ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Агаси Айвазян

МАЛЕНЬКОЕ МЕСТЕЧКО РЯДОМ С БУДДОЙ

Запах винограда из Шулавера достигал Тифлиса. Виноград был от бога, и каждой весной Шулавер открывал свой сладостный рот и смеялся, показывая виноградные зубы. Невесты превращались в женщин со слезами, как виноградный сок, женихи из парящего в воздухе сверкания виноградного сока выжимали молодое вино, дети вместо прутика погоняли скотину сладким суджухом... Виноград подобно паутине опутывал Шулавер. Лоза на лозе, лоза внутри лозы, лоза-крыша, лоза-земля...
И никто не понял, с чего это вдруг Закар, оставив виноград, занялся продажей керосина. Он привозил керосин в Шулавер и, в одной руке покореженная посуда, в другой - придушенно кашляющий колокольчик, ходил из дома в дом и предлагал свой товар.
Закара принимали подальше от садов и винограда, чтобы кругом не пропахло все керосином. У калитки давали наполнить посуду и быстро запирали дверь. За руку не здоровались с Закаром, а не то не отмоешь ее за два дня...
Закар еще ничего, человек он толстокожий, ничем его не проймешь, улыбаясь, что-то шептал про себя, а вот его сын Хосро, весь пропахший керосином Хосро, не знал, куда деваться от стыда, прикрывал лицо полами одежды отца, ходил с согнутой набок шеей, других любил больше себя.
Казалось ему, что он сам по себе, что только он и знает, что существует на свете. И когда смотрели на него и что-то ему говорили, удивлялся, что он виден, что люди замечают его, и весь сжимался, чтобы не утомлять собою их глаза.
Хосро с удивлением думал: как это и что за человек ага Мирак, что весь Шулавер слушается и уважает его; и как это и что за человек губернатор, что весь Тифлис боится его; и как это и что за человек царь, что весь мир уважает и боится его?
И мучился мыслями Хосро, сравнивая свое лицо с лицами их, свои волосы с их волосами, все свое с ихним. Разницы не находил и от этого еще больше терялся.
«Скажи отцу, пускай виноград продает, - советовали ему шулаверцы, - пусть повезет в Тифлис воз винограда, и ему будет хорошо, и нам. Чтобы шулаверец да продавал керосин?!»
А ребятишки, завидя его, одной рукой зажимали нос, другой тянули за мочку собственного уха и кричали: «Дзинь-дзинь, керосин!»
И решил про себя Хосро, что, видно, тому причиной запах керосина, раз он уважает других больше, чем себя.
Потом, когда Закар выбросил свою покореженную керосиновую посуду и на его участке, купленном в Баку, забил нефтяной фонтан; потом, когда Захар Сумбатыч построил в Сололаке большой дом рядом с домом Шахпароняна; потом, когда Захар Сумбатыч Маркозов выстроил второй дом в Сионском квартале рядом с домом Ходжапарухяна; потом, когда наполнил свои дома золотом и серебром, безделками и мебелью, слугами-грузинами, поварами, приказчиками, французами - учителями танцев; потом, когда на пороге одного из домов написал «Salve», на другом - «Rшrh qшlniun»*; потом, когда исчез запах керосина и духами запахло не только в доме, но и на конюшне, Хосро опять других любил, а себя нет. И, когда приходили шулаверцы с просьбами к его отцу, Хосро опять стеснялся, смотрел на всех снизу вверх и не понимал, отчего он так уважает других, от уважения его тело сладко ныло и глаза опускались долу.
_______________________
* Salve - здравствуй (лат.); rшrh qшlniun - добро пожаловать (арм).
_______________________

Одним словом, болезнь это или что иное, но Хосро любил других больше, чем себя.
- Слушай, дурачок, люби себя, понял?.. А уж коли не можешь, то хоть меня... За что чужого-то любить? - наставлял его Захар Сумбатыч. - Ты себе цены не знаешь... Кто такие эти бездельники? Мусор какой-то! Держись гордо!
Хосро понимал, но ничего не мог поделать. Выхода другого не было, и однажды Захар Сумбатыч приодел-нарядил сына, осыпал его золотыми десятками, повесил на уши сторублевые «Николаи» и двестипятидесятирублевые «екатерины», хлопнул об пол несколькими пачками бумажных денег, поставил Хосро перед зеркалом и сказал:
- Ну погляди, паршивец, чем ты хуже других? Чего съеживаешься, робеешь?.. Весь Тифлис куплю-продам. Кто сильнее меня? Царь, наместник, Манташев, а потом идем мы...
Хосро улыбался и не знал, как угодить отцу, Как любить себя больше, чем других.
- Чего смеешься, как дурак? Так нахмурь брови, чтоб у людей колени задрожали! Скажи: «Я лучше всех». Понял? Ничего другого на свете нет... Зачем ты повесил на стену портрет этого француза Наполеона? Потому что он говорил: «Я лучше всех». Понял? У тебя есть только твое «я», понял? Когда умрешь, не будет твоего «я»...
- Я, - стесняясь, произнес Хосро, но слово было невесомым, легким, и ему самому стало смешно.
- Будешь каждый день сто раз повторять: «Я лучше всех», - решил Захар Сумбатыч.
И с этого дня Хосро с «я» начинал день и этим «я» кончал. По утрам стоял у окна и вместе с колоколами св. богоматери Петхаина произносил: «Я лучше всех».
Хосро вырос, и его мысли о себе и о том, отчего он других уважает больше, чем себя, стали серьезнее. Он везде искал секрет своего уважения к другим. Спрашивал умных людей - учителя гимназии, священника церкви св. Геворка, даже своего учителя танцев, француза. Говорили - от добра это, от бога. И Хосро слегка успокаивался, утешал себя, решая, что он добрый и поэтому уважает других больше себя.
Но чем дальше, тем мучительнее становилось для Хосро его место в мире. То исчезало его «я», и Хосро оставался жалким и грустным, то он искусственно раздувал свое значение, и казалось, на свете существует только он один, но при первом же столкновении с людьми его «я выше всех» лопалось, как надутый бумажный кулек. Чтобы спокойно жить, ему нужно было четко определить точное и правильное, абсолютное и до конца откровенное место всех вещей в мире, закономерности отношений, степень прав добра и зла. Хосро так все обосновывал и расставлял-распоряжался, точно собирался родить себя заново. Когда же он приходил к истине о превосходстве силы, то хотел почувствовать или абсолютное свое превосходство, или же ту меру превосходства, которое досталось ему в удел свыше.
Какие данные делают Наполеона Наполеоном? И что за человеческий вид Наполеона? Что дает ему право? Хосро искал тайну силы. Что оно такое - благо, зло? А иногда чувствовал, что сила не имеет отношения к добру и злу...
От Наполеона он постепенно спускался вниз и добирался до тех, кто стоял рядом с ним...
Потерпев поражение в проявлениях совершенно чуждых ему взаимоотношений, Хосро стал еще более чувствительным и робким, он избегал столкновений и нашел выход: обратился к добру. Аракел, священник церкви св. Геворка, рассказывал о Христе, учитель танцев, француз, читал ему Руссо, а по ночам Хосро смотрел на улыбающееся и все упрощающее лицо Будды... И у Хосро уважение к другим нашло защиту под скорлупой добра, преобразившись в философию добра, что давало возможность чувствовать себя исключительным. Он ощущал себя всемогущим безо всякого риска - в драке легко отдавать рубашку, когда знаешь, что взамен получишь шелковую. «Любить другого больше себя» у Хосро закруглилось, замкнулось в добре... Он внутренне нашел выход для своей сущности, утешил себя, но внешне это был все тот же Хосро - других любил, себя же нет.
Захар Сумбатыч смотрел на жалкое, угнетенное лицо Хосро и не находил выхода, не знал, как укрепить его, как заставить полюбить собственную персону. И решил он найти для сына друга, чтобы вызвать в Хосро немного зависти, немного обиды, заразить, наконец, самолюбием, даже себялюбием, если уж хотите!
Хватким, наглым парнем был сын Кукуджанова Серж, он так разговаривал с его сиятельством князем Михаилом Федоровичем, словно тот был закадычным другом. Фабрика ящиков - вот все, что имел его отец, но Серж тягался с Манташевым и обращался с начальником Ортачалийской тюрьмы так, точно был самим губернатором.
Подружил Захар Сумбатыч сына с Кукуджановым, бросал им деньги, словно песок из Куры, и посылал их на маскарады, в «Тифлисский кружок», в сады «Эдем» и «фантазия».
А Хосро жалел отца, хоть ради него ему надо полюбить себя больше других: опять-таки из уважения к другим он хотел уважать себя самого.
Дела у Захара Сумбатыча шли все время в гору, он знал силу денег и решил послать Хосро вместе с Сержем Кукуджановым в разные страны - пусть привезут товары из Парижа, Варшавы, Персии. Знал Захар Сумбатыч силу торговли, еще стоял у него в ушах стук дверей, которые захлопывались у него перед носом, знал остроту зубов человеческих, пусть, думал, схватятся зубами, искусают друг друга, как псы, может, боль заставит сына узнать место своего «я».
И он послал Хосро и Сержа Кукуджанова в Индию.
Горничная гостиницы «Империал» в Калькутте, индианка с обнаженным пупком, провела наших тифлисцев Хосро Маркозова и Сержа Кукуджанова в предоставленный им номер.
Индианка шла по длинному коридору и всякий раз, оборачиваясь, улыбалась, и Хосро отвечал ей улыбкой, потом служанка подошла к предпоследней комнате коридора, еще раз улыбнулась и открыла дверь.
Серж и Хосро вошли. Вслед за ними швейцар гостиницы, высокий индус в европейской одежде и с чалмой на голове, внес чемоданы, и наши тифлисцы закрыли дверь и стали прикидывать, как устроиться в номере. Хосро повторял в уме: «Я выше всех», боясь поставить Кукуджанова выше себя. Хосро торопился - он и Хотел, чтобы более удобное место досталось ему, и, стыдясь этого, с беспечной медлительностью притворялся, будто ему все равно. Он окинул комнату взглядом, определил освещение, окно, зашел в смежное помещение, удивился, что есть еще одна комната, нашел туалет, осмотрел все... Вторая комната показалась ему более удобной: постель была такая же, шелк и батист, кровать широкая, да еще рядом большое зеркало, и шкаф стоял здесь, незачем было выходить куда-то, и уборная близко. И быстро, по: а Серж Кукуджанов не вошел сюда, занял кровать. И обрадовался, возликовал, что смог отдать предпочтение своему «я». Потом, чтобы утвердиться в своем настроении и чтобы сравнить, он снова вошел в первую комнату. Здесь стояли рядом две кровати. Хосро подумал, что он правильно выбрал, его комната лучше и сказал:
- Я буду в комнате рядом... - И, чтобы не обидеть Сержа, добавил: - Ночью я неспокойно сплю...
И они вышли погулять по Индии.
На одной улице Калькутты разместилось бы десять Тифлисов. Хосро подумал, что мир находится в Индии - море людей, множество людей, идущих друг к другу впритык, густо, как жара...
Какая-то женщина присела на тротуар, и Хосро вдруг понял, что она мочится,.. Муж ее ждал в стороне. И это почему-то показалось Хосро простым и естественным. Это - мир, мир, мир... Один край в небе, другой - в море.
На другой улице людей стало еще больше... Вдруг Хосро повернулся и увидел Кукуджанова в двуколке. «Иди, - сказал Серж, - садись». И, только сев, Хосро увидел, что в двуколку вместо лошади впряжен человек.
Смущенный, хотел было он сойти, потом посмотрел на самодовольное лицо Кукуджанова, несколько раз произнес в уме свое «я лучше всех» и остался на месте.
Двуколка едва двигалась по людной улице. Людей было так много, что Хосро вдруг испугался: «Как тут среди них узнаешь, что ты есть, существуешь... Ты, ОДИН ЧЕЛОВЕК». Он не понимал, где же ОДИН ЧЕЛОВЕК, тот, что молится, боится, говорит: «Я лучше всех».
Перед глазами все засверкало. Полуголые мужчины, дети, дряхлые старики, женщины в сари... Они шли друг другу навстречу, что-то продавали, смеялись, спали, плакали, просили, приказывали... И Хосро словно в миг ясновидения понял, что тому, кто дает, нужен и берущий, что подчиняющему нужен приказывающий, унижающемуся нужен унижающий, иначе они не состоятся.
Женщина с протянутой рукой увязалась за их двуколкой и бежала за ней до тех пор, пока не получила от Кукуджанова медяк.
Начался индийский рынок Чанги-Чонг. Чанги-Чонг... дзынь-дзонь, дзынь-дзонь! Казалось, будто на Чанги-Чонге висят золотые и алмазные, изумрудные и рубиновые колокольчики. На нем? Нет, и под ним тоже. Подумать только: колокола под землей... И то сверху звонят, то снизу.
Двигалась, колыхалась в разные стороны пестрая толпа, она смеялась, стенала, ругалась, испускала запахи. Двигалась, опутывая тела желанием убегать, подавлять, властвовать, вожделеть.
Калькутта, родина первозданного человека, пробудила в нем и тревожное, красочное, яркое ликование, и схожее с густой тьмой чувство страха, беззащитности. Как может Серж Кукуджанов так уверенно возлежать в двуколке и думать: «Я выше всех», когда на свете столько людей, столько взаимоотношений? Кто из них силен, кто слаб? Кто кому должен подчиняться, кто кого любит, и по каким критериям? Правды или лжи? Как среди стольких людей говорить «я, я, я»?
Его «я» исчезло, пропало где-то в этой толпе. И не было уже Хосро. Он и сам удивлялся, что он есть, сидит в двуколке, здесь, в Индии, живет на этом свете... Как вышло, почему?.. И впереди него бежит впряженный в коляску человек... «Я выше всех»... Где великое добро, великая правда мира, где Будда? Где витает вечность, какую форму имеют справедливость и совесть в этой пестрой толпе? Каково значение всего этого?
Кукуджайов остановил рикшу и вышел:
- Давай (смотрим, как тут торгуют...
И они прошли сквозь толпу.
Индусы семьями лежали голые на тротуарах вдоль всей улицы. Все их имущество составляло несколько саванов. Один постилали под себя, другим накрывались. Хосро и Кукуджанов шагали по людям. Трудно было шагать Среди семей, некуда было ноги поставить, носки оказывались у лиц, между бедер... А одинокие индусы пристроились в самых неожиданных местах - под стенами, на деревянных помостах... белый саван на теле, белая повязка на голове - и они наслаждались солнцем, вкушали его... Никто не замечал Хосро и Кукуджанова. Индусы вообще ни на что не обращали внимания. «Я выше всех»... Хосро улыбнулся. Бессмысленно все это. Его «я» плыло над этой разлившейся людской рекой, испарялось, исчезало, как дым кальяна.
«Я» Сержа Кукуджанова в его ногах», - подумал Хосро. Потому что Серж небрежно и уверенно ставил ноги прямо под носом индусов, наступал им на руки. Это его «я» - небольшое такое местечко на носках, а если поднимешь глаза повыше, оно станет лишь отзвуком шагов и пропадет в разноголосице толпы и беспредельности неба...
В Чанги-Чонге под стеной сидел очень старый человек, уже без возраста, уже по ту сторону возраста. Глаза его были широко открыты, устремлены в какие-то дали. Вокруг шум, толчея, а он спокоен, и на лице - улыбка... Хосро почувствовал, что индус без возраста полностью свободен от этого «я», от мук взвешивания и расстановки человеческих взаимоотношений, он просто живет в этом мире, и ни до чего ему нет дела... А мир - это маленькое местечко под стеной да еще немножко солнца, которое согревает его коричневое тело...
Наши тифлисцы вернулись в гостиницу.
- Ты видел, черт побери, у того мальчишки не было писульки? - смеясь себе под нос, сказал Кукуджанов.
Удивительное совпадение: именно эта картина и возникла перед глазами Хосро за секунду до того, как сказал Серж.
- От болезни, видно, - заметил Хосро.
- Похоже, от черной оспы, - мурлыкнул Кукуджанов и, сняв сорочку, осмотрел свою руку. - Слава богу, нам в детстве сделали прививку, наверное, для Индий...
Пока Кукуджанов рассматривал прививку на руке, Хосро зашел к себе в комнату, снял сорочку, заглянул в туалет, умылся и, вернувшись в комнату, не нашел на месте полотенца. Поискав, он нашел его в комнате Сержа, на спинке пустующей кровати.
- Как оно попало сюда? - спросил Хосро.
- Видно, горничная переложила.
Хосро вошел к себе, вытерся и бросил полотенце на зеркало.
Потом ему захотелось прилечь, но он заметил, что край одеяла откинут. Инстинкт подсказал ему, что это означает: на кровать ложиться не следует. Но он все же отбросил одеяло и прилег.
Немного погодя в комнату к Хосро вошел Кукуджанов, а оттуда - в туалет.
Серж, шумно кашляя и харкая, умылся и, стоя в дверях туалета, смотрел на Хосро.
«Вот и говори после этого свое «я лучше всех», хоть тысячу раз повторяй», - подумал Хосро и пожалел отца. Во всем этом он почувствовал что-то неприятное. Ему показалось, что Кукуджанов вольно повел себя, зашел, когда он лежал, занялся своими делами прямо у него на глазах. «Словно меня нет», - подумал Хосро.
Кукуджанов вышел из туалета и сказал:
- Идем в ресторан?
Во время обеда Кукуджанов поднимал тосты из Тифлиса, а Хосро думал о случившемся. «Ну а как же иначе? Кукуджанов шумный, несдержанный, он привык громко вздыхать, фыркать, а в туалет он мог попасть только через мою комнату. Я потому и выбрал ее, что она ближе к уборной».
Хосро, казалось, уже все объяснил себе, успокоился, но втайне чувствовал бы себя униженным, если бы Серж не завладел всем рестораном. Он без конца провозглашал тосты, потом отплясал лезгинку, заставив станцевать с собой англичанина и китайца, и вдруг в другом конце зала обнаружил еще одного армянина - бакинского коммерсанта Бегдабегяна, и застолье разгорелось вовсю. Бакинец переводил на английский тосты Кукуджанова, и «я лучше всех» Хосро совсем поджало хвост и спряталось под стол.
- С индусами надо уметь обращаться... - сказал Бегдабегян, - это целая наука. Сейчас прочитаю вам.
И он приказал официанту-индусу принести из своего номера книгу. Бегдабегян стал переводить на русский и на армянский сразу:
- Послушайте, что пишет специалист по Индии, англичанин: «...С индусами надо вести себя повелительно. Они любят повелителей и с удовольствием подчиняются. Любой европеец, пытающийся обращаться с ними как с равными, падает в их глазах. Индус не то чтобы добр, а его наивысшая цель - подчинение».
Бегдабегян захлопнул книгу и показал обложку: «Вильям Кенинг. Практическое руководство для едущих в Индию европейцев».
Поздно вечером Хосро и Кукуджанов вернулись к себе в номер. Хосро опять обнаружил свое полотенце в комнате Сержа, на пустующей кровати. И опять был откинут край одеяла на его кровати. И еще одна деталь бросилась ему в глаза - стул в его комнате был поставлен так, что не приглашал садиться.
От острых индийских блюд и незнакомых вин желудок Кукуджанова взбунтовался, и он всю ночь бегал в туалет, фыркал, с шумом спускал воду в унитазе. Бедный Хосро все вертелся в кровати, совсем подмяв под себя свое «я».
Книга Бегдабегяна и проведенная в гостинице ночь вернули Хосро знакомую печаль. «Значит, доброту индусов можно расценивать как слабость. А что, если их теория непротивления злу порождена бессилием?»-думал он, и мысли эти словно зажали его в тиски. «А если Будда - тот самый жалкий, разнесчастный человек, которому некуда больше деваться?» На минуту Хосро показалось, что поза Будды очень удобна, чтобы говорить: «Я лучше всех», и он так и делает, говоря: «Я лучше всех, я есть», но получается у него - «Меня нет».
Хосро был так занят своими мыслями, что не заметил, как они с Кукуджановым отправились в ресторан, как Серж что-то все рассказывал и как после этого они очутились в большом караван-сарае. Он был как бредовое видение, и товары были какие-то нематериальные, двусмысленные. Люди словно стояли возле товаров не для того, чтобы продавать, а для иной, более важной миссии. Грустные глаза продавцов говорили о чем-то другом, точно они выставляли напоказ не эти чучела маленьких и больших крокодилов, змей, сов и орлов и всякие драгоценные камни, а извечные соотношения между ними...
Вечером вновь повторилась история с полотенцем и одеялом. Это уже било в глаза. И всеми своими комплексами Хосро почувствовал: прислуга тонко дает ему понять, что это не его место, что он должен занять кровать рядом с Кукуджановым. Но почему? Ведь ему нравится именно эта комната. Она удобнее. И кровать такая же. Однако, снова осмотревшись вокруг, он почувствовал какую-то разницу.
В обеденный час в коридоре мимо Хосро прошел богатый магараджа и за ним слуга, с чемоданами. Возвращаясь из ресторана, Хосро заметил, что магараджа и слуга остановились в одном номере. Дверь была полуоткрыта, и Хосро увидел все. Номер был точно такой же, как и у них. Он увидел магараджу и его слугу внутри номера. И отчетливо увидел и сразу понял, что комната, подобная его, предусмотрена для прислуги. А Хосро ВЫБРАЛ САМ. Сам решил. То было решением его желаний, его возможностей, воли, сил и разных подсознательных связей. С болью самоуничижения Хосро подумал: «Я САМ определил свое место. Вот мое истинное место. Никто ничего не предлагал мне, здесь не было никакой борьбы. Даже Кукуджанов посоветовал быть рядом с ним».
У Хосро резко изменилось настроение. «Хоть миллион раз на дню повторяй: «Я лучше всех», ничего от этого не изменится». И в нем восстановился тот комплекс, от которого еще в Шулавере покрывалось потом его тело.
Сперва он решил срочно вернуться домой, в Тифлис, в мир, где все кое-как устроено, но он был так подавлен и угнетен, что почувствовал: никогда уже не сможет выйти из-под тяжести этого груза. Нет у него сил и энергии, чтобы поверить в свое искусственно созданное положение, и грусть полностью объяла его, заполнила по горло. Печаль была так тяжела, что невозможно было вынести ее...
Он вышел из гостиницы. Кукуджанов что-то бросил вслед ему, но Хосро отключился от всего. Он шел по улице, ничего не видя и ни о чем не думая.
Шел бесцельно, куда глаза глядят. Вынул из кармана паспорт и стал рвать в клочья и бросать на землю. Краем глаза заметил свою фотографию, откуда выглянула его улыбка - любящая других больше, чем себя. Потом снял рубашку. Заходящее солнце согрело его кости.
Он добрался до Чанги-Чонга, прошел под стеной возле дремлющих индусов, потом вклинился в другую толпу, снова побрел перед магазинами и мастерскими, перед помостами, на которых лежало и сидело множество людей. И, найдя свободное местечко, снял брюки, туфли и сел между ними...

Дополнительная информация:

Источник: Агаси Айвазян. «Кавказское эсперанто». Повести, рассказы. Перевод с армянского. Издательство «Советский писатель», Москва, 1990г.

Предоставлено: Ирина Минасян
Отсканировано: Ирина Минасян
Распознавание: Ирина Минасян
Корректирование: Ирина Минасян, Анна Вртанесян

См. также:

Интервью Наталии Игруновой с Агаси Айвазяном.
«Дружба Народов» 2001г.

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice