ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English
Агаси Айвазян

ГОРЕ-КИРПИЧ

«За здоровье твоей десницы, уста* Глахо!.. На душе теплеет - так кладешь стену: ровно, гладко, без единой морщины, словно ангельский лоб! Будут стоять твои стоны, пока стоит Тифлис, будут выситься дома Африкяна, Арамяна, Арутинова, пока живут в них сложенные тобой стоны, пока фундамент их стоит на твоих трудах и поте. Пусть сердца людей будут к тебе прямыми и правдивыми, как возведенные тобой стены... Будь здоров и крепок, как твои стены!»- так пили за здоровье Глахо каменщики карачохели**, и Глахо все вздыхал и думал, как ему быть, чтобы созданная в нем богом стена тоже была ровной. Сам он, Глахо, кладет ведь так чисто и ладно, кирпич к кирпичу, камень к камню - точно песня грузина или армянская литургия,- отчего же бог, создавая его стену, один кирпич поставил вперекос?.. И всегда-то болит этот кирпич, ноет, дергается, хочет разрушить кладку его жизни... Как ни старался Глахо выровнять этот кирпич внутри себя - не удавались. Всегда по какому-либо поводу ухитрялся пригорюниться этот кирпич, заставлял ныть тело, выматывал душу, колебал всю кладку...
_______________________
* Уста - мастер
** Карачохели – гуляка
_______________________

Глахо из кожи вон лез, делал все, чтобы внутри у него тоже не было шероховатостей, как в сложенных им стенах, чтобы и он спал ночью спокойно, как спали тифлисцы в возведенных им домах.
Когда началось, с какого времени возникло это горе - он все не мог припомнить. Может, с того дня, как маленький Глахо впервые узнал, что косит на один глаз? Тогда отец, чтобы подбодрить его, сказал, что все интересные тифлисские мужчины должны косить на один глаз. Это тифлисская красота, Тифлис этим самым и есть Тифлис. И Глахо поверил отцу - он всегда верил ему - и стал жалеть тех, у кого глаз не косил.
Потом, когда немного подрос, его косоглазие почему-то вызывало у него грусть, а уже гораздо позднее Глахо понял, что глаз - его несчастье, и грусть стала расти, пока не захватила всего его, с головы до ног. И уже не отпускала. Днем и ночью проследовала, ходила по пятам, хоть на Цициановский подъем убегай, хоть на гору Махат!.. И не было Глахо покоя. Горе шло за ним по пятам, как сумасшедшая ослица Мосе за охапкой сена...
Ничье горе не могло сравниться с его горем. «Пусть бы уж рука была короче другой или нога, пусть даже чахотка пристала, лишь бы глаз не косил, чтобы от девушек не отворачиваться и на ребят смотреть как равный. Да и печаль-то ни на что не похожа, вызывает смех, точно я скоморох какой»,- думал Глахо. Но молод был Глахо, вся жизнь впереди, и пока еще была у него надежда, внутренняя уверенность, что глаз выправится, и он ждал, когда наступит это время. И все же даже во время этого ожидания стоило ему увидеть в зеркале или в витрине магазина свое лицо, как грусть просыпалась, распространялась по всему телу, душила, щемила сердце, покрывала кожу потом печали...
Цех каменщиков полюбил Глахо: пусть и косоглазый, а ставил стены такие прямые и ровные, что горбатые улицы Тифлиса рядом с ними выглядели еще более горбатыми. Казалось, в работе Глахо должен забыть обо всем, но горе опять поднимало голову, тело испускало тленный запах печали, и он принюхивался к своему телу и, обмирая, чувствовал, что горе все прибывает да прибывает...
Глахо постоянно убеждал себя, что если глаз не мешает ему класть стену, значит, не такое уже это несчастье, можно как-нибудь перенести... Но все это куда-то пропадало, проклятая грусть ничего не принимала в расчет - ни логики, ни фактов, приходила, не постучавшись в дверь, проникала в него и уютно устраивалась, как в собственном доме.
Потом утонул в Куре отец, и горе по отцу простерлось от земли до неба, облаком и туманом повисло над Глахо. Слова сочувствия каменщиков, заупокойные тосты на поминках не могли уменьшить его печали, и он, согнувшись под тяжестью большой грусти, совершенно забыл о своем глазе и, устыдясь, подумал: «Ну что я за мужчина, если из такого пустяка делаю горе? Ребячество, легкомыслие... Какое имеет значение для карачохели глаз, нос или волос! А то кривоносый Серго не вышел в люди? Как с ним считаются в Харпухе... А лысый Васо в Ортачале разве не самый уважаемый карачохели, или Верзила Авесалом - не самый известный адвокат в Ваке?..»
Глахо забыл о своем косом глазе, как о прошедшей масленице, и опять днем и ночью страдал - горе по отцу крепко схватило его в свои клещи.
Кура через весь город текла и доходила до Шайтан-базара, лизнув стены мечети Шах-Аббаса, резко откатывалась назад, крутилась и вертелась, словно собака, гоняющаяся за собственным хвостом. И если лодка кинто попадала в этот водоворот, целый день кружилась на месте, как карусель. Маджар в лодке превращался в вино, и опьяневшие кинто ночью в постели, крепко прижавшись к собственным женам, рассказывали о своих путешествиях на Востоке вокруг тысячи и одного минарета.
Глахо тоже однажды пришел из Авлабара, добрался до мечети Шах-Аббаса, поглядел на стоящих на мосту людей, поглядел на Куру и попал в водоворот. Но не в тот, что под мостом, а в тот, что на нем... На мосту стояла стройненькая, как вишневое деревце, с глазами и бровями, точно нарисованными, спустившаяся с неба и Метеха, красавица Махмур.
И, подобно лодочке кинто, закружился Глахо целый год в этой пучине. В Метехе, вокруг балкона Махмур, он выстроил четыре дома, открыл четыре окна и со всех четырех сторон смотрел на Махмур, но ни с какой стороны не смог найти дороги к ее сердцу. Из всех окон он видел только ее спину. И опять, на этот раз глубже, чем раньше, увяз Глахо в пучине своего горя. Куда бы ни посмотрел, на какое окно Тифлиса ни поглядел - Махмур, словно видение, появлялась перед его глазами. И невыносимой стала минута, тяжелой стала минута, неподвижной стала минута, и в ней - нескончаемое уныние. И печальная тень тоски по отцу уступила дикой пляске горя по Махмур. Силу своего горя Глахо пытался уменьшить, разменять, возводя стены, утопить в вине или излить горе в песне, но печаль оставалась печалью с вытатуированным на ней прекрасным образом Махмур.
И именно тогда стал подозревать Глахо, что горе существует само по себе и оно все равно заставит ныть и рыдать, будет мучить его... И что в созданной богом кладке внутри него есть горе-кирпич, который будет приносить Глахо грусть, даже не будь этого косоглазия, даже останься его отец жив и даже стань Махмур его покорной женой.
И еще догадался Глахо, что одно горе вытеснит другое, что горе можно заменить только горем и только новая беда в силах вывести из его сердца изматывающий душу образ Махмур. И Глахо стал искать новое горе. Но что могло быть тяжелее его печали, сердце ныло, и Тифлис казался ему темной ямой. Ни один удар судьбы не мог вывести из него колдовские чары Махмур: ничего не изменил бесчеловечный поступок каменщика Тавада - мелкий и незначительный, он тотчас укрылся за горем по Махмур. Князь Тоте Ченчебадзе отказался платить Глахо за работу, и это пустяк, слабым щипком показался и исчез, скрылся за горем по Махмур. А оно росло и росло. Глахо не находил себе места: убегал в Авлабар - горе платком расстилалось над Авлабаром; поднимался на Нарикалу - горе подобно папахе пшава до затылка спускалось на весь квартал; шел в Дидубе - горе словно бурка закрывало собой весь Дидубе...
«Теперь-то я все знаю, - говорил себе Глахо,- теперь могу быть спокоен, легко переносить горе...» Но и знание это не помогало, вновь в его воображении появилась Махмур, и горе-кирпич тяжелел, тянул вниз сердце, рвал кишки...
Одним словом, как мы сказали, Глахо решил: «Надо вызвать большое горе, чтобы оно погасило это, а что будет после, подумаем после, лишь бы сейчас выбраться из этого ада».
Но что могло быть на свете сильнее любовной тоски, что могло быть большим счастье, что могло быть большим несчастьем? Из-за любви гибли города, совершались измены, кончали самоубийством...
Убийство! Эта безумная мысль, как ветер, распахнула дверь мысли Глахо. «Убью кого-нибудь, и этот грех станет моим новым горем. Это горе для сильного человека, мужское горе, легко будет его перенести. Только бы нашелся бесполезный человек, чтобы совесть не замучила, да и другим была польза. Жаль, Арсен Джорджиашвили уже убил генерала Грязнова. Весь Тифлис веселился, пировал. Найду такого человека - бессовестного лихоимца, сребролюба и пройдоху, да еще бездетного, - и мое горе будет только моим, а божья кара - легкой».
Таких людей было много, но самым худшим из них был начальник полиции, его превосходительство Бабанасов-Либих.
Однажды Глахо вышел на Дворцовую улицу, стал перед его превосходительством Бабанасовым-Либихом и... развернувшись - бах! - опустил свой с тарелку кулак ему на лоб. Генерал опешил - ему показалось, что в него бросили бомбу (генерал Грязнов взорвался всего месяц назад), и он, застыв, смотрел по сторонам и думал, какая его часть куда сейчас попадет. И самой ужасной была мысль, что голова вдруг может залететь в Авлабар или на Шайтан-базар, а белые руки - в сточные воды Дабаханы. Хорошо, если его большая часть опустится в сад дворца наместника. И генерал ждал, когда же взлетит в воздух его великолепный корпус, и его взгляд удивил Глахо.
Поступок Глахо истолковали по-разному.
«Социалист», - сказали в Нахаловке. «Сумасшедший», - сказали в Сололаке. «Анархист»,- сказали в Ваке. «Пьяница», - сказали в Дидубе. «Армянин», - сказали в Авлабаре. «Кинто»,-сказали в Вере. Кому бы пришел в голову горе-кирпич бедного Глахо?
И Глахо Ивангуляна по всем правилам - двое вооруженных солдат по бокам, прокурор напротив, зал, полный тифлисцев, - засудили на два года и бросили в Метехскую тюрьму.
Тюрьма была таким неудобным местом для чувствительной натуры Глахо, что горе по Махмур моментально улетучилось. Теперь у него было лишь одно горе. Он смотрел на четыре черные и заляпанные стены камеры, потом из зарешеченного окна на Нарикалу, и тоска по свободе и тюремная меланхолия грызли его сердце. И Глахо царапал щеки, рвал на себе волосы. Да бросьте, какая еще там Махмур, какая еще любовь! Выясняется, что потеря свободы - самое большое несчастье, самая злая напасть...
Чтобы как-нибудь справиться с горем, Глахо в своем воображении воздвигал стены. Так он выстроил здания на горе Махат, за фуникулером до Коджора, вокруг Метеха; здания были красивыми, высокими, диковинными. И он строго следил, чтобы в стене случайно не оказалось горе-кирпича, и по ночам мысленно пересчитывал кирпичи, проводил рукой по кладке, проверял ее, во сне сглаживая также и стену внутри себя.
Когда в Тифлисе больше уже не осталось незастроенного места, он мысленно отправился в город своего прапрадеда - в Ани и возводил рядышком стены, быстро-быстро восстанавливал развалины города (Глахо знал Ани только по картине в доме у Автандиляна).
Потом он мысленно отправился в город своей прапрабабушки - в Эрзерум. Выстроил стены, воздвиг дома, и под ними провел реку - Куру. Построил, кончил и удивился: все его города были точной копией Тифлиса. Ани был Тифлисом, Эрзерум был Тифлисом. Три Тифлиса сразу - ва!
Два года прошли, и горе-кирпич растворился, исчез в кладке внутри Глахо, и он вышел за железные ворота Метеха, спустился на Майдан к каменщикам, ребята закололи барана, сели на берег Куры, заиграли на дудке и повеселились.
Все было хорошо, душа открыта, небо открыто, Нарикала высокая, Кура глубокая. И вдруг... сердце у Глахо защемило, ноющая печаль тихонько, крадучись вошла в его душу. «Что это, а? Почему? В чем дело?..» Глахо подумал-подумал, и вот то на, догадался, понял - ведь он косит на один глаз!
Вновь все внутри у него перевернулось, еда не шла ему впрок, слова застревали в горле,- то горе-кирпич продолжал свою неизменную жизнь...

Дополнительная информация:

Источник: Агаси Айвазян. «Кавказское эсперанто». Повести, рассказы. Перевод с армянского. Издательство «Советский писатель», Москва, 1990г.

Предоставлено: Ирина Минасян
Отсканировано: Ирина Минасян
Распознавание: Ирина Минасян
Корректирование: Ирина Минасян, Анна Вртанесян

См. также:

Интервью Наталии Игруновой с Агаси Айвазяном.
«Дружба Народов» 2001г.

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice