он растерянно смотрел то на отъезжающих, то на старика тарантинца.
- Нельзя было так, - сказал старик, - надо было порасспросить, узнать... Может, есть места получше. Может, хлеба там вдосталь...


Глава VII
РАБОЗА

Арабисонец и тарантинец были довольны, что Арминус взял на себя заботы о больной девушке - Сасэ.
Все время неся на руках Сасэ, Арминус стал искать помощи на улицах Эдессы. В лечебном квартале ему или не открывали, или, глядя на их лохмотья, оставались глухи к стуку.
Тело девушки на его руках словно было продолжением божьего тела, его долгом перед богом и страхом перед возвращением страдания. А сатана, казалось, шагал рядом и сопел. С больной девушкой на руках Арминус остался под открытым небом, одинокий и беспомощный. Впервые в жизни он почувствовал великую ответственность перед людьми и вдруг вспомнил о лечебнице Рабозы. Память преподнесла ее в последнюю очередь, потому что двор и коридор лечебницы возрождали в ном дни прежней греховной жизни. Однажды даже, когда он валялся на этом дворе с похотливой полуголой бабой, Рабоза на пути в уборную перешагнул через их переплетенные тела. Помилуй, господи, как забыть этот блуд! И теперь его свет, его святые чувства ведут к месту этого блуда - одна часть Арминуса наполнялась грехом, другая - незамутненным светом. И всю дорогу не понимал Арминус - кто он сейчас, прежний Арминус или новый? И не вернется ли его боль? И почему бог посылает его туда, во двор Рабозы? И если это бог, то почему посылает к воспоминаниям, связанным с сатаной? Но самое удивительное и ошеломляющее было в том, что старый Рабоза принял их и вызвался помочь. Встреча и разговор с ним произошли в середине двора, в том самом месте, где Арминус валялся с непутевой абхазкой.
- Помогу, отчего же, - сказал старик, чья борода была заплетена в косицу. - Да только все делается взаимно. Я вижу, ты ничего, кроме благодарности, не сможешь дать. А делать добро очень опасно. Чтобы ты не потребовал большего, а я, не сумев удовлетворить тебя, не превратился в твоего злейшего врага, и ты не воздал бы мне величайшим злом, я потребую кое-что взамен. Торговля - вот самый честный способ взаимопомощи. Мнимая добродетель слишком много вреда причинила человечеству.
Рабоза предоставил им глинобитную каморку и принялся лечить Сасэ.
- Моя лечебница - это скорее харчевня. Она питает тело и душу, - сказал он. - Мои снадобья - травы и растения, они не лечат, а питают. Я стар, а вокруг неспокойно, мне все труднее выходить и собирать коренья. Этим займешься ты. Нужно ежедневно заполнять большую корзину. Это и будет твоя плата.
Трудно было придумать более разумное и выгодное условие для обеих сторон. Рабоза назвал растения, которые Арминус должен был собирать, - ластовень, мак, одуванчик, дымянку, плющ, гейхеру, тимьян и еще многие другие.
Сасэ стала постепенно поправляться, а Арминус ежедневно на рассвете отправлялся в знакомые горы и поля и, пока спину не схватывало болью, собирал травы и растения. Всякий раз утром и вечером приходилось ему пересекать двор. И понемногу греховное воспоминание входило и располагалось в счастливом покое Арминуса словно дальний родственник, пока не сделало обычным свое мерзкое присутствие в его озаренном светом, настроении.


Глава VIII
ТЕЛО

Может, это воспоминание было скрытым подстрекательством к тому, чтобы в одну из ночей ассирийского месяца Тшрин-Хытым Арминус, помолившись и посмотрев на небо, окунулся в голубые глаза Сасэ и положил свое легкое тело рядом с телом молодой девушки.
И с этого дня началось новое счастье. Человеческое тело создал бог, и для сближения с богом нужно прежде сблизиться с телом.
Тоска Арминуса бесследно растворилась в безграничной внутренней легкости. Хотя и исчез страх возвращения страдания, однако желания его внутренних голосов стали обычной формой его существования. Душа пребывала в таком блаженном ликовании, что не только не боялась сатаны, но и забыла о нем, его нигде не было. Даже память о том, что произошло посреди двора, исчезла так бесследно, так быстро стала улыбкой, что он однажды поймал себя на том, что лежит с обнаженной Сасэ на том же месте, и воспоминание, рождающее боль, умиротворяюще улыбнулось ему.
Арминус привел в порядок двор лечебницы, посадил апельсиновые и фиговые деревья, посадил цветы, а щели в ограде засеял мятой и крапивой. Сасэ молча наблюдала за ним.
Эдесса, этот источник соблазнов, больше не пугала его. Он и не заметил, как однажды вышел на улицы, постепенно углубился в трущобы, где гнили кости Лукреции, где жило его греховное детство и находился корень его страданий. Он привел в лечебницу больного нищего, перевязал ему раны и снова сдал улицам Эдессы. Рабоза заплетал свою бороду и с внешне бесстрастным видом следил за ним.
Хотя в городе одно бурное событие сменялось другим, но ничего необыкновенного в этом не было - то была каждодневная жизнь Эдессы. За время, прошедшее от греческого месяца Гипериус до персидского месяца Дах, в Эдессе произошло следующее: протоспафарий* Чачначал задушил в лесу патриция Атома и объявил себя дуком; из Мосула прибыл араб Исаак аль Даула и занял Эдессу, отравив прежде протоспафария с помощью евнуха-ассирийца; турок Селимэ, вырезав две тысячи человек и разграбив город, вручил власть армянскому князю Мушегу и ушел, уведя с собой искусных ремесленников и красивых женщин. После него город осадила конница персидского амира Курчука. Двадцать дней на улицах Эдессы шли кровопролитные бои. Курчук занял церковь Мар Кону, синагогу, акведуки деревень Тельзема и Мугад, а большая крепость, кварталы кожевников и пекарей неожиданно попали в руки третьей силы - армянина из Ширака Мис-Василя. Мис-Василю помогали еврей Абраам бен Маймун и ассириец бар Шила.
_______________________
* Протоспафарий - феодальный чин в Византии.
_______________________

Тем временем из Александретты вдруг объявился отряд армянского рыцарского ордена под предводительством Астансисы.
Но ни один камень не коснулся лечебницы Рабозы. Лечебница помогала всем. Арминус шел в самые темные, грешные трущобы города, протягивая руку ромею и армянину, арабу и сельджуку... Собственные его трущобные воспоминания заглохли, и прошлое представлялось детской шалостью.
Но в этом блаженном состоянии его иногда пронзала какая-то мысль и тут же забывалась - не слишком ли часто и легко забирается он в подозрительные места?
Так однажды ничью его пронзил страх играл - он бросил взгляд на свернувшуюся клубком, словно кошка, у его ног Сасэ и почему-то подумал: «Она - моя беда, непременная беда, от которой нет спасения». Мысль эта показалась обманом чувств и незаметно растаяла под веками. Он снова открыл глаза и забыл обо всем. Белые плечи Сасэ были нежны, очень женственны, и Арминус весь обмер, припал к ней... Сасэ сквозь ресницы наблюдала, как он наполняется кротостью и смирением.
Самое непонятное происходило в минуты кратких ночных просыпаний, когда он долго не мог понять, где находится, из чего состоит все, что его окружает, - эти апельсиновые и фиговые деревья, эти запахи, что такое он сам и для чего существует?.. Высокие стены ограды отражали оранжево-фиолетовые цветы двора и погружали подвал, где он находился вместе с Сасэ, в потусторонний величественный покой.
Поздней ночью с юга, из пустыни, прилетали вороны и рассаживались вдоль стен лечебницы Рабозы. Старик выходил во двор и гулял под оградой. Что-то зловещее было в очертаниях его тела: у старика была крупная голова, могучая грудь, но тонкие ноги. Его черный силуэт, окаймленный синеватым блеском, внушал страх. И только на рассвете, когда резкие контуры его тела размывались в пляшущем свете, медленно вышагивающий по ночам суровый образ смягчался.
- Знаю, ты видел мои ночные прогулки, - сказал однажды Рабоза. - Не удивляйся, я люблю ворон. Они красивы и мужественны, они самые правильные из птиц. Вороны не удивляются, не притворяются, знают, что они - частица этого мира. Они знают, из чего состоит мир - войны, трупы, - и совесть их чиста. У них нет иллюзий, они не ищут логики. Если они едят падаль, а не свежее мясо, значит, так угодно создателю. Значит, они порождение мертвечины... и ее продолжение. Тебе не кажется, что вороны - это летающая падаль? Посмотри, откуда они летят, и будешь знать, в какой стороне резня. Султаны, императоры, князья этого мира - их слуги и работают на них. Вороны бесстрастны, но питаются страстями, бессмысленными человеческими страстями, которые нужны только им, этим черным мудрецам, черным ангелам. Вчера ночью вороны прилетели с севера и выглядели усталыми и простуженными. Это значит, была резня и столкновение страстей в Шираке, Ани, Васпуракане.
Рабозу часто звали к больным патрициям, сенешалям, к еврейским купцам. Однажды старик заболел, и вместо него пошел Арминус - у ассирийского епископа Шеломо никак не прекращалась рвота. После этого Арминус часто сам ходил к больным.
Его время было так заполнено наслаждением, что не оставалось места для других переживаний. Иногда только он осознавал необычность своего состояния. Незаметно для себя он утратил чувство самосохранения: оказывается, он живет как раньше, наслаждаясь без всяких преград. Предается распутству и пороку с Сасэ, но страдания нет - просто он стал бесчувственным к нему. Вся его сущность была направлена в одну сторону - Сасэ, ее тело. Сладострастие его ширилось, натягивалось, как кожа на барабане: бьешь по ней - и она издает звук наслаждения такой силы, что глохнет все вокруг. Ничего не существовало, кроме этого яростного упоения. Арминус заметил, что свет в нем ярок, как огонь, и от него гаснет все вокруг. Но он ждал опасности только от своего страдания, а оно еще не заявляло о себе...
Эдесса содрогалась от грехов и убийств. Арминуса все чаще стали звать в дома вельмож. В благодарность за травы его поили дорогим вином, дарили бархатную одежду и золото. Роскошно одетый, он ходил по трущобам города, и прежнее его страдание казалось ему непонятным. Пальцами, украшенными золотыми перстнями, дарами князя Тороса, князя Евлога, персидского шаха Мелика и еврея бен Зоила, он ласкал Сасэ. А бусы и ожерелья на его нагом теле касались тела девушки. Сасэ молча гладила его, и наслаждение, точно павлиний хвост, распускалось и обволакивало Арминуса. И когда прежний страх тайком приближался к нему, радость тотчас же отталкивала его обратно, отбрасывала прочь. Пламя удовольствия потрескивало, согревая его нутро и все кругом... Где конец удовольствию? Куда оно ведет? Рабоза почти не покидал своей комнаты.
В сентябре седьмого индикта* ромеев вороны больше не прилетали. На какое-то время ограда опустела. Ар-минус смотрел на стену и чувствовал, что ему не хватает чего-то важного - связи с внешним миром. Вороны прилетали со своими бесстрастными и мужественными вестями. Эти холодные и молчаливые вестники летописи превращали лечебницу в центр мира.
_______________________
* Индикт - название периода византийского календаря.
_______________________

В полночь Арминус проснулся от нехватки воздуха. Ему показалось, что, простерев крылья, на грудь ему уселась ворона и объясняет причину их отсутствия. Он открыл глаза, и ночной кошмар мгновенно сменился наслаждением - это Сасэ, усевшись ему на грудь и погрузив взгляд в его глаза, ласкала ему лицо.
Что происходит в мире, с ним самим, в чем смысл и цель всего этого?- подумал Арминус, но сильный прилив наслаждения ударил по этой едва зародившейся мысли, лишил ее смысла, задушил своей властью.


Глава IX
НОЧИ

Арминус проснулся от какого-то шума. То храпела у него под боком Сасэ. Храп был такой мощный и необычный, что Арминус растерялся: это маленькое, нежное тело издавало звук, словно идущий из бездны - всласть, жадно и властно. Сасэ почувствовала взгляд Арминуса и, не разжимая век, сквозь ресницы посмотрела на него, и вдруг воспарила ее сущность, точно обволокла, обняла Арминуса...
Он проснулся от вороньего карканья. Ограда была пуста. Тени объяли дом, и проем окна едва обозначался в темноте. Арминус встал с постели и подошел к окну. На ограде не было ни одной птицы, и Эдесса была тихой, мертвой. Снова послышалось воронье карканье. Прислушавшись внимательнее, он понял, что это голос Рабозы, и вышел из комнаты. Дошел до середины двора, ‘ когда над головой зашуршало небо. С запада летели вороны - крупные, утомленные. Они опускались на ограду, деловитые и мудрые, не обращая внимания на Арминуса. Неожиданно для себя он обрадовался, но чему - не понял. Возможно, их присутствие делало все вокруг определеннее, оно было точно закон и устраняло необходимость в анализе. Возможно, они облекли в окончательную, четкую форму противоречия мира, без надежд и иллюзий, без лжи и чувственных мук, Арминус поспешил сообщить Рабозе эту весть. Он вошел в прохладный коридор, несказанно долго тянущийся между высоких глинобитных стен, где невозможно было ходить очень быстро, иначе ударишься о стены, которые давили, заставляли трезветь... Коридор задерживал ход, и нельзя было бегом, очень быстро попасть к старику.
Снова послышалось карканье: это и в самом деле был голос старика, и он не имел ничего общего с вороньим граем. Тело его пронзило холодом. На миг двор остался наверху. Арминус до сих пор не знал, что коридор спускается вниз под углом. Он даже не представлял, где дверь в покои старика. Арминус оперся о стену, и ладонь ощутила мокрую глину. Глаза в темноте различили дверь. Протянув вперед руку, коснулся ручки... Карканье старика раздалось совсем близко, рядом, и одновременно со двора донеслось настоящее воронье карканье, оно шло долго, добираясь до двери. Справа от Арминуса был проем без двери, он увидел ступеньки, которые вели то ли вверх, то ли вниз. Казалось, они просто выстроились в ряд.
Арминус ступил на лестницу и вскоре очутился в келье старика. Сурово и даже бедно обставленная комната: неказистая жесткая тахта, всего один стул, деревянная колыбель неизвестно для чего. Исключение составляло засиженное мухами зеркало на стене, показавшееся здесь неуместным. Никогда бы не пришло ему в голову, что старик смотрится в зеркало. Но где же богатства Рабозы? За несколько месяцев, выполняя лишь часть обязанностей старика, Арминус с ног до головы оделся в шелка и парчу, был весь в золоте и серебре, украсил Сасэ жемчугом и бриллиантами. А куда девал старик свое состояние?
Рабоза сидел, опустив голову. Арминус осторожно взял его под мышки, приподнял, но Рабоза сам повернул лицо в его сторону.
- Ваго Рабоза... Тебе плохо?
Глаза у старика были пустыми и узкими, как его коридор с высокими стенами, и дно их не просматривалось.
- Нет...- ответил Рабоза, помедлив. - Нет, пока он не придет, со мной ничего не случится...- И посмотрел в сторону зеркала - в нем четко обозначилось лицо старика. - Он убьет меня.
«Кто?»- хотел спросить Арминус, но, поглядев в зеркало, вздрогнул: старик пристально и вполне определенно смотрел на свое лицо, отраженное в зеркале. Казалось, их взгляды - Рабозы и его отражения - продолжают друг друга.
- Он...- повторил старик и обратился к Арминусу: - Прошу тебя, не дай ему меня убить... Только ты один можешь помочь... Я же помог тебе. Едва увидев тебя, я понял, что ты послан помочь мне.
«Но в чем, кто он?»- вопросы эти вертелись у Арминуса на языке, но собственный испуг подсказал ему, что вопросы эти нелепы, что в словах старика кроется какая-то тайна, она по ту сторону слова, в ней мудрость, заключенная в капле крови, в ней загадочная, созидающая сила солнечного луча.
И Арминус сказал Рабозе:
- Я все сделаю...
- Он, - старик снова показал на себя в зеркале, - придет в моем обличье, запомни. Не бойся, убей его! Если узнаешь его не сразу, я погибну. Не забывай - ты единственный на свете, кто в силах помочь мне.
Арминус кивнул и, подняв старика, усадил на тахту. Рабоза закрыл глаза, выражение его лица говорило, что он устал и просит оставить его одного.
Арминус пошел к дверям и, оглянувшись, сказал:
- Вороны прилетают...
- Знаю...- едва пошевелил губами старик. - С запада...- И точно сразу погрузился в сон.
- Да, с запада, - повторил Арминус и вышел в узкий, печально сумеречный коридор.
Напротив виднелся кусок двора, откуда доносились перешептывания птиц и ночные голоса. Пока он шел по длинному коридору, ему захотелось посмеяться над безумным старцем и своей помощью ему, но непонятная сила удержала его, и он почувствовал, что у него есть потребность быть слепо преданным кому-нибудь.
Но что имел в виду старик, когда показывал на свое отражение в зеркале? Видно, устал старик от долгого одиночества.
Арминус вошел в свою каморку и посмотрел на Сасэ. В комнате густо осели благоухание женского тела и запах еды. В голове промелькнула картина - баня Эдессы, полная умерших от голода, кладбище, где укрывались беженцы, сиротский дом орфантрофоса* Никифора с увечными, слепыми, пораженными оспой. Но это было лишь отраженное зрелище, и Арминус удивился, что может так спокойно вспоминать эти картины, и ему захотелось разобраться в себе: почему когда-то незначительные причины переворачивали в нем все вверх дном, а теперь те же причины укрывались в глубине его сознания, лежали согласно, тихо. А новые - скажем, тело Сасэ, этот стол яств или заваленная трупами Эдесса? Не возвращается ли его прежнее сластолюбие? Но не получил никакого ответа, не ощутил боли... И, удовлетворенно подумав о незыблемости своих чувств, спокойно обнял Сасэ...
_______________________
* Орфантрофос - попечитель сиротского дома.
_______________________


Часть вторая

ФЛОРЕНЦИЯ


Глава Х
КРЕСТ

В 1096 году римского месяца июля на площади Флоренции Латино Плотник вещал толпе:
- Миром правит сатана! Загляните в себя - и увидите, что это сатана вошел в вас и побуждает к глупостям и неразумию. Дьявол с каждым днем становится сильнее и баламутит людские души. Я слышал глас божий. Господу нашему приходится туго, его ежедневно распинают, преследуют, и он молит о помощи. Это те мольбы, которые посылаете вы небу денно и нощно, в постели и на улице, во сне и наяву. То господня молитва, и ваши уста возвращают ее обратно к богу. Беды господа - ваши беды, поражение бога - это ваше поражение. Пусть тот из вас, кто счастлив, поднимет руку. Нету?.. И не может быть! Ибо сатана еще не полностью завладел вашими душами, хотя и пустил корни во многих из вас. Но может настать день, когда он полностью завладеет вами, и тогда вы станете убивать друг друга: сын поднимет руку на отца, брат на брата, сын изнасилует свою мать, а отец - свою дочь; вы станете пожирать друг друга - и будете счастливы; когда ради одного стула, на котором захотите на миг поместить свою задницу, вы будете кусать друг друга, как псы, - и будете счастливы; когда вы превратитесь в рабов вещей и погибнете от вещей; когда станете вырывать друг у друга изо рта еду и умрете от еды, изрыгая кровь, - и будете счастливы. То будет блаженство сатаны. Когда вы, целуя, будете лгать друг другу и, обманывая, целовать; когда грех похоти превратится в цель и будет утрачено высшее таинство любви и любовь обратится в ложь - будете говорить о любви и ненавидеть друг друга; когда над вами станет властвовать ложь и вы будете разговаривать наоборот - вместо «да» скажете «нет» и вместо «нет» - «да», тогда, значит, и сатана станет богом; когда язык ваш преобразуется - врага назовете другом, а друга - врагом, - и будете счастливы! Такого счастья вы хотите?!
- Не-е-т! - взревела толпа на площади Флоренции.
- Тогда помогите всевышнему, пока еще есть возможность помочь. Освободите от неверных гроб господень. На нем сейчас сидит сатана. Наше истинное блаженство - небесный покой и бессмертие души - находится под мерзостной пятой дьявола. Помогите господу!
- Помо-о-жем!! - завопила толпа.
- Из Клермона уже вышли франки и белый. Все, кто носит крест на груди и образ господень в душе, движутся в страну арабов и евреев - к Иерусалиму. Они идут спасать священный город и могилу Христа!
Так завершил свое слово Латино Плотник, мастеривший гробы для города и кресты для церкви Сан Кроче, и поднял вверх большой деревянный крест. Крест задел за ногу стоявшего рядом с ним красильщика-неаполитанца. Красильщик хотел было смачно выругаться, как и пристало истинному неаполитанцу, но брань замерла у него на губах. Душевный подъем в эту минуту был так силен, что красильщик проглотил боль, но от этого напряжение еще больше возросло, а боль нашла иной выход. Сунув руку в бочку с красной краской, он начертил на своей блузе крест. Потом, поднявшись на помост, он стал рядом с Латино Плотником.
- В Иерусалим! - закричал он.
К бочке устремились и остальные и начали выводить на своих одеждах кресты. Матери рисовали кресты детям, жены - мужьям и кто кому попало. «На Иерусалим!»- восклицала площадь и, устремив глаза к небу, молилась и пела. Страдание этих людей находило выход, порождало веру, направляло, указывало путь... И человеческое страдание устремилось на Восток.
Толпа шла, одетая в лохмотья, полуголая, босая. У кого были подводы - ехали на подводах, у кого были лошади - ехали верхом, кто имел оружие - был вооружен, а кто ничего не имел, шагал с топором и граблями... Но все имели при себе кресты: крест на знамени, крест на балахонах, крест на попонах лошадей, крест на голом теле, крест на щитах рыцарей.
На берегу Дуная, на перекрестке двух дорог флорентийские крестоносцы встретились с франками и германцами, которых вел Петр Пустынник. И смешались друг с другом кресты, смешались слезы, сплелись взгляды, и так, вместе, продолжили они свой путь.
В Венгрии усталые и потерявшие терпение крестоносцы врывались в дома евреев и мусульман и устраивали погромы. Поскольку они почти не имели оружия, а чувства их были крайне накалены, то они пускали в ход палки, камни, ножи и кулаки, как в потасовках у себя на рынках. И хотя, как говорят на Востоке, «в драке плова не раздают», крестоносцы съели здесь свой плов, - восемь тысяч их полегло на дорогах Венгрии, столько же в Болгарии.
В Константинополь Латино Плотник добрался лишь с полестней флорентийцев и франков, у которых, кроме креста, ничего за душой не было. Их облик бродяг был неприятен даже христианам.
В горах Тавра растеряли друг друга и эти последние крестоносцы. Больной и изнуренный, Латино Плотник один добрался до города Сиса, оттуда кое-как дотащился до Кокисона, где, сраженный лихорадкой, нашел прибежище в армянской семье. Он вышел из этого дома лишь тогда, когда научился читать перед обедом молитву по-армянски и когда рыцари франков Годефруа де Буйон и Балдуин с огромным войском вошли в страну ромеев, затем в Киликию - Сие, Таре и Кокисон.
Латино Плотник примкнул к рыцарям Годефруа де Буйона, которые уже давно мечтали об отдыхе, а многие пытались даже составить семьи с армянскими девушками-горянками. Однако Латино Плотник вновь направил тлеющий в рыцарях огонь в Иерусалим.
Вместе с крестоносцами Латино Плотник дошел до Антиохии и основал здесь новую конгрегацию рыцарей - Орден плотников. Помимо борьбы с неверными, члены ордена занимались и деревообделочными работами. А в перерывах между боями они усмиряли плоть, дабы в их телах не возникли «противные» мысли (на древнееврейском «сатан» означало «противный», «обратный»). Они убивали евреев, арабов, сарацин и изготовляли из дерева изящные предметы. Их поделки высылались во Францию и Германию, а вскоре черную работу стали поручать взятым в плен неверным. Так Укреплялся орден. Он построил дворцы в различных городах Киликии - в Ламброне, Александретте, Айасе занял побережье Армянского залива и Селевкию и стал самым могущественным после Ордена доминиканцев и храмовников.


Глава XI
ШЕСТВИЕ

У стен Эдесской церкви св. Ишана показалось шестеро крестоносцев - один испанец, один итальянец, остальные франки, и все говорили на латыни. Это были самые нетерпеливые воины из авангардных отрядов де Буйона, сумевшие пробиться через все препятствия и оторвавшиеся от своих. Точно одинокие затравленные волки, они, навострив уши, осторожно, но уверенно блуждали в незнакомой местности. Везде им мог повстречаться турок или араб, и, видимо, поэтому, завидев еще издали крест армянской церкви, они направились туда и проникли в Эдессу.
- Ты так уверенно шагаешь, словно твердо знаешь, куда идешь, - сказал один из них другому.
Арминус впервые видел воинов-латинян. Их внешний вид - накидки с нашитыми на них крестами и крестообразные доспехи - был приятен и соответствовал его представлениям и вкусу. Ему захотелось, покинув церковный двор, подойти к ним, но он подумал, что торопливость может только повредить. Латиняне впервые в этих краях, они одни, насторожены, все им кажется враждебным. Его по-восточному пестрая и богатая одежда покажется им чуждой. Но что они собирались здесь делать? Когда знаешь город хорошо, не представляешь, что могут делать в нем чужие люди. Чуть пониже церкви находится рынок, где много купцов - армян, арабов, евреев, ассирийцев, еще пониже - постоялый двор с пятьюстами всадниками антиохийского султана, в восточной части города - тысячная армия арабов, улицы кишат ромейскими копьеносцами, средняя крепость находится в руках армянского автократора Липарита, а дворец куропалата стерегут армянские и ромейские слуги и воины. Нетрудно вообразить, что произойдет, если они увидят крестоносцев. Арминус решил пойти за ними, чтобы в случае надобности помочь. То была внутренняя потребность, действующая помимо него, а внимание было приковано к идущему впереди латинянину. Движения у него были решительные, плечи - широкие, а длинная накидка обнажала при ходьбе худые, костлявые ноги. Его друзья были недовольны им и роптали. А он шел быстрым шагом, не обращая на них внимания, как сова поворачивая крупную голову то вправо, то влево.
- Слушай, Торнаквинчи, скоро стемнеет... Переждем здесь немного, - сказал по-французски высокий плотный крестоносец с юношеским лицом. Произнес как бы про себя, не надеясь, что идущий впереди услышит его.
Сев на надгробие архиепископа Вардана, он снял сапог и стал вытряхивать из него песок. Арминусу тоже пришлось остановиться, хотя взгляд его был прикован к идущему впереди крестоносцу. Чем дальше тот уходил, тем больше проникался Арминус смутной уверенностью, что откуда-то знает его.
Отставший франк надел сапог и последовал за товарищами.
Летние сумерки Эдессы были окрашены в оранжевые цвета. Арминус посмотрел на небо и взмолился, чтобы скорее наступила темнота и стало бы легче спасти этих безрассудно смелых латинян.
Стараясь по возможности держаться друг к другу спинами и внимательно приглядываясь ко всему, они спускались по дороге вниз. Крестоносец со знакомой внешностью все время оказывался впереди, и остальные приноравливались к нему. Они прошли мимо лавки пекаря, тот уже закрывал ставни и даже не посмотрел в их сторону.
Латиняне случайно и поразительно успешно обходили заметные людские скопления. Странное то было зрелище: шествие белых накидок с крестами по улицам Эдессы.
На улице Хлич они протиснулись в маленький трактир дейлемита* Зезы. Хозяин тотчас же приметил людей с такой необычной внешностью, но не сразу понял, кто они, хотя и привык к вторжению людей самых разных племен. Именно для подобных посетителей и держал он вино и еду.
_______________________
* Дейлемиты - народность, населявшая Малую Азию.
_______________________

Из трактира донесся легкий шум. Арминус, не спускавший глаз с дверей трактира, в сгустившихся малиновых сумерках увидел, что латинянин, именуемый Торнаквинчи, один продолжает путь. Арминус последовал за ним и, проходя мимо заведения дейлемита, заметил, как один из крестоносцев, схватив в огромные лапища руки Зезы, старается что-то втолковать ему, остальные шныряют по углам, тащат бочки с вином.
Не глядя по сторонам, Торнаквинчи шел впереди. Арминус не знал, дивиться ли его смелости или отдаться бредовой иллюзии, будто он знаком с этим человеком. Арминус то и дело оглядывался, боясь, что остальные латиняне выйдут из трактира и увидят его. Так он на минуту потерял из виду Торнаквинчи, потом снова обнаружил его вдали: крестоносец входил... в их лечебницу. Профиль Торнаквинчи потряс Арминуса: это уже был истинный обман зрения - лицо крестоносца было лицом Рабозы, старое, с заплетенной в косицу бородой.
Арминус побежал к воротам лечебницы, вошел, посмотрел вокруг себя и, не раздумывая, по какому-то непонятному побуждению поспешил к келье Рабозы. Коридор оказался темнее обычного, и в глубине из темноты возник силуэт Рабозы, направляющийся к нему. Его светлые глаза были холодны. Они смотрели на Арминуса и не узнавали его. На Рабозе была белая накидка, красный крест от шеи до колен.
- Ваго Рабоза!..- воскликнул Арминус, но старик окинул его неузнавающим взглядом и, наткнувшись в своем шествии на ошеломленно стоявшего Арминуса, опустил длинный меч на его голову. Арминус уклонился, и меч лишь слегка задел его лицо.
Опомнился он на полу, лицо онемело, он на четвереньках пополз к келье Рабозы. На полу, откинув в стороны руки, лежал Рабоза в своей обычной одежде, глаза, смотрящие в потолок, застыли. Меч рассек его от плеча до пояса. Арминус посмотрел в зеркало, вспомнил мольбы и просьбы старика и вдруг с ужасом почувствовал, что вот теперь в зеркале появится сам Рабоза в образе крестоносца. И с воплем выскочил из комнаты и долго бежал по коридору, которому не было конца. В конце его была ржавая ночь и вороны, выстроившиеся на ограде. Шатаясь, побрел он в свою комнату и вдруг вспомнил, что Сасэ не попадалась ему на глаза. Горячий воздух обжег место на лице, по которому прошелся меч. В темноте появилась густая улыбка Сасэ. Он посмотрел в направлении ее взгляда и видел идущего к ней крестоносца с детским лицом, который на могиле вытряхивал обувь. Маленькое хрупкое тело девушки казалось слабым и беспомощным перед могучей фигурой крестоносца. Спина Сасэ была голой, и это особенно тронуло Арминуса. Сасэ не отступала, словно ей была приятна собственная беззащитность, и вдруг она решительно повернула голову в сторону Арминуса, и он оторопел от неожиданности. Ее лицо не вязалось с движениями тела: на нем была радостная, спокойная страсть. Не пошевелив губами и не издав ни звука, Сасэ словно сказала: «Убей его!»
Точно ослепший бык двигался крестоносец к наготе Сасэ. «Убей!»-снова повторило выражение ее лица, и оно заставило Арминуса протянуть к крестоносцу руку. Так он и не понял, что находилось в его руке, но был уверен, что ничего, он только ткнул пальцем, давая что-то понять крестоносцу. Но лицо латинянина скривилось от боли, он опустился на колени и упал ничком, Сасэ с удовлетворенным видом подошла и поцеловала Арминусу руку.
Этот фантастический вечер и ужасная ночь были необъяснимы и ничего общего с Арминусом но имели, он точно наблюдал себя со стороны и действовал под чью-то таинственную диктовку. Удивленно подошел он к юному латинянину, перевернул его тело и ничего не понял: в грудь его был воткнут маленький нож, прямо в середину креста, кровь брызнула, словно расползлась красная краска креста.
Все было как сон. На лице сильно разболелась рана от удара моча, он поднес руку к лицу, а Сасэ своими пальчиками нежно погладила рану.
- Посмотри, что делает старик, - сказал он Сасэ, в глубине души надеясь, что хотя бы начало кошмара окажется сном, порождением больного воображения.
- Рабозу убили, - сказала Сасэ.
- Кто? - осторожно спросил он.
- Латиняне...
И тоска объяла Арминуса, и он припал к Сасэ, надеясь, что избавится от нахлынувшей боли в ее утешительном теле. И с удивлением обнаружил, что тело ее впитывает в себя его тревоги и печаль. Он ступил в обволакивающее блаженство, потом пробудился и посмотрел вокруг. Маленькое, с мягким пушком тело Сасэ вновь издавало громкий храп, словно то была огромная груда мяса. Арминус четко вспомнил все - Рабозу и убийство юного крестоносца, но не удивился, в нем было тупое спокойствие, не хотелось ничего выяснять, непонятное и нелогичное воспринималось как что-то естественное. И была уверенность, что страдание больше не вернется.


Глава XII
ЧАС ТАГАНТЯЛ*

На следующий день на стене главной крепости Маниак, находящейся в руках турок, распяли, повесили всех крестоносцев. Арминус вблизи по одному рассмотрел их. Среди них не оказалось старого крестоносца с обликом Рабозы, которого звали Торнаквинчи, и юного латинянина, труп которого, по-видимому, валялся в подвале лечебницы.
_______________________
* Тагантял - название часа древнего армянского календаря, буквально означает: обволакивающий, подернутый оболочкой.
_______________________

Он разглядывал повешенных без всякого смятения. Все свои страхи, сомнения, боль и ощущение необычного он как бы передал телу Сасэ. А значило это, что ему больше не угрожало страдание и отныне он свободен в своих желаниях и поступках.
Необыкновенные события вчерашнего дня совсем не занимали его, как не занимали мысли о том, откуда берется человек, что такое солнце и почему яблоня умещается в крохотном яблоневом семечке. Прошедший день был просто свершившимся фактом, и от него осталась лишь тонкая оболочка в виде внешнего изображения. Повешенные на городской стене крестоносцы были попросту неодушевленными предметами, они не имели прошлого, и их история кончалась вместе с ними.
Теперь он жил одним мгновением, мгновение было постоянно с ним, такое ощутимое, напоенное солнцем. Главное - не копаться в неясном, туманном, а слепо принимать лишь предметную сторону факта. Но так он чувствовал только по утрам, а к вечеру загнанное внутрь подсознание поднимало голову, становилось грузом какого-то странного ощущения, с наступлением темноты грозяще о вылиться в смутную тревогу. Однако Арминус уже знал путь к спасению - Сасэ. Ее тело поглощает тревоги и тягостные сновидения и наутро вручает Арминуса новому дню вновь спокойным и безучастным.
Трупы крестоносцев стали своего рода приманкой для соседей Эдессы. Амир Самосаты с пятьюстами конников пришел завладеть если не всей Эдессой, то хотя бы частью ее, скажем, главной цитаделью, амфитеатром или же северным рынком. На город напали также антиохийцы и султан Алеппо. Предметом торга и раздора стала Эдесса - договаривались кто с кем мог, хватали кто что мог. Арабы бились с армянскими войсками, антиохийцы тем временем заняли южную крепость и рынок ромеев. Видя это, арабы поспешно помирились с армянами и совместно с ними выступили против антиохийцев. После изгнания антиохийцев часть армян перешла на сторону амира Самосаты. Ажиотаж вокруг Эдессы был большой, и весть об этом “дошла до султана Багдада. Раз такая шумиха, подумал султан, значит, там есть чем поживиться. И двадцатитысячное войско султана вошло в Эдессу. И в один прекрасный день все завоеватели одновременно увидели, что рынки разорены, город опустел, крепости остались без хозяев, и в городе ходят разные поветрия. И все они вместе - амир Самосаты, султан Багдада и султан Алеппо, - оставив Эдессу, пошли на Мелитену. Эдесса свободно вздохнула.
Все это совершилось в течение десяти дней. Ромейский князь Торос, армянин по происхождению, который до этого лишь со стороны наблюдал за событиями, по вечерам развлекаясь игрой в шахматы с двоюродным братом персидского шаха, решил привести в порядок городские дела и стать наконец полновластным хозяином Эдессы.
Расправившись с Мелитеной, то есть вырезав население, разграбив и основательно разрушив город, многоязыкое и разноплеменное войско султанов и амира вновь двинулось на Эдессу. Армяне объединились вокруг князя Тороса и вступили в бой с неприятелем у всех крепостей Эдессы. Но когда к осаждающим присоединились и сельджукские отряды, положение Тороса стало ужасающим.
Два арабских корабля под пиратским флагом Язида ибн Аббаса вошли в Киликию, в Армянский залив, и заняли Александретту.
Куропалат Торос послал в Александретту гонца и через своего кузена Гайка повел переговоры с Язидом ибн Аббасом, приглашая пирата в Эдессу. Расчет был прост - морской разбойник не любил оседлой жизни, суша не привлекала его. С его помощью можно было пока удержать Эдессу, а после пират удалился бы в свою родную стихию - море. Кто знает, в каких океанах и на каких островах ждут его дела. Язид одно время орудовал у берегов Испании, в Африке он взял в плен людей из племени берберов, на Родосе ограбил город часовщиков и вновь вышел в открытое море.
Язид ибн Аббас спустил с кораблей своих разбойников и пошел в сторону Эдессы. Пираты Язида славились жестоким и свирепым нравом, и мало нашлось желающих сопротивляться им. После двухдневных боев армянское войско с помощью людей Язида очистило от неприятеля Эдессу и все окрестности.
Начались дни чествования Язида ибн Аббаса. Князь Торос велел отобрать для пирата самых прекрасных женщин из домов Эдессы - ромеек, персиянок, аланок, скифинок. Дни пирата превратились в ночи, а ночи - в дни. Золотых дел мастера украшали серебром и драгоценными камнями пальцы разбойника. Из Киликии, где правили родственники князя Тороса, он велел привезти богатые подарки и превратил жилище пирата в райскую обитель. Ибн Аббасу так понравилась жизнь на суше, что он решил навсегда обосноваться в Эдессе в качестве владыки города. В эти дни князь Торос записал в своем дневнике: «Гостеприимствоодин из величайших пороков человеческих».


Глава XIII
БАНЯ

Черное от белого отличишь в бане.
Армянская поговорка

Арминус в эту ночь не мог уснуть, ни о чем не думалось, мозг был пустым, но предельно напряженным. И когда Сасэ, тряся за плечо, разбудила его, он удивился, что заснул. По лицу Сасэ понял, что она долго и безуспешно будила его. Сасэ с понимающим ожиданием смотрела вверх - в их изголовье стояли двое. У одного нижняя часть лица была прикрыта черным шарфом.
- Будет лучше для тебя же, если, не задавая вопросов, оденешься и пойдешь с нами, - сказал по-гречески человек с повязкой.
Эти слова принесли с собой какой-то запах - был ли это запах страха?.. С молниеносной быстротой представил он труп убитого латинянина, который уже начал, наверное, разлагаться, и вороны опускались на него...
Арминус подумал: «Хозяин Эдессы - армянин, христианин, все сенешали - ромеи, есть армянские и ассирийские епископы... Кто знает, от кого эти люди и что им нужно? В лечебнице похоронено два трупа... Господи, я, божий слуга, должен бояться своего хранителя! Вот когда бог все увидел и когда проснется мое страдание».
Он оделся и вышел с ночными посетителями. Они следовали за ним на расстоянии, вели себя сдержанно, и, даже когда из его рук выпал пояс, один из них поднял и подал ему.
На улице стояли еще двое. По одежде трудно было определить, какого они племени и веры. По внешнему виду это были простые эдессийцы - смесь самых разных начал. Во всяком случае, это не были турки. Наверное, ромеи или арабы греческой веры. «Что, если они переодетые крестоносцы, друзья тех шестерых, тоже тайно пробравшиеся в город? Те шестеро не могли быть одни. Раз они так смело вошли в город, значит, здесь их ждали... Господи, я, который должен бояться только неверных, сейчас робею даже перед слугами божьими!»
Его посадили на коня, и все они верхом помчались по улице. Арминус успел заметить, что двери лечебницы остались открытыми, а внутри была полуголая Сасэ и разлагающийся труп крестоносца.
Но постепенно мозг заработал четче, и воображение прояснило ситуацию. Конечно, как же он сразу не догадался, люди никогда не видят дальше своего носа. Крестоносцы давно уже находятся в Константинополе, они нашли общий язык с ромеями, а многие из них добрались и до Ламброна и Мараша. Наверное, на него донес старый крестоносец, похожий на Рабозу. Может, прямо к нему и ведут его? Потом он вспомнил, что его часто вызывали во дворец за лекарствами. Но не четверо же, да так таинственно и после того, что произошло...
Они прошли мимо зимней бани, обошли амфитеатр и добрались до дворца куропалата. Главный вход не был освещен, но у двери стоял человек, он приветствовал их. Все становилось еще более непонятным и загадочным. Не толкают, не грубят ему... Но если они друзья - почему явились ночью, сами открыли дверь, не постучавшись; если же враги - почему так вежливы, мягки, обходительны? Это противоречие в их действиях только усиливало тревогу.
Поднявшись по мраморной лестнице и пройдя два коридора, они очутились в светлой приемной, в каждом углу которой стояло по два канделябра со множеством свечей. Обстановка как у ромеев, на полу и на потолке - греческая мозаика.
Человек с повязкой, так и не открыв нижней половины лица, прошел в соседнее помещение. Немного погодя оттуда вышел мужчина в черном, на одежде которого поблескивало серебро - кинжал, цепь, пояс и крест. То был куропалат Торос. Он подошел к Арминусу, положил ему на плечо руку, приглашая сесть. Слуги-евнухи подкатили к ним мраморный столик на колесах. Совершенно неожиданно куропалат одарил Арминуса щедрой улыбкой, потом по-гречески велел присутствующим оставить их одних.
Когда все удалились, куропалат сказал Арминусу:
- Пей.
Арминус поднял бокал.
- Ты армянин и христианин, - перешел на армянский куропалат.- Мы знаем, - любезным тоном продолжал князь Торос, и Арминус немного успокоился, - что ты много страдал во имя бога.
«А об убитом латинянине вы знаете?»- подумал Арминус, как бы желая причинить себе боль.
- Мы знаем, - продолжал куропалат,- что ты готов на любой подвиг ради спасения верующих - христовых детей, чью самую верную и преданную часть составляют армяне. Сегодня наш город - Эдесса - в руках неверных. Это дело рук сатаны. Если не изгнать из Эдессы нечистую силу, погибнем и мы сами и наши души. Ты ведь знаешь, что значит, когда гибнет душа?
Арминус кивнул.
- Ты готов уничтожить сатану? Арминус вспомнил свое страдание, тяжкий клубок своего горя, но теперь уже без страха. Была смутная уверенность, что боль уже не вернется. И он дал согласие.
- Ты нас понял, - твердо проговорил куропалат и добавил: -Гегемон Деместенес - наш друг. Люби его.
Он протянул Арминусу руку и удалился в ту же дверь, откуда явился.
Деместенес, человек с повязкой на лице, оказался приятным в общении. Их комнаты (секреты) находились рядом, и Деместенес легко и просто сошелся с Арминусом. Он ничего не предлагал и не требовал. Ар-минус пока еще не представлял себе, в чем должна заключаться его борьба с сатаной. И подумал, что богу было угодно вывести его из того непонятного состояния, в котором он находился. Хотя он и не страдал в последнее время, но словно шел по канату, и не было у него того света и легкости, которые он испытывал, живя в пригородах Эдессы покаянной жизнью.
Его беспокоила судьба Сасэ, которая осталась одна, и он сказал об этом Деместенесу. Гегемон обещал позаботиться о ней, и на следующий день Сасэ привезли во дворец.
Сасэ сразу заблистала среди дворцовой роскоши. Ее внешность стала еще более привлекательной, и колдовское очарование проникало повсюду. Арминус чувствовал ее даже сквозь стену. Достаточно было ей появиться поблизости, как его тело обмякало и сладко ныло.
Не прошло и нескольких дней, как он стал испытывать родственные чувства ко всему дворцу - к князю Торосу, Деместенесу, евнухам, прислуге. У него был теперь князь, у него был друг, была жена, и все это вместе составляло его государство - первый посредник между ним и богом. По ночам он набирался с Сасэ сил, чувство родственности росло, крепло, получало крылья. Арминус уяснил для себя еще кое-что важное: одному трудно общаться с богом, для этого нужна плоть всего твоего народа, плоть твоих родных, связи с ними и создают одну большую цепь, конечное звено которой - бог.
Наконец настал день, когда Деместенес сообщил Арминусу, что ему нужно делать. Из трав он должен приготовить яд для пирата Язида ибн Аббаса, застрявшего как кость в горле Эдессы. Было решено отравить его в бане. Надо было влить благоухающее средство в бассейн, куда должен был войти слишком засидевшийся в чужом доме гость. Язид ибн Аббас был крайне осторожен - матерый волк! - и только об отравленной бане слыхом не слыхал, да и воображения на это хватило бы.
Арминус растерялся. «Опять убийство?»
- Убийство? - словно догадавшись о его сомнениях, удивился Деместенес. - Язид не человек. У него только оболочка человека. - И он стянул с лица черную повязку. Открылось ужасное зрелище: вместо носа зияла черная полость и борода росла чуть ли не на открытых деснах. - Это дело рук Язида. Он забрал меня в плен. Отец мой был рыбаком в Корикосе, мать - добродетельной женщиной. Когда он убил отца и у меня на глазах надругался над матерью, я плюнул ему в лицо. Он засмеялся и отрезал мне нос и губы, чтобы я больше не плевался и не говорил лишнего. Я - ромой, а он сделал из меня магометанина аль Ягуба и обратил в своего слугу.
Раз в месяц Язид ибн Аббас устраивал «великий день веселья», потому что у него были и малые дни веселья - тело его страдало от десятков болезней. За несколько дней до «великого веселья» ибн Аббас постился, чтобы в этот день как следует побаловать себя.
Деместенес аль Ягуб собрал новую партию наложниц. Чтобы сильнее распалить пирата, он выбрал самых разных женщин - персиянку, еврейку, скифинку, венгерку, курдянку - и позаботился о бане.
Арминус приготовил свой благоухающий яд и, стоя возле бассейна, с улыбкой лил его в воду. Ибн Аббасу были приятны и запах и температура воды, и он требовал добавлять и добавлять.
Деместенес не отходил от дверей и следил, чтобы внимание морского султана не отвлекали и не испортили ему удовольствие. Вскоре ибн Аббас впал в забытье и уснул в воде. И только Арминус и Деместенес знали, что разбойник почил навеки. В ту же ночь разоружили его пиратов.
Наутро Эдесса ликовала. Полновластным хозяином города вновь стал куропалат Торос, и христиане наконец свободно вздохнули.
Началось налаживание внутренней жизни Эдессы. В городе было слишком много сект, объединений и всевозможных племен. Каждые два дня куропалат нейтрализовал главу какой-нибудь секты. Это называлось «вести в баню». Слово «баня» получило новый смысл и вызывало ужас горожан, особенно придворных. Ведал банными делами Деместенес. Его закрытый платком рот стал символичным, он призывал мало говорить и вообще держать язык за зубами. Чем дальше, тем упорядоченное, тверже становилась внутренняя жизнь Эдессы, однако многие придворные неделями не посещали баню.


Глава XIV
КРОВЬ И ЦВЕТЫ

Арминуса назначили гегемоном медицины. В его распоряжении находилось несколько отрядов, которые собирали в окрестностях Эдессы травы и растения. Довольно скоро близ города не осталось растений, и в поисках лекарственных трав один из отрядов забрел на территорию шаек турок-огузов, и по окончании яростного сражения из отряда Арминуса остался в живых только один человек. Арминус подумал: «Ради лечения какого-то геморроя должны погибнуть десятки человек. Человеколюбивые цели требуют жертв. Без сатаны невозможно сотворить добро».
Жить в Эдессе стало лучше, и теперь люди умирали от обильной и вкусной пищи. Одна унция чистотела стоила двадцать динаров. Язвой желудка страдали по большей части придворные и богатые купцы. Тогда решили умножить число отрядов, собирающих травы. Но огузы были кочевыми племенами, и трудно было понять, на какой территории они появятся и какие земли они считают своими. Столкновения с ними участились. Трудность для эдессийцев заключалась в том, что члены отряда должны были быть и воинами и знатоками трав, иными словами - им приходилось и отражать нападения огузов и собирать цветы. От воинов гегемона Арминуса требовались смелость, осторожность, знания. Удар мечом вправо - отсекаешь голову огуза, нежное движение влево - рвешь лепестки и цветочки. Совместить эти два занятия было нелегко, и порой вместо нужных цветов воины приносили сорняки.
Эдесса переживала новые трудности. Не успели с помощью бани наладить внутреннюю жизнь города, как стали досаждать огузы. Невозможно было предугадать, с какой стороны появятся шайки, с которыми нельзя было ни вести переговоров, ни пригласить в баню.
Шайки Кукташа, Буки и Даная теснили со всех сторон, и петля вокруг Эдессы стягивалась все туже.
Ромеям тоже приходилось трудно. Восточную часть страны они уже потеряли, и ждать от них помощи стало бессмысленным. Для ромейского куропалата Тороса они теперь просто не существовали.
Крестоносцы один за другим брали киликийские города. Годефруа де Буйон дошел до Антиохии. Балдуин подходил к городу Тил Аветяцу.
Наиболее многочисленной и дерзкой шайкой огузов было племя Кукташа. И Деместенес решил пригласить Кукташа в баню. Когда с большими трудностями удалось послать ему приглашение, выяснилось, что глава племени не имеет понятия о бане. Кукташ согласился прекратить набеги при условии, если ему отдадут городскую бойню, рынки и публичные дома.
Куропалат Торос собрал гегемонов обсудить ситуацию.
- Отдать ему рынки и публичные дома - это все равно что отдать ему власть. Кукташ не так наивен, он отлично осведомлен о тайных пружинах современной власти, - сказал палеоз Моисей ибн Габула.
- Остается одно - обратиться к Балдуину. Если господу угодно, чтобы кто-нибудь обязательно властвовал над Эдессой, уж лучше пусть латиняне, - сказал патриций Муршег.
- К тому же им нравятся бани, - двусмысленно заметил Деместенес.
Гегемон Арминус был рад латинянам. Они представляли бога и прибыли на Восток освободить могилу Христа. Однако мысль о трупе крестоносца закрывала ему рот.
- Обратимся к Балдуину, - сказал куропалат Торос.
Гегемоны решили отрядить человека к Балдуину и пригласить рыцаря франка в Эдессу.
- Придворный этикет франков требует, чтобы ему посылали дары, как бы присягу на верность, - сказал Деместенес.
- Хорошо бы поднести Балдуину голову огуза Кукташа.
- Если можно было бы заполучить его голову, для чего же тогда обращаться к Балдуину? - заметил патриций Муршег.
Гегемоны печально улыбнулись.
Тут заговорил Акакиос бар Хакино. Он всегда ждал, пока остальные выскажутся, говорил колеблясь и не придавая своим словам значения. Все знали, что Акакиос что-нибудь да придумает. Гегемоны слушали его со скучающим выражением лица, словно все это говорил не Акакиос, тут же возражали ему, его тихому голосу, и поскольку каждый думал, что остальные не слышат его, все предлагали как свое то, что услышали от него, облекая его мысли уже в четкую форму.
Акакиос сказал:
- Отрубить голову врагу - дело хлопотливое...
Легче отрубить голову другу. Никто ничего не скажет. Сам друг тоже смолчит. Пошлем Балдуину чью-нибудь голову. Откуда он узнает, чья она?
Так и решили, тут же забыв про Акакиоса, и столь деликатное дело поручили Перозу Тамшабуру. Деместенес и Тамшаиур долго раздумывали, кто же во дворце самый близкий, самый невредный, добрый и необидчивый человек. И наконец нашли. То был Паразман. Он прилагал много сил, чтобы во дворце всегда царил мир, защищал людей друг от друга, все выносил и всех любил. Самым безвредным был он.
- А если узнают, что он не турок-огуз? - задумался Синахериб.
- Откуда узнают?- усмехнулся гегемон Мундар.- Если послать тело ниже пояса, могут понять, но так...
Одним словом, вопрос с головой решился окончательно.
Вначале Арминус очень удивился такому решению, но потом, проверив себя, покопавшись в своем сердце, почувствовал, что Паразман не очень-то достоин уважения. После долгой внутренней борьбы он в конце концов отдался чувству, что и сам не очень уважает незлобивых, кротких людей, в которых не нашел места сатана. Но почему это так - было неясно. Как же получается, что человек, способный на зло, вызывает больше уважения, чем доброжелательный человек?
Паразман был начальником одного из отрядов Арминуса, собирающих лекарственные травы. Ему отрубили голову прямо в поле и засунули в мешок.
Мешок к Балдуину в Тил Аветяц доставил принявший христианство араб Зу-л-Нур. В обшитом золотыми нитками мешке было столько трав, что голову Паразмана нашли с трудом. У франка был тонкий вкус, и ему понравилась голова чернобородого азиата среди лепестков роз, фиалок, маков и трав. Позже при каждом удобном случае Балдуин упоминал об утонченности эдессийцев, их чувстве цвета, не подозревая, что так получилось случайно. (Что поделаешь, подчас и в искусстве новые направления создаются подобными же способами - с помощью отрубленных голов и случайностей.)
Эдесса торжественно встречала великолепного Балдуина. Сам куропалат Торос, празднично одетый, на белом скакуне, ждал знатного гостя у главных ворот. Трезвонили церковные колокола, все в городе приняло форму креста; товары в витринах были разложены крестообразно, в форме креста зажжена разноцветная иллюминация на улицах, кресты нарисованы на флагах, и с крестами в руках встречали главного крестоносца. Христиане ликовали - наконец-то они обрели могущественного покровителя, а неверные оживились просто так, от шума и криков вокруг, от бойкой торговли, и даже евреи выбрались на крышу синагоги.
Арминус повсюду видел победу креста и вспоминал свои беседы с богом в мирных окрестностях Эдессы.


Глава XV
ПАСХА - ПРАЗДНИК СВОБОДЫ

Образ жизни Балдуина придал городу новый блеск. Граф крестоносцев, его цензор барон Лалу и сто всадников вкушали все радости, предоставляемые Эдессой. Казалось загадкой, откуда в Эдессе столько добра? Повсюду, начиная с мастерских дворца Бойос и кончая караван-сараями, изготовлялись шелка и парча, ковры и паласы, медная посуда и мраморные статуэтки, изумрудные лампы, французские зеркала, золотые и серебряные ювелирные изделия... Рынки были забиты мясом и дичью, сушеными фруктами и винами, суджухом и бастурмой.
Балдуин гостил во дворце Бойоса, и счастлив был тот армянин, которому удавалось подарить ему палас или ковер с новым сочетанием красок или узором. Дары приносили также ассирийцы, ромеи и даже евреи.
Балдуин с изумлением впитывал все восточное, необычное. Деместенес находил в Киликийских горах, в Восточной Армении и даже на Кавказе женщин из редких племен - сванеток, чеченок, варяжек, хазарок...
- Ты чеченка? Настоящая чеченка?- безумно радуясь, спрашивал франк. - Говори на своем языке, говори!.. - просил Балдуин и, слыша скребущие гортань звуки, терял голову от удовольствия.
Балдуин вкушал только соленые и острые блюда. Он желал почувствовать Азию не только умом, но и кожей и желудком.
Для Эдессы не существовало ничего невозможного. Город превратился в один большой кипящий котел. На каждом шагу были открыты харчевни, соблазнительное благоухание парило над Эдессой. Любовь освобождалась от всяких оков. Эдесса пировала, то был праздник любви, сладострастия и плоти. Во дворце создан был даже новый секрет - секрет наслаждения, радости и дружбы, а еще придумана новая должность - гегемона любви, которую исполнял оскопленный персидским шахом протоспафарий Гюрджи. В этот краткий период истории Эдессы в почете были охота и любовные игры.
Арминус не мог понять, что с ним происходит: во всеобщем веселье он не участвовал и, казалось, физически отсутствовал. Ничто его не радовало, но и не печалило. Странное дело - его тоска заглохла, обернувшись каким-то тупым безразличием. Некогда грехи куда попроще заставили его покинуть город и, устремив глаза в небо, прислушиваться к своему внутреннему голосу. Куда девалось все это? Он просто равнодушно отмечал про себя окружающее и свои поступки. Только страх беспокоил, маленькое отвратительное чувство, всегда сопровождавшее его, но со временем все более отдалявшееся. То была мысль об убийстве крестоносца. В иные минуты все сущее казалось обманом чувств, всего этого просто не существовало, но что это значило - он не мог уразуметь. Мысль его работала не четко, не проникала внутрь вещей, а барахталась только на поверхности.
Даже сомнение - убил ли он крестоносца - мгновенно исчезало.
По рецепту барона и под его руководством Арминус изготовлял благоухающие жидкости. Эдесса запахла духами. Лалу и Арминус поменяли даже природный запах цветов - розе придавали аромат фиалки, тутовнику - запах инжира... Жизнь в Эдессе была сладка, но стала еще слаще, когда всадники Балдуина вместе с армянскими войсками куропалата Тороса и при участии ассирийцев, арабов-христиан и ромеев разделались с шайками огузов, поймали самого дикого из них - Мансура и, привязав, словно волка, к палке, на плечах. притащили в город.


Глава XVI
ОБРАТНОЕ

Наконец, одно стало ясно Арминусу: то, что прежде казалось ему неприемлемым, нынче он воспринимает совершенно спокойно. Внутри не возникало никакого напряжения, обратного тока. Почему, например, близость барона Лалу и Сасэ не тревожит его? Сасэ иногда даже от имени Лалу давала ему советы и как могла внушала уважение к барону. Почему он так снисходительно и по-доброму смотрит на людей? Может, потому, что теперь в городе властвует крест? А как же с трупом крестоносца в лечебнице Рабозы?
И вот однажды вечером Арминус отправился в свое прежнее жилище. Ворота отворила девушка с медной ступкой в руке. Выслушав, она пропустила его во двор. Лечебница Рабозы показалась маленькой, все здесь было обычным, двор лишился какой-либо таинственности, обыкновенный одесский двор. Пройдя вдоль ограды, Арминус зашел в кладовую. Здесь, как и прежде, царили чистота и порядок. Старый еврей варил в сосуде травы. Ему хотелось спросить про крестоносца, но вопрос так не подходил к этой деловой, будничной обстановке. Он оглянулся на коридор, ведущий в комнату Рабозы. Обычный коридор, слегка, конечно, тесный, но не темный, и дверь четко обозначена.
Он посмотрел на ограду:
- С какой стороны прилетают вороны?
- Вороны? - удивилась девушка. - Кроме воробьев, никаких птиц не бывает. Да и те неохотно залетают к нам. Их отпугивают наши запахи.
Он решил ни о чем больше не расспрашивать. Все здесь было так логично вписано в повседневность и сам он так прочно стоял на земле, что вся прежняя жизнь показалась ему бредовой выдумкой - его страдание, исповедь и покаяние богу, Рабоза и его смерть. Арминус обнаружил для себя, что между видением и реальностью нет резкого разграничения, что даже теперь его существование - иллюзия и только изредка жизнь приоткрывает окно и дает возможность увидеть иллюзорность будничного. Или же, напротив, все закрывается, человек делается жестче и даже самое иллюзорное воспринимает как простое и реальное. Все дело в нем самом. А сейчас он - просто продолжение материи, обыкновенная частица этой великой иллюзии.
«Значит, об убийстве латинянина знает только Сасэ»,- подумал Арминус. Постоянно пребывающий в нем страх весь сосредоточился в одной точке, и этой точкой была Сасэ. Страх возбуждал, а возбуждение, усиливаясь, превращалось в собачью преданность Сасэ... После появления Лалу Арминус все больше становился рабом Сасэ. Стоило ему увидеть в каком-нибудь углу дворца крест - а кресты были нынче повсюду, - как он вспоминал труп крестоносца, и в нем вспыхивало возбуждение, вызывающее желание. Желание это все росло, усиливалось, превращалось в неутолимое сладострастие, в жажду Сасэ... И уже не мог он минуты прожить без Сасэ. А Сасэ держалась очень ровно, и нелегко было понять, что выражает ее улыбка - радость или насмешку? В ее взгляде как бы сгустилось множество мелких мыслей, и в них невозможно было выделить главную. Чтобы понять, надо было заглянуть поглубже и в загадочном переплетении тысячи мыслей уловить самое характерное. А для этого нужны были силы, которых у него не хватало. И он погружался в свое чувство и весь растворялся в бездонных глубинах ее взгляда.
Крест тоже волновал и толкал в противоположную сторону. Арминус отказывался что-нибудь понимать. Неужели крест может оказывать обратное своему предназначению действие? Он будоражил, вызывал похотливое чувство, толкал к смерти. Достаточно было Сасэ теперь показать Арминусу крест, как он умирал от желания и готов был сделать все, что захочет эта маленькая женщина. Самыми невыносимыми стали часы, когда Сасэ отсутствовала. Тоска отпускала его тогда, когда она была рядом с ним. И вскоре подле нее он стал терпеть не только барона Лалу, но и князя Ваграма.
Он вспомнил свои тяжелые дни, когда небо словно темнело над головой. А нынче его мозг как бы весь отдан страсти, вожделение дошло до крайности и, казалось, ничего недостижимого и недозволенного для него уже нет. Тогда отчего же он больше не задыхается от страдания? Крест сам поощряет его страсть и непонятным образом побуждает к открытому и буйному разгулу. Не было для его страсти никаких внутренних помех, не было и душевной боли.
Итак, не в силах разлучиться с Сасэ, явился он однажды вместе с нею в покои Балдуина. В этот будничный день приема не было, он просто сопровождал Сасэ и неожиданно для себя очутился во дворце франка. В голубом зале их встретил князь Ваграм, потом подоспел и цензор Лалу. Страх постоянно сопровождал Арминуса, был его естественным состоянием, но присутствие барона всегда усиливало это чувство. Лицо Лалу казалось олицетворением одновременно неопределенности и неожиданности и было неприятнее, чем лишенное подбородка лицо Деместенеса. У Лалу оно не имело фаса и состояло точно из двух профилей - довольно редкое явление, - а в фас было как лезвие ножа. Казалось, оба его глаза увидеть одновременно невозможно. Справа один профиль с глазом, слева - другой. Лалу никогда не смотрел прямо перед собой. Арминус думал, что если Лалу посмотрит на человека в упор, то разрежет его пополам лезвием своего лица.
Одним профилем барон улыбнулся князю Ваграму, другим - Сасэ и Арминусу и пригласил всех в соседний зал - небольшой, но богато обставленный. Они уселись рядом, впритык друг к другу, колено к колену, взгляд во взгляд. Дверь отворилась, и вошел сам царственный Балдуин. Арминус почувствовал себя обласканным мягким взглядом Балдуина, его обаяние пробудило в Арминусе верноподданнический инстинкт и освежило сожаление по убитому крестоносцу.
Беседа началась так внезапно, что Арминус не сразу разобрался, что к чему и для чего они здесь. Заговорил князь Ваграм:
- Высокородный и блистательный, благородный и гордый рыцарь! Осмеливаемся обратиться к тебе, сознавая, сколь дерзновенна наша просьба, но зная, что ты щедр душой, снисходителен и поймешь нас. Я, князь Ваграм, и мой христианский народ, видя святую миссию твоего креста, поняли, что наконец над Востоком взойдет солнце и возьмет нас под свою сень. И дабы твоя миссия - освобождение святого Иерусалима - увенчалась успехом, мой народ страстно желает, чтобы ты был не гостем Эдессы, а ее хозяином.
Балдуин улыбчиво оглядел всех, и Арминус, не успев еще понять смысла их посещения, ответил на улыбку улыбкой. Какая-то жалкая, задавленная мысль хотела поднять в нем голову, но уж очень она была стеснительная и от оказанного ей доверия совсем сникла и осталась под этим ярким освещением, погибла в каком-то темном углу сознания. А мысль была следующая: «Как же князь Торос, что так старался обрести самостоятельность для армян и прошел через столько испытаний?» Он взглянул на Сасэ и во взгляде женщины прочел: «А труп крестоносца... если узнают?»
Он испугался и, как с ним бывало в последнее время, пожелал Сасэ.
- А князь Торос, мой гостеприимный друг? - спросил Балдуин.
- Мы согласуем с ним, - сказали Ваграм и Лалу одновременно.
Сасэ посмотрела на Арминуса, и он понял смысл этого «согласования»- они собирались убрать, то есть убить, князя Тороса. «Господи, - подумал Арминус,- и я - соучастник этого. Ведь я, кажется, любил князя Тороса, моего благодетеля».
Так думал Арминус, но сердце его не болело и в нем не возникало никаких чувств к князю Торосу. Он вспоминал убитого крестоносца, желал Сасэ и торопился домой, чтобы задушить свою тревогу в объятиях женщины. Он сравнивал, рассчитывал и пришел к коварному заключению: «С врагами и друзьями одни и те же взаимоотношения, только форма разная. Значит, нет ни врагов, ни друзей, есть одно - жизнь».
С этого дня он стал неразлучен с князем Ваграмом, бароном Лалу и Сасэ. Он хотел задушить свои страхи рядом с ними. И потому, что уже был виноват перед князем Торосом, он перестал его любить. И уже бесстрастно, немного зло и отвлеченно удивлялся: «Оказывается, мы не любим других из-за собственных грехов. Мы наказываем в них наши же грехи».


Глава XVII
ЧАС ЧАРАГАЙТЯЛ

Час чарагайтял Ванатурова дня армянского месяца Ахекан был часом наивности куропалата князя Тороса. Князь спокойно вошел в комнату своего верного Арминуса и увидел стоящих вокруг стола цензора Лалу, его слугу Фифанти, князя Ваграма, Сасэ и Арминуса. Исходящие от них волны коснулись князя - атмосфера в комнате была враждебна, противна ему, и блаженное неведение куропалата Тороса, столь редко посещавшее его, мгновенно улетучилось. Душевная боль князя проступила на лице - сильнее этого не мог он выразить своего отвращения к миру. Его окружили со всех сторон, Ваграм и Фифанти схватили за руки, Лалу обнял за плечи... Арминус приближался к нему отрешенный, бесплотный, как привидение. Взгляд Тороса проник в Арминуса, и не было для Тороса на свете ничего, кроме взгляда Арминуса. И он понял, что князь ищет в его глазах нечто иное, хочет разглядеть какие-то дали, явление Арминуса через тысячу лот, вечность, нескончаемость Арминуса. Взгляд был погружен во взгляд, то был, казалось, взгляд самого Арминуса, возвращенный ему.
- Задуши!.. - сказал Ваграм. Арминус шатаясь подходил к Торосу.
- Скорее же, - нетерпеливо повторил князь Ваграм, потому что твердый локоть куропалата больно упирался ему в грудь.
- Ну! - сказали Лалу и Фифанти, с трудом справлявшиеся с могучими руками Тороса.
- Задуши! - раздался сзади голос Сасэ, и Арминус повернул голову в ее сторону. - Души же, - спокойно повторила она, и Арминуса неожиданно осенило, что это сатана говорит с ним. И он упал на колени...
И объяла его странная тьма, тяжкий, удушающий вихрь закружил и яростно вобрал в себя... и проснулся клубок его боли.
Когда он открыл глаза, в комнате ничего не было. Все вокруг состояло из выматывающей душу мертвой печали. Стены, потолок и пол были до скуки бессмысленны. То было знакомое состояние, но усилившееся вдвойне...
Арминус запоздало повернул голову на скрип двери и увидел на пороге Сасэ. Рядом стояли Фифанти и два крестоносца.
Сасэ не раскрыла рта, но Арминус явственно услышал: «Вот он, убийца крестоносца франка!»
У нее был невозмутимый вид, и она была чужой. Он впервые видел ее такой. «Конечно же она сатана», - уже не сомневался Арминус.
Франки накинули ему на шею красивую крепкую ленту и как теленка поволокли за собой. Он не сопротивлялся. Перед глазами прошла вся его низменная, порочная жизнь - от Лукреции до этого мгновения, целая цепь нелепых, бессмысленных событий. И кому она нужна была, чему служила - не мог он понять...
За дверью валялся труп слуги князя Тороса. У лестницы длинным мечом крестоносца был пронзен и приколот к стене Деместенес. Глаза - единственное, что было у него на лице, - застыли от ужаса.
Арминус истязал свою мысль, стегал воображение, когда воспроизводил в памяти облик Сасэ - жалкой, беспомощной беженки, а ныне равнодушной, довольной. Но ведь она составляла последний долгий отрезок его жизни, занимала весь его мозг. Она была настолько с ним, что не приходилось даже призывать ее, просто взрывался клубок его боли, мутился рассудок, и он хотел затемнить, приглушить ее образ, отложить встречу с ней в своем воображении. И так, продолжая воевать с собственным воображением, Арминус очутился в темнице. То было сооружение восточного типа с полумесяцем на куполе, а сторожами стояли крестоносцы.


Глава XVIII
УЗИЛИЩЕ

Казалось, в Эдессе не должно было быть тюрем, потому что единственным наказанием здесь была смерть. Никаких полумер - мужественная примета времени. Смерть без фальши и подделки, смерть, не используемая в корыстных целях. И Арминус не понимал, кому нужно держать его под замком.
В нынешнем его состоянии наилучшим выходом представлялась смерть. Она явилась бы спасением. Страдания его становились поистине невыносимыми. Казалось, клубок боли существовал уже не в нем, а вне его, он так разросся, что Арминус сам оказался внутри клубка. Значит, пока он наслаждался жизнью и радовался, что боль наконец оставила его в покое в этом его (несомненном) сладострастии, в этом его (несомненном) распутстве, клубок боли питался его пороками. Может, ради этого клубка и бросили его в узилище, чтобы клубок съел, поглотил его и утвердился сам, думал Арминус и сам себя и всех на свете вопрошал: «Этот клубок - от сатаны или от бога? Кому понадобилось бросать меня в объятия греха, а после наслаждаться моими муками? Когда господь впервые наслал мне боль, я покаялся, я следовал всем его указаниям, избегал греха, избегал дьявола. Но как я вновь попал в сети сатаны?»
Арминус все кружил по своей каморке, кружил в своей огромной боли и, наконец, нашел ответ: «Сасэ! Она послана мне дьяволом. Она - сатана. Да, господь мне всегда подсказывал и внутренний голос тоже твердил, что Сасэ - мое несчастье, мой конец. Она открыла мне путь к наслаждению, сделала приятным грех, и я утратил осознание греха. Но где моя вина? Кроме любви к Сасэ, я никаких грехов но совершал». Мало-помалу как сквозь туман начало проступать очевидное, скрытое до этого неким покрывалом. Взору предстали подробности убийства крестоносца. Как же он не догадывался! Ведь он ничего не сделал, чтобы убить франка. У него даже обыкновенного ножа не было при себе. Он только протянул руку, вернее, то взгляд Сасэ заставил его протянуть руку - и крестоносец упал. Из раны на груди потекла кровь, но он и пальцем не дотронулся до франка. Может, он хотя бы подумал об убийстве? Конечно же нет!
Арминус четко восстановил в памяти тогдашние события. Все ясно. До сих пор он не видел, не СМЕЛ видеть. Он не убивал. У него даже в мыслях не было убийства. Уж это-то господь бог должен знать.
Он все кружил в клубке своего страдания, все набредал на самого себя и не мог уйти от себя.
«Сасэ - сатана, ей нужен был мой грех. Она знала, что я не убивал даже мысленно, и поэтому заставила меня задушить князя Тороса. Ей нужен не я, а мой грех. Для этого и держат меня здесь».
Усталый, Арминус съежился у стены. Начал припоминать историю своих отношений с Сасэ, свою страсть, влечение к ней. Он всегда сознавал греховность таких отношений, всегда знал... «Но что ты требуешь от меня, боже, если я всего лишь игрушка в вашей борьбе? Пусть мои прегрешения начались с Сасэ. Но я подошел к беженцам, побуждаемый тобой, только из сострадания. Значит, мой грех начался с жалости, с моей доброты. Что ж, каюсь, что сострадал. А сострадал потому, что так захотел ты, так диктовала моя доброта. К греховной жизни повела меня доброта. Против самой же себя. Кого же мне тогда слушаться? Значит, добро и зло равносильны? Из одного и того же источника?»
Арминус совсем запутался в своих страданиях. Не было пути ни вперед, ни назад, ни в сторону, ни вверх, ни вниз. «Сатана правит всем. Мир - это его хоромы, его плоть, его законы. Сатана не любит самого себя, не любит всего сущего, свое тело, свой вид. Но что он может поделать? Таков закон материи, закон сущего. А легенду о боге придумала сама злая сила, эта ужасная сила, да конечно же сила. Сила! Вот истинное имя владыки мира, который - и сатана и бог! Я делю владыку сущего и называю части сатаной и богом. А как это ни странно, люди противопоставляют их друг другу...»
И в Арминусе впервые зародилась мысль об убийстве. Убить Сасэ. Невозможно было столько простить. Смерть крестоносца, смерть куропалата Тороса, его собственное падение, его беспредельные, как этот мир, муки, из которых он не надеялся уже выбраться. Не узилище составляло его беду, а этот тяжкий клубок боли.
Он был узником не тюрьмы, а крепких стен своего страдания, он в них задыхался...
Он не жалел сил, чтобы вырваться из жесткого и темного кольца своего страдания, из стен своих мук, но они были безнадежно крепки, так что когда однажды ночью рухнули стены тюрьмы и Арминус очутился под открытым небом, он не мог двинуться с места, ибо был наглухо заперт в стенах своей боли. Землетрясение шагнуло от Тарона до Самосаты, приостановив на время военные действия араба Ибрагима аль-фурата Биллаха, персидского амира Лашкара и франкского рыцаря Танкреда.
Вокруг Арминуса образовалась пустота. «Помогите...» - послышалось из-под развалин. Арминус повернулся на голос и увидел сторожа тюрьмы, наполовину погребенного под камнями. Он быстро шагнул вперед, но внезапно остановился: «А кто это просит о помощи? Вдруг это сам сатана? С крестом в руке. Кто знает, куда на сей раз приведет моя доброта!» Подойдя, Арминус вытащил из-за пояса сторожа-франка кинжал-крест и быстро удалился, все еще слыша за собой мольбы о помощи. Он направился ко дворцу Эдессы. В голове билась лишь одна мысль - найти и убить Сасэ, покончить с этим исчадием ада, уничтожить причину своего падения...
Неспокойно было в Антиохии, неспокойно было в Египте и Константинополе, неспокойно было в Мелитене и Самосате, в Алеппо и Багдаде, но самым неспокойным местом на свете был святой город Иерусалим. Крестоносцы воевали с неверными - ежедневно, ежечасно проливалась там кровь людская за могилу Иисуса Христа.
В стране ромеев франки задушили шесть протосинкеллов и четырех автократоров*, в Армении - шесть князей, в Эдессе - куропалата Тороса и несколько гегемонов, в Киликии убили много христиан, но главной заботой крестоносцев были неверные и гроб господень. Для борьбы с неверными Балдуин собрал всадников и пехоту, собрал армянские полки, а еще взял с собой ассирийских и ромейских военачальников и двинулся на Иерусалим. Сасэ тоже пошла с ними, пошла с бароном Лалу. «Сатана в святом городе», - подумал Арминус.
_______________________
* Протосинкелл, автократор - феодальные
_______________________

И тогда муки настолько усилились, небо так низко опустилось, что прежняя боль показалась сущей безделицей. Все стало ему безразлично - он только старался кое-как действовать, дышать кое-как, держаться на ногах кое-как, кое-как делать переносимым непереносимое. И снова стал надеяться Арминус на покаяние. Он отправился в знакомые места - окрестности Эдессы. В этом мире ничего невозможно повторить, и жалки оказались его потуги повернуть время вспять. Но почему не ослабевает боль? Чем она питается, когда он изнуряет тело голодом? Боль сковывала движения, и он не мог управлять своим телом. Ноги шли, движимые лишь его внутренней тревогой, они были сами по себе, отдельно от тела. И бродил Арминус вокруг Эдессы, и никак не мог найти тропинки, которая вывела бы его из этого замкнутого проклятого круга и помогла бы найти Сасэ.
Одежда на нем истрепалась, едва прикрывая тело, но за пояс был воткнут кинжал-крест, и он один напрягал в нем какой-то нерв и побуждал к действию. Арминус клал руку на рукоятку кинжала и смотрел в небо, надеясь найти на нем хоть проблеск света.
В Эдессу с боями и резней вступали огузы, персы, армянские князья Киликии, и никто не замечал несчастного, оторвавшегося от земли, полупомешанного Арминуса. Жизнь проходила мимо с ее страстями и битвами...


Глава XIX
СТРАХ

В этой жизни страшной я много боялся,
Но бронею стал страх на сердце моем.
Ованес Шираз

Мысль его работала непрестанно, мучительно, поднималась ввысь, опускалась под землю, мчалась по всей Азии, добиралась до Багдада и Алеппо, Константинополя и Египта, Тавриза и Иерусалима - но тело было пригвождено к пригородам Эдессы. Едва сделав несколько шагов на дрожащих, непослушных ногах, Арминус вдруг застывал-каменел в самых неподходящих местах. Его скованные, слабые движения не вязались с тревожными мыслями. Тело словно отделилось от мозга. Со стороны казалось, что он находится в каком-то забытьи. Никто бы не подумал, что сконцентрированная в нем боль способна силой своей сдвинуть с места все эти избивающие друг друга разноплеменные, разноязычные толпы.
Арминус так и остался бы, как прикованный, на одном месте, если бы шайка туркмена Али-Али, лавиной катящаяся с Диарбекира, не захватила его с собой. Точно горячий поток, вбирал, уносил всех с собой Али-Али, не задумываясь, нужно это или нет, брал, чтобы сделать еще мощнее и шире свой поток - это дикое людское устремление на Иерусалим. В Пероз-Шапухе он разбил войско Абиб ибн Валида, занял его крепость, присоединил к своему войску остатки его сил и двинулся на Мараш. В Мараше Али-Али захватил крепости армянского князя Тачата и его регулярную армию тоже вобрал в свое войско. А после помчался в сторону Сарвандикара. Он забирал с собой всех - будь то христианин или магометанин, араб или турок, армянин или курд, атрпатаканец или ашкеназ*... Для него существовали только человеческие страсти, он смотрел на всех одинаково и разграбленное добро и удовольствия распределял среди войска поровну. Он давал возможность брать все, что нужно человеку в этом мире, и не представлял, что человеку нужно еще и что-то иное. Он брал к себе крестьян и воинов, придворных и князей, больных и увечных.
_______________________
* Ашкеназ - семитическая народность.
_______________________

«Слабый должен умереть, - думал Али-Али, - на что слабому жизнь? Если выдержит, пусть живет. А выдержать должен самое необходимое - убийство, самозащиту, войну, давление на чужую волю, насилие - то, что составляет жизнь. Если человек неспособен выдержать эти условия жизни, он все равно что мертв или скоро умрет. Да и людскому глазу совестно смотреть на это, не подобает человеческому племени слабость». И Али-Али был уверен, что он самое доброе существо на свете, ибо очищает от слабых род человеческий, утверждает жизнь и помогает человеку жить по-людски.
И вот в окрестностях Эдессы пестрая армия Али-Алад вобрала в себя Арминуса, одела в халат, снятый с мертвого араба, и увела с собой.
Рядом с Арминусом шагали хромые, кривые, карлики, идиоты, заплывшие жиром толстяки, калеки... Говорили они по-турецки, по-армянски, по-картлински, по-согдийски, на фарси и на латыни...
Али-Али легко вошел в Эдессу - серьезного сопротивления он не встретил. Несколько армянских отрядов, группу франкских всадников, десятка два ассирийцев и евреев забрал он отсюда и увел с собой. Кто сумел спрятаться - спасся, а кто попал в поток - отправился в путь с этим диким веселым войском.
От самой Эдессы пристал к Арминусу и ни на шаг не отходил худой, бледный ассириец по имени Зенон. У него были такие большие глаза, что примечали вдали малейший намек на опасность, и такой острый слух, что он различал самый тихий шепот. Зенон сказал Арминусу:
- Мое зрение-это зрение ста человек. Я вижу опасность и вдали и очень близко - в глазах человека. Я боюсь, я - трус. Но это совсем не стыдно. Моя сила - в моем страхе. Страх такая же сила, как и храбрость. Страх такое же человеческое качество, как и все другие. Он дан мне, как мой мозг, моя кожа, мой голос. Меня часто стыдят - но разве стыдно иметь мускулы и быть сильным? Не стыдят же меня за мой голос, не убивают же за него. Борца не укоряют за силу, мускулы. А мои мускулы - это мой страх. Для самозащиты животные и растения меняют окраску. Это происходит помимо желания, такова их природа. В схватке змеи с мангустой играют роль мускульная сила, крепость костей, твердость зубов, острота когтей, гибкость суставов, ясность мысли. В действие приходит вся совокупность возможностей организма, их согласие и единство. Страх тоже одно из условий сохранения высшей гармонии тела. Если в ком-то мало страха, значит, он просто уверен, что сильнее противника. Бесстрашный - это все равно что безголовый, бессердечный или безногий. Одно и то же. Разве воина судят за то, что он, защищаясь, убивает противника? А моя самозащита - мой страх. Али-Али требует, чтобы все были храбрыми. Это невозможно.
Арминус мало что понимал в словах Зенона. Согнувшись под бременем своей боли, он смотрел в его выпученные водянистые глаза, и не было у него сил заниматься проблемами Зенона. Человек, молча изнемогающий от страданий, - удобный и выгодный сосед. В блуждающем взоре Арминуса Зенон усматривал согласие.
- Надо бежать, - сказал Зенон.
- Куда? - спросил Арминус, думая, куда он может убежать от своей боли.
- В Киликию! В Армянский залив... Тепло, море! Киликия в руках армянского князя Рубена, и там много христиан...
Арминус ничего не ответил - это было для него так мало. Вся Киликия умещалась сейчас в его великом страдании. Он поднял голову и подумал, что убежать от может только на небо.
- Ладно,- сказал Арминус, чтобы отделаться от него.
Но убежать Зенону не удалось. На следующий день Али-Али вызвал его к себе и сказал:
- Это у тебя зоркость ста человек и чувствительность ста человек? Машалла! Ты прав - страх спасает человека. Сейчас ты будешь видеть за тысячу человек, за десять тысяч человек, будешь чувствовать за всех...
Он усадил Зенона на коня и отправил впереди войска, и Зенон стал глазами войска Али-Али, ухом, нервами, страхом войска Али-Али. Умен был Али-Али, хорошо знал жизнь.
Владельцем крепости-города Пир был ромей по имени Стратиотикос. Узнав, что Али-Али захватил Эдессу и, сметая все на своем пути, не сегодня завтра сметет с лица земли и его город, Стратиотикос послал ему в подарок семь наложниц из разных племен и предложил туркмену союз и сотрудничество. Али-Али принял предложение ромея Стратиотикоса и условился встретиться с ним на перекрестке двух дорог - у крепости Харнур. Ночь Али-Али усладили страстная армянка и ленивая грузинка, крупнотелая скифянка, любвеобильная еврейка и эпически серьезная гречанка. А наутро он снова поднял на ноги весь этот сброд - свое войско, усадил Зенона на самого длинноногого скакуна, поставил его впереди войска и двинулся на крепость Харнур.
Стратиотикос ждал его в условленном месте. Армия Стратиотикоса состояла из пятисот всадников ромеев, тысячи человек армянской пехоты и ста крестоносцев-германцев, которые отделились от франков-крестоносцев и, подчинившись Стратиотикосу, стали владельцами небольшой крепости. Войско ромея было отлично организовано, оно имело отборное оружие и разное снаряжение для ведения войны - большие щиты, камне-метательные и огнеметательные устройства.
Султан Харнура Абу Джафар Иссак ибн Джаным-аль-Каффари крепко запер ворота своей крепости. Чтобы разведать, что делается в крепости и как собирается султан сопротивляться ему, Али-Али велел поднять Зенона на городскую ограду.
Зенон многое увидел. Его глаза еще больше округлились, взволнованно и удивленно таращась; он не знал, как сообщить о тех ужасах, которые увидел в крепости или вообразил себе... Он повернулся было, чтобы рассказать о том, что высмотрел, но с внутренней стороны ограды полетела одна-единственная стрела и тихо пронзила ему грудь.
- Все ясно, - заключил Али-Али. - Только лучники, и стрел у них мало, раз послали лишь одну.
И Али-Али вместе с Стратиотикосом напали на закрытые ворота. Ромей пустил в ход свои снаряжения для штурма, стал метать огонь, стал метать камни, и через два часа ворота крепости открылись.


Глава XX
БУДУЩЕЕ

Поскольку Стратиотикос вез с собой высокую осадную лестницу, он вошел в большую городскую крепость, а Али-Али - в маленькую. И не успел Стратиотикос вынуть меч из тела последнего врага-харнурца, как Али-Али сказал ромею:
- Большую крепость ты должен отдать мне.
- Какая разница, - ответил ромей, - все равно на рассвете уходим в Алеппо. Здесь мы останемся всего одну ночь.
- Вся жизнь и есть одна ночь, - сказал Али-Али. - Если эту ночь я проведу в маленькой крепости, а ты в большой, значит, я не прожил жизни. И вся моя прожитая жизнь была напрасной.
Стратиотикос был знаком с армянской поговоркой:
«Терпение - это жизнь», а еще он жил будущим, поэтому решил не возбуждать дикого азиата и открыл перед ним ворота своей крепости.
Али-Али вошел в крепость и приставил меч к горлу Стратиотикоса. «Войско должно иметь одного повелителя»,- сказал он и отсек Стратиотикосу голову. А затем сказал остальным: «Я человеколюбив, больше всего на свете я люблю себя, ибо я тоже человек. А если кто-нибудь не захочет быть моим воином, то же самое я сделаю с ним».
Всю ночь Али-Али пировал, а утром голову Стратиотикоса выставил на башне одной крепости, тело - на другой и сказал:
- Это - для будущего. Когда мы вернемся, все крепости будут нашими. Я назначаю Стратиотикоса хозяином над всеми крепостями.
И оба войска, соединившись, пошли на Алеппо.


Глава XXI
РЕКА

Когда перебирались через Евфрат, усталый, согнувшийся под бременем своей боли Арминус стал тонуть.
- Помогите! - закричал он по-армянски. Рядом переходил реку всадник. Он оглянулся и, сделав вид, будто ничего не видит, выбрался из воды и
уехал.
- Помогите! - закричал Арминус на латыни. Несколько воинов вплавь переправлялись на тот берег, они посмотрели на него и поплыли дальше.
- Помогите! - закричал Арминус по-турецки. Пятеро всадников с таким шумом, так переполошен-
но проехали мимо, что только ухудшили его положение.
Арминус вовсю наглотался воды.
- Помогите! - закричал Арминус на этот раз по-гречески. И голос его затерялся среди всплесков волн и людского гвалта.
Дело было плохо. Он погружался в воду и уже терял надежду выбраться, как вдруг чья-то сильная рука подхватила его под мышки и потащила к берегу.
Когда к нему вернулось сознание, первой мыслью его было - в воде легче, забылась боль. Похоже, в этой жизни лучше тонуть, избавляясь от боли, чем тонуть и задыхаться от боли. Беда лечится только бедой. Надо лишь выбрать самую легкую. Только несчастье способно бороться против несчастья.
Войско продолжало свой путь, Арминус узнал всадника, не протянувшего ему руку.
- Почему ты не помог мне? - спросил он.
- А разве ты просил о помощи? - удивился всадник. - Подумать только... А я не догадался. Я ведь по-армянски не понимаю.
Потом Арминус увидел пловца, который тоже оставил его спокойно тонуть.
- Почему ты не помог мне? - спросил его Арминус.
- Я армянин и по-гречески не понимаю.
И к латинянину он обратился с тем же вопросом.
- Прости, - сказал латинянин. - Я этого грязного турецкого не понимаю. Не понял я тебя.
Наконец, Арминус увидел своего спасителя.
- А Ты почему помог мне? - спросил он шагавшего рядом с ним дюжего воина.
Тот посмотрел на него и ничего не ответил.
- Ты почему помог мне? - повторил на латыни свой вопрос Арминус.
Воин вновь не понял и улыбнулся в ответ. Арминус спросил по-турецки, по-гречески - и ни на одном языке не понял вопроса его спаситель. И вдруг воин показал на свои уши. «Глухой»,-догадался Ар-минус. Он все понял и подумал: «Хоть бы все люди были глухими. Лучше бы они не могли говорить. Тогда, быть может, люди скорее бы замечали беды друг друга».


Глава XXII
IЕТОРIА*

Вопя, гикая и крича на сотне языков, шестидесятитысячное войско Али-Али птицей пролетело над воротами Алеппо, мышью прошмыгнуло под воротами Алеппо и вошло в город. Али-Али убил персидского спасалара Занги, собственноручно содрал с него кожу и бросил себе под ноги.
_______________________
* История (греческ.).
_______________________

А позже алеппский портной по имени Ебрайус рассказал Арминусу:
- Поначалу в Алеппо вошел калиф аль-Джойуш, вырезал население города, своими руками содрал кожу с вождя племени зинджи и бросил себе под ноги. Потом турецкий амира Кайфау предал мечу жителей города, своими руками содрал кожу с калифа аль-Джойуша, бросил себе под ноги. После них явился персидский спасалар Занги, содрал кожу с амира и бросил себе под ноги. И уже после него пришел туркмен Али-Али и своими руками...-тут портной умолк, вспомнив, что Арминус сам был свидетелем последних событий.
В Алеппо Али-Али смешал со своим войском всех алеппских воинов - арабов, турок, берберов и зинджи. Из кожи, содранной с персидского спасалара, турецкого амира и египетского калифа он скроил красивую накидку и набросил себе на плечи (а кожу с вождя племени зинджи накинул на своего коня) и пустился в путь на Иерусалим - на франков.


Часть третья

ИЕРУСАЛИМ

Глава XXIII
КОПАЙ!

Жителей Иерусалима узнавали по цвету ног. Обувь, лодыжки, голые ступни у них были красные. Как ни мыли - все равно где-нибудь оставался красный цвет. То была текущая по улицам, скопившаяся в церквах, мечетях и крепостях кровь.
Али-Али дошел до ворот Иерусалима и приступил к осаде. Франки отразили нападение туркмена. Али-Али стал кружить вокруг города и ни одной лазейки не нашел. Тогда он решил прорыть подземный ход и незаметно пробраться не то чтобы в город, а сразу во дворец короля Иерусалима - Балдуина. (Это решение пришлось по душе Арминусу - Сасэ ведь там, во дворце.)
- Соберите армян, - сказал Али-Али. - Армяне терпеливые и работящие. Пусть роют подземный ход.
- Но армяне больше франки, чем сами франки, - возразили ему.
- Отнимите у них мечи и дайте лопаты. Когда в руках у армянина лопата, он ничем другим не может заняться, - сказал Али-Али.
И у армян отняли мечи, вручили их огузам и приставили надзирателями над армянами.
И стали армяне копать.
Арминус копал землю, копал свою тьму, свою мысль, свою боль. И в кромешной тьме подземелья внутренняя его тьма становилась еще больше. Временами ему хотелось зарыться в землю, захоронить себя со своей тоской. Но перед глазами вставала Сасэ, и Арминус крепко сжимал зубы - он должен уничтожить сатану, который коварно отнял у него свет, а теперь еще и до святого города добрался.
Они так давно начали копать, что уже потеряли счет дням. Лица у всех заросли, в темноте поблескивали лишь глаза, если только у кого-либо сохранился блеск в глазах.
Чем глубже Арминус зарывался в землю, тем больше углублялся в себя, рылся в себе. Непроглядная тьма вокруг, непроглядная тьма в душе.
Армяне стремились к свету и прикладывали последние усилия, чтобы увидеть, как впереди, наконец, забрезжит свет. Эта жажда света что-то распахнула в его душе, и он вновь услышал в себе внутренние голоса.
Первый голос. Ты стремишься к свету для убийства.
Второй голос. Но я же убью сатану.
Первый голос. Все рано, это убийство, и ты погубишь себя. Ты повредишь не сатане, а себе.
Второй голос. Послушай, ты только со мной так говоришь или и другим тоже даешь такие беззубые советы?
Первый голос. Сатане нужно, чтобы ты его убил.
Второй голос. Какой дурак захочет, чтоб его убили?
Первый голос. Это сатана вложил тебе в руки нож... Стоит тебе совершить убийство, как попадешь к нему в кабалу. Другого выхода у тебя не будет. Сначала он соблазнил тебя жалостью, а теперь заманивает местью. Ты забыл, как смотрела на тебя Сасэ? Она же не боится тебя. Она мечтает об убийстве, она хочет быть убита твоей рукой. Это станет ее победой.
Второй голос. И все же я ее прикончу.
Первый голос. Этого она и добивается. Ей нужен был твой грех тогда, в первый раз, когда ты пожалел ее. И теперь, молчаливая и покорная, она ждет, когда ты придешь к ней с ножом в руке.
Второй голос. Но ведь моя жалость была от бога, от света. Совесть и толкнула меня в объятия Сасэ.
Первый голос. Разве тебя привела к ней только жалость? Копай свою яму и размышляй. Копай, копай!
Второй голос. А что же? Если б не жалость, я бы не подошел к ней, не понес бы на руках ее изможденное тело. Я сделал это ради света. Это было подсказано мне богом.
Первый голос. Конечно, богом. Но давай копай. Неужели рядом с сочувствием не уместилось твое сластолюбие, которое ты какое-то время сдерживал? Под покровом жалости приютилась твоя чувственность, и именно она побудила твою совесть действовать. Вожделение у тебя всегда сопровождалось жалостью. Сасэ вызывала не сочувствие у тебя, а желание. Копай и думай - могла одна лишь жалость повести тебя к ней? Второй голос. Да, могла.
Первый голос. Если бы она была восьмидесятилетней старухой?..
Второй голос. Да.
Первый голос. Но куда бы завела тебя жалость?
Второй голос. Я бы взял ее с собой в Эдессу.
Первый голос. А дальше что? Твоя жалость пропала в тот миг, когда ты взял ее к себе. Осталась только страсть, которая постоянно сопровождала твою жалость.
Второй голос ..............
Первый голос. Ты решил покаяться, но окончательно избавиться от сладострастия не смог. В тебе остался небольшой след этого греха, и именно это и привлекло Сасэ.

Надзиратели-огузы постепенно сбежали из шахт, а те, что остались, незаметно и последовательно умирали. Звуки лопат раздавались все реже, и Арминус не знал, сколько же человек осталось к ним.
«Выходит, не свет бросил тебя в объятия сатаны»,- пробормотал первый голос.
«Ну, а теперь? Теперь ведь свет ведет меня к сатане. Жажда убийства придает мне столько сил и ненависти, что я смогу без устали рыть землю»,- сказал второй голос.
«Нет, свет - это свет»,- сказал Арминус. При последних ударах лопаты в стене открылось небольшое отверстие, и тонкий луч света проник в шахту.
В живых остались только Арминус и один франк, который назвался армянином, чтобы иметь возможность попасть на свою родину (баронию Иерусалим он считал своей родиной).
Они посмотрели друг на друга, заплакали и последние силы посвятили земле. Еще несколько ударов лопатой - и впереди открылся великий, спасительный свет...


Глава XXIV
СНОВА СВЕТ

От яркого света Арминус зажмурился, но уши у него были открыты, и он явственно услышал:
- Арминус, ты?
Он с трудом разжал веки - прямо над головой у него, вся в солнечных лучах, стояла Мелано.
Это было так неожиданно, а удивление так огромно, что Арминус не смог произнести ни звука. Однако Мелано не любила молчать.
- Из какой щели ты только не вылезаешь, Арминус? Опять ты за прежнее взялся?
Чуть поодаль стояла ее телега, рядом хлопотали Талита, Нунэ и незнакомая девица. Кругом море света и женщины, излучающие свет...
- Клянусь самой толстой задницей Иерусалима, ты соскучился по мне!.. - рассмеялась Мелано.
- Разве это Иерусалим? - спросил обросший, черный франк.
- А то что же? - как всегда спокойно и просто произнесла Мелано.
- Я рыцарь Гаспар де Рончильон, - сказал франк и сразу выпрямился.
- Ты-то нам и нужен,- обрадовалась Мелано и повернулась к подружкам; - Талита, Нунэ, Ипполита!.. Я тут рыцаря нашла!
Хихикая и вихляя бедрами, девицы поспешили к рыцарю.
Все это было так обычно и буднично, что Арминус остался лежать на земле ничком. Свет ничего не означал, просто был солнечный день, и он этим удовлетворился.
- Иерусалим в руках Али-Али? - спросил Арминус. - Туркменского амира?
- Али-Али? - удивилась Мелано. - Какого Али? Одного дней двадцать назад прикончили сарацины. Другого посадил на кол борон Джослин.
Арминус подумал о принципиальной ошибке Али-Али: «Он жил только настоящим, а нас посылал в будущее. Но сам он этого будущего не увидел».
- А король Иерусалима Балдуин?
- Балдуин умер в Египте, - сказала Мелано. - Но ничего, мы-то еще живы!.. И даже иногда рыцарями разживаемся... - И посмотрела в сторону франка. - Как ты думаешь, Арминус, он и в самом дело рыцарь?.. - Потом улыбнулась, - Пойдем со мной, Арминус... Как-нибудь проживем. Надоели мне рыцари...
Арминус посмотрел на ее красные ноги и покачал головой:
- Нет, Мелано... У меня другая дорога... Невеселая она...
- Смотри, - сказала Мелано уходя, - если передумаешь, приходи, всегда буду рада тебе.
И, в последний раз удивительно ловко вильнув задом, сказала:
- Пошли с нами, Арминус!..

Дополнительная информация:

Источник: Агаси Айвазян. «Кавказское эсперанто». Повести, рассказы. Перевод с армянского. Издательство «Советский писатель», Москва, 1990г.

Предоставлено: Ирина Минасян
Отсканировано: Ирина Минасян
Распознавание: Ирина Минасян
Корректирование: Ирина Минасян, Анна Вртанесян

См. также:

Интервью Наталии Игруновой с Агаси Айвазяном.
«Дружба Народов» 2001г.

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice