ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English
Агаси Айвазян

ГОРН

1

Кто ни разу не был в кузнице и не знает, что такое горн, тому я в двух словах опишу его. Горн - это небольшая ямка, где рождается и хранится огонь. Сквозь кусочки мелконаколотого угля огонь выводит свой бесцветный пульсирующий облик, потом набирает силу и постепенно разгорается... Он естественно, сам собой не вспыхивает. Один из кузнецов двигает рычагом кузнечного меха, а мех дует на огонь, давая пламени тем самым силу и форму... И огонь, обретя свой облик, в свою очередь раскаляет железо и сталь. И так целый день. А вечером огонь вновь утихает, успокаивается, прячется на дне горна.
Во всех городах, построенных армянами, были кузнечные улицы, и на этих улицах работали только кузнецы.
Меня постоянно преследует одно видение, некая иллюзия... На кузнечной улице звуки молотов звучали, должно быть, гармонично, удивительно согласованно, и если одна из кузниц вдруг переставала работать, то нарушался весь звуковой строй, и все остальные тоже должны были остановить работу...
Удары их молотов должны были быть соразмерны с Ударами их сердец, сплетены с их мыслями. Все это вместе должно было быть голосом совести всего города, мерилом его нравственности. И если у одного из кузнецов в душу вселялась злоба или вкрадывалась сумятица, то звук его молота должен был выдать это...
Звуки молотов, подобно колоколам, должны были пожелать людям на рассвете - доброго утра, а на закате - доброго вечера...
Вероятно, они многое могли бы рассказать, ответить на многие вопросы. И если какой-нибудь армянин был опечален, то он должен был прислушаться к гармоничному рассказу кузнечных молотов, и кузнечная улица должна была успокоить его душу...
В моих ушах днем и ночью звучит гармоничный перезвон молотов...
...Но исчезла эта бесноватая улица кузнецов, превратилась в руины, и развеялись по миру голоса молотов - каждый своей дорогой, в одиночку, на все четыре стороны времени...
...Я часами стоял в одном из этих городов, а может, то было в сохранившейся в моей памяти одинокий кузнице моего отца, рядом с горном. Я смотрел на блики огня - на старое морщинистое лицо моего отца...
Глядя на регулируемое пламя горна, я думал о том, что огонь появляется не ради забавы. Я был убежден, что это пробуждается огонь неукротимых кузниц, - иначе зачем бы несли кузнецы из города в город свои горны?
Однако что было первоначалом горна - огонь добра или же удушливо-завистливый зуд зла, а может, отколовшийся от солнца осколок или же из недр земли вырвавшаяся магма?..
Отец посмотрел на меня и сказал:
- Настало время... ты должен познакомиться с горном.
Он подошел к кузнечному меху, взялся за рычаг и с каким-то особенным чувством медленно потянул его - мех как будто сквозь сон лениво зевнул. Отец посмотрел на горн так, как смотрел бы в глаза человеку, и вновь осторожно потянул рычаг меха. Горн недовольно фыркнул, выплюнул сажу и угольную пыль, со свистом вдохнул воздух... Отец заглянул в горн, и на этот раз более решительно потянул рычаг вниз. Горн снова фыркнул и, словно черепаха, высунул бледный язычок пламени из своего угольного панциря и тут же спрятал...
Один раз потянешься немного вправо, более слабо - чуть влево, потом вниз, а затем - четыре раза в сторону... Потом необходимо дать три мгновения остановки и уж после решительно и резко потянуть рычаг, а когда увидишь, что огонь вышел из гнезда, тогда руку крепко надо держать на рычаге и не терять времени... Надо поймать момент, если хочешь поймать огонь. И потом снова вниз и назад, к меху... Когда же ты увидишь, что он вновь весь вышел из своего гнезда, именно тогда крепко держи рычаг, чтобы он не двигался ни влево, ни вправо. Ты должен так держать огонь, чтобы он имел СВОЮ МЕРУ. Мера огня установлена не нами - это закон божий. Ты не должен отпускать огонь, чтобы он исчез в своем гнезде, но и не должен допускать, чтобы он полностью вышел из горна.
Во время этих слов огонь поднялся над горном, налился силой, потянулся и расправил в танце крылья, разбросав свои огненно-рыжие волосы... Однако оставался в пределах означенного объема: сдержанный в горне, у края кузнечного меха.
Отец мне рассказывал о всех свойствах горна. Он показывал то состояние огня, которое было и умеренным, и в то же время раскаляло и размягчало сталь.
Более сильный огонь - совсем другое дело, он всегда обманчив. Такой огонь обжигает лицо и руки, но металл оставляет холодным и синим, - говорил отец и вновь показывал мне приемы и их последовательность. Вправо, влево, вверх, вниз, четыре мгновения остановки и одно резкое, решительное движение в сторону...
Огонь принял свой почтительный и скромный облик и с утроенной энергией охватил и раскалил стальной брусок и, размягчив его, вручил отцу.
Если немножко поднимешь рычаг - огонь нагреет и плавит сталь, тогда все перемешивается, становясь неразберихой. Знай МЕРУ. Самое главное МЕРА. Она сближает противоположности. А жар не имеет предела, и холод не имеет предела. Не нужен ни тот, ни другой... И нет для них истины. Только в границах они имеют смысл.


2

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДВУМЯ ВЕТВЯМИ

Постучали в дверь моей маленькой комнаты. И я открыл. Передо мной стояла сменившая несколько ереванских общежитий, выгнанная из нескольких лабораторий (так я понял из последующего ее рассказа) невзрачная девушка. Рядом с ней стоял мой друг.
- Ты живешь, один, место у тебя найдется... пусть переночует, - сказал друг. - Осталась на улице... Хорошая девушка, смотри, не обижай...
И друг ушел, оставив в моей неприглядной комнате Мариам (вначале она так представилась мне, потом выяснилось, что она Лала). Она с мягкой улыбкой, кротко, снизу вверх смотрела на меня, и во мне возник пахнущий сыростью легкий зефир сострадания. Недовольство отступило перед этим порывом, и я стал думать, как бы дать место этой приниженно стоящей девушке, в то же время не стесняя ни себя, ни ее. Ибо что может быть горше, чем видеть чужое убожество.
Свою кровать я предоставил ей, а сам кое-как устроился на маленькой тахте - свернулся калачиком, лицом к стене, повернул спину вполоборота к ней, чтобы не обидеть ее девичью застенчивость. Чужое несчастье толкает тебя на революцию, - размышлял я. - Когда не можешь терпеть человеческое горе, ты готов подняться на баррикады, отправиться в ссылку; когда же не можешь терпеть собственное несчастье, готов пойти на преступление, на подлость».
Я ворочался в своей постели, возволнованный девичьим шорохом, женским ароматом, размышляя о революциях всех времен, о сострадающих униженным всего мира.
Я вставил ключ в проржавевший замок и открыл дверь кузницы. Стояла, темень. Я с трудом нашел наковалъню, сел на нее и огляделся вокруг.
От улицы кузнецов осталась лишь эта замшелая кузница, а в кузнице стоял один человек из семьи кузнецов - я, не знающий ремесла своих предков, не обладающий их силой и мощью, ведь руки мои были изнеженными, мускулы слабыми, я был не в силах даже как следует поднять молот деда...
Я вспомнил последний день отца, - огонь в горне, подобно рентгену, высвечивал его жилы и скелет, оставшуюся четвертинку его легких, которая вела диалог с кузнечными мехами...
Я долго и молча смотрел на кузницу и не мог отделить тьму от сажи, не понимая, где кончается тьма и где начинается покрытая сажей и копотью материальность предметов.
Наконец я различил мех. В темноте его тусклый вид напомнил мне повешенное на виселице привидение. Я подошел к нему и положил руку на рычаг, потянул его вниз. Пустой горн выплюнул из глотки остатки пыли... Под налетом плесени я обнаружил уголь, положил в горн и поднес к нему зажженную спичку...
Я плавно нажал на рычаг меха... В горне вспыхнула искорка огня. Я продолжал тянуть рычаг, и искр стало больше. Печальной и жалкой была кузница, и пляшущие в горне искры, вдохнули жизнь в ее облепленный сажей облик.
Я еще подбросил в горн углей, и вновь потянул рычаг. Горн кашлянул, задохнулся от дыма, скрылся в его клубах, и потом из него выглянула светлая, задорная и цветущая искра... И она стала расти и расти...
Я стал двигать рычагом чаще. «Вправо, влево, назад, три мгновения остановки, потом - вправо, вниз...»


3

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДВУМЯ ВЕТВЯМИ

Три дня я был в неловком положении, страдая от двух вещей.
Первое - неподходящими были наши с Мариам возрасты и наши с ней человеческие категории, попросту говоря, я принадлежал к одной группе людей, она же - абсолютно к другой. Здесь речь идет не о лучшем или о худшем. Хочешь или не хочешь, в мире есть человеческие породы, а мы с ней были из разных групп. (Павлов разделял людей на шестьдесят групп, не принимая в расчет нравственные и другие нюансы, которые бесчисленны.) Мы были непохожими во всем: нашей биосферой, нашим мышлением, внешностью, возрастим. Непохожими были и локальные ощущения. Мое место было одно, у нее - другое.
Нужны были немалые усилия, я бы сказал - ПСИХОАВАНТЮРИЗМ, чтобы два дня прожить с ней в одной комнате. Здесь был и вопрос пола. Это также ставило различие между нами. Неловкой была вся эта ситуация, и искусственным было наше состояние. Исходившие от нас биотоки никак не могли создать единую атмосферу.
Невыносимо давила убогость Мариам. Парализовались все мои движения, я словно не был сам собой, я не узнавал себя.
На третий день Мариам ушла, и я облегченно вздохнул, впал в прежнее свое состояние, в свою плохую или хорошую колодку, замкнутый в своих пределах...
...Огонь блеснул из горна, совершил два броска и вот-вот должен был сорваться с места. Я захотел медленно опустить рычаг вниз, но какая-то напряженность, огненное ликование потянули мою руку сильнее, еще сильнее...
Нетерпеливый язычок пламени оторвался от огня, бросился на наковальню и стал плясать...
Я повернул рычаг вправо, влево, вниз, вверх, три мгновения остановки... повторяя слова отца: «Сейчас назад и влево. Пусть пламя вновь отступит в свое гнездо - в горн». Казалось, я делал сказанное отцом, - двигал вправо, убирал влево, держал паузы, а извилинами мозга, управляемыми с математической точностью, понимал, что делаю совершенно другое движение.
Пламя разгорелось на наковальне, осветило мех и горн и согрело мое лицо. В свою очередь огонь распалился, поднялся, поглотил все пространство горна, вобрав в себя также и дымоход, и оттуда вырвался еще один язычок пламени, соскочив на наковальню, присоединился к другому, и вдвоем они выросли и стали одним пламенем. Это пламя разгоралось, и его языки доставали то до потолка, то до моего лица, потом появлялись другие его языки, словно головы трехглавого вишапа, и вновь входил в горн, приглашая выйти оставшиеся там другие части своего тела...
«Один раз чуть вправо, потом слабее - чуть влево, затем - вниз, потом - четыре с половиной раза в сторону... наконец, три мгновения остановки...»


4

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДВУМЯ ВЕТВЯМИ

Однако через несколько дней в мою дверь вновь постучали. За порогом стояла Мариам. На этот раз - одна. Измученным, выдающим ее душевное состояние взглядом она посмотрела на меня, словно спросила: «Можно?» Я впустил се. Мы долго сидели молча, и я не знал, что сказать ей, что делать... А она не знала, куда спрятать глаза.
«Я осталась на улице... нашу лабораторию закрыли... общежития я не имею... Можно еще несколько дней я переночую у вас?» - сказала Мариам таким приглушенным, тихим голосом, что мне показалось, будто я сам придумал эти слова, - может, она сказала что-то другое или вовсе ничего не сказала?
Ее замерзшее, посиневшее лицо было еще более исхудавшим, а глаза - сонливыми. Я был крайне недоволен, предчувствуя нервное состояние наступающих дней. Я выразил свое недовольство тем, что остался на своей кровати, а ей предоставил тахту. В конце концов, маленькая тахта по размерам больше подходила для Мариам. Ведь мои ноги свисали с нее, еще резче подчеркивая нашу несовместимость.
Эти несколько дней были для меня очень тяжелыми и нервными. Завтрашний день мог быть еще невыносимее, - я уже был способен выбросить ее на улицу, эту несчастную девушку, и, чтобы устранить в себе нервозность, я нашел единственный способ сблизиться с ней- «она женщина, я - мужчина». Хотя и это было не самым подходящим. Не было никаких связующих звеньев, ни мелочей, ни нюансов... И чтобы устранить свисающую, словно студень, давящую на душу неловкость, я погладил ее по голове. Она поцеловала мою руку то ли для того, чтобы выразить благодарность, то ли для того, чтобы выйти из этого неловкого положения... Это был ее единственный способ общения. И ночью она перешла ко мне в постель...
Настало время, чтобы она ушла от меня. Я был стеснен. Кончились все возможные способы общения, и я вынужден «был намекнуть ей, что уже пора оставить меня, наедине с собой. И она ушла...
«Один раз - чуть вправо, потом слабее - чуть влево, затем - вниз, после - четыре с половиной раза в сторону... далее - три мгновения паузы...» - мысленно повторял я, сам же тянул рычаг изо всех сил и никак не мог остановиться.
Огонь был жаркий и все более разгорался, и я чувствовал, что он бесконечен, безбрежен, и мне хотелось поднять его еще выше, еще жарче распалить лицо и кузницу, ликовать в этом жару и пламени...
Горн воспламенился, запылал и отправил на наковальню свой третий язык пламени и, больше не желая разлучаться с ним, все время питал и питал языки пламени, словно ласковая кормилица.
Из маленького горна, словно из Фудзиямы, извергались огонь и жар. Наш маленький горн уже весь до краев был переполнен огнем, и пламя обезличило, сгладило его образ.
Где его конец, где его начало?..
«Вправо, влево, па-зад, четыре мгновения остановки...»
Но рука четко двигается вниз. Какое-то удовольствие или не знаю что управляет рычагом, и я нагнетаю в меха воздух, нагнетаю непрестанно, неистово.
Свои растрепанные космы огонь скручивает на наковальне, рассеивает под потолком, рассекая воздух направо и налево - расчленяя его, а ноги опускает с наковальни и делает первый шаг ко мне, ноги множатся, делают шаги во все стороны...
Огонь обжигает мне лицо, руки, и я чувствую или мне так кажется, что, для того чтобы освежить свое лицо, я должен еще больше усилить огонь, сделать его пышным, могучим, роскошным, и тогда мои ожоги успокоятся в его возмужавшей силе, в его варварском танце.
«Два раза вниз, один раз вправо, четыре мгновения остановки... остановки...»


5

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДВУМЯ ВЕТВЯМИ

Однако она вернулась через неделю, на этот раз еще более несчастной, голодной и потускневшей... Я ни о чем не расспрашивал ее, она ничего не рассказывала. Я лишь размышлял над вопросом: «Должно быть, ищет лабораторию, ищет работу, ищет общежитие...» Она обдумывала ответ: что ищет общежитие, но еще не находит, ищет лабораторию, но еще не находит, ищет работу, но еще не находит... И мы понимали друг друга.
Я вновь должен был втиснуть свой внутренний мир в чужой облик.
Я спорил с собой, сердился на себя, однако ничего не мог поделать, не мог уничтожить, стереть свой первый шаг, а отступать теперь было поздно. Не было у меня ни сил, ни желания. Я уже механически двигал наши отношения вперед. Было нечто жесткое и в то же время сладостное в том, что я, желая вернуть наши определенные свыше взаимоотношения в прежнее русло (мы с ней не знакомы, я сам по себе, она сама по себе), делал обратное - продолжал свой первый шаг. «Рычаг надо повернуть влево, два раза вправо, четыре мгновения паузы», -думал я, но рука все двигалась и двигалась, не знаю почему, и еще больше набирала силу, и я еще сильнее поворачивал рычаг, раз за разом быстрее, быстрее, быстрее... быстрее...
Тахту я выбросил, чтобы психологически обеспечить отсутствие Мариам, я думал и возмущался про себя за мысль: «Я - на полу, а она в моей постели». И именно по этой причине я оставил ее на полу, как бы прогнав Мариам, сам же залез в свою постель, улегся на свою кровать.
В полночь я почувствовал, что Мариам, теперь уже можно называть ее настоящим именем - Лала, была рядом со мной. Я не знаю, какая сила могла бы вновь вернуть ее на свое место.
«Два раза вправо, один раз влево... или наоборот?.. Не помню. Четыре мгновения остановки, остановки... потом - движение назад, назад, повернуть рычаг...»
И Лала начала целовать мне руки, лицо...
... Огонь на наковальне гудел и трещал, раскручивался, расслаивался и дробился, нахально показывая себя изнутри и снаружи, - глубину своего нутра и лицо с лицевой стороны... Огонь освещает все вокруг. Освещает темные, закоптелые стены кузницы, вместе с тем освещает и время. Сквозь сажу и копоть на стене проступают лица моего деда и его четырех сыновей. Они спокойно стоят и смотрят на меня, и я понимаю, что они всегда стояли так - лицом к лицу с огнем. Копоть и сажа, спрятали их, потому что они стояли лицом к горну, всегда были покрыты сажей и копотью.
Пламенеют их лица, а сами они черные, в черных блузах, в черных своих картузах, с крепкими и жилистыми, узловатыми руками, суровые и сосредоточенные.
Армянские атланты в огне и копоти поддерживают стены, армянских кузниц.
Эй, архитекторы! Вы видели армянских атлантов, которых никогда не видно? Они всегда в саже и копоти, всегда и непрестанно стоят. Вы удивляетесь, что армянская кузница не исчезает с лица земли? Вы видели свои стены такими освещенными, когда столько огня, что светится даже ВРЕМЯ?!
«Два раза вправо, четыре мгновения остановки, потом влево...»
Я без конца тяну рычаг, но считаю лишь до четырех. Я забыл меру этих четырех, забыл большие и малые числа, место каждого в последовательном ряду...


6

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДВУМЯ ВЕТВЯМИ

В следующую ночь я не прогнал Лалу из моей комнаты, но и не позволил ей лечь в мою кровать. И она целовала мне руки с пола. Она была довольна. И вопрос сострадания полностью исчез. Я дал ей убежище, побуждаемый высокими чувствами к человеку, а что же получалось теперь!..
«Один раз вправо, один раз влево, четыре мгновения остановки... или три мгновения?.. вправо... вправо... Медленно потяни рычаг... К себе потяни, потом - назад...»
Получился сгусток нервов, ощущений двух существ, некое их единение. Я стыдился того, в чем не было ничего постыдного, и я не стыдился многих вещей, от которых раньше мне было не по себе...
Моральные нормы - безграничны и растяжимы...
В таком состоянии (она - на полу, я - на кровати), вероятно, можно было продержаться еще один-два дня, наши незаконнорожденные отношения еще можно было сохранить напряженными на некой проволоке, после чего они сорвались бы, подобно канатоходцу, наполнив мою душу кошмаром. По крайней мере, мою, возможно, и ее. Боже мой, нужно все вернуть на свои места, вернуть наши взаимоотношения в первоначальные границы.
Один раз вправо, два раза влево, четыре мгновения остановки, и...
они найдут свою меру, займут свое место, две противоположности - рядом, и будет спокойно, изначально, и тогда добро окажется на своем месте, а зло - на своем. Добро будет иметь свою меру, а зло - свою.
Я хотел восстановить свой душевный покой, свой внутренний ритм, который соразмерен продолжительности моей жизни и который сейчас резвится в незнакомых местах, словно кенгуру.
Я опустился на пол и поднял Лалу на кровать. Во взгляде Лалы засверкала чужеродная улыбка-игла. Под ее наивностью объявились беспорядочные, разношерстные мысли и поменяли ее личину, заполонили все пространство ее взгляда.
Теперь еще тревожнее потянулось время. Теперь время напряглось, словно проволока, и тревога поднялась на нее, подобно канатоходцу. Это состояние могло продержаться лишь как идея, как понятие, но не как образ жизни.
Свершилось один раз... я опустился на пол, она поднялась на кровать, и на том должна была кончиться идея. А жить так было невозможно...
Я пытался любить Лалу, пытался ненавидеть, пытался возвысить, пытался принизить, но никак не мог добиться синхронности. Я хотел вернуть все эти линии на их подлинные места, привести пределы на их истинные места...
«Чуть вниз, два раза вправо, четыре мгновения остановки, вновь влево четыре мгновения Остановки, теперь надо убрать рычаг назад, назад и вниз... Концы привести в их положенные места, в прежнее русло...»
Однако я распалялся все сильнее и сильнее и уже терял первоначальный порядок наших взаимоотношений, терял меру, установленную с божественной стройностью...
И все запуталось, состояния перемешались, перепутав порядок, они были вольны, безрассудны, крылаты, и жили они сами по себе, без какой бы то ни было гармонии, без сдерживающих начал, не прилагая усилий, чтобы остановить ярость наслаждения... А наслаждение не имело предела и не имело смысла. В своих крайностях они теряли определенность: удовольствие в неудовольствие не различались друг от друга. Где жар, а где холод?..
Я любил и ненавидел Лалу, я ласкал и мучил ее...
Где жар, а где холод?..
Лишь в упорядочении выкристаллизовывается вид, лишь в сравнении познается жар и холод. Верхние границы моих чувств имели бессмысленную восприимчивость, в то же время - радостно-веселые и болезненно-чувствительные, а нижние - в одно и то же время и кошмарными и умиротворяющими. И исчезли бесследно понятия боли и радости. Все они вместе свободно и яростно пламенели - ненависть и любовь, добро и зло, ложь и истина, смех и слезы...
И начали распадаться мои суставы, кисти отделились от руки, пальцы испарились, мясо мелкими клочками стало отваливаться от костей, кости размягчились, стали бесформенными, язык превратился в спутанный клубок и провалился в гортань; близкое я не видел, далекое - исчезло бесследно...

...И пламя охватывает всю кузницу и спереди, и сзади, сверху и снизу, и я - в этом огне. И. все же я хочу увидеть границы огня, почувствовать жар огня - то высшее удовольствие, которое должно было успокоить меня.
Огонь стал монолитным массивом, уже без просветов, он сам в себе бушевал, извивался, ревел и с ревом рвал и рассекал свою плоть, тело, словно мазохист-фанатик доставал свои кишки, доставал и разбрасывал эти свои огненные потроха...
И этому не было конца...
Огонь поднимает огонь...
«Рввввв...» - сухо и плоско ревет огонь...
И огонь из своего чрева рождает огонь.

 

 

ОГОНЬ

 

 

ОГОНЬ

 

 

ОГОНЬ

 

 

ОГОНЬ

 

 

ОГОНЬ

 

 

ОГОНЬ

 

 

ОГОНЬ

 

 

...Я замедляю движение руки, но она не подчиняется мне, она движется без моего согласия, и кажется мне, что пламя огня слилось с моей рукой воедино и двигает рычагом... Или же вместо моей руки огонь сам тянет рычаг кузнечного меха.
...А горн выделяет столько горячего огня, столько мощного пламени, столько лучащегося жара и ослепительного света, что самого горна не видно... И вокруг меня один лишь огонь... И фанатично, люто бушует он, и я, растворившись, переплетенный с этим огнем, сам стал пламенем, став с ним единым существом, вижу все вместе с ним... Жарко, кости мои - огненные, сердце - раскаленный уголь, пальцы - огненные, и я хочу увидеть свой предел - и своей огненной рукой снова и снова двигаю рычаг...

Дополнительная информация:

Источник: Агаси Айвазян. «Кавказское эсперанто». Повести, рассказы. Перевод с армянского. Издательство «Советский писатель», Москва, 1990г.

Предоставлено: Ирина Минасян
Отсканировано: Ирина Минасян
Распознавание: Ирина Минасян
Корректирование: Ирина Минасян, Анна Вртанесян

См. также:

Интервью Наталии Игруновой с Агаси Айвазяном.
«Дружба Народов» 2001г.

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice