ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English
Агаси Айвазян

КАВКАЗСКОЕ ЭСПЕРАНТО

В 1918 году, в Ереване, в квартиру Анаит Георгиевны Тарханян среди ночи ворвалась ее младшая сестра Мариамик. «С ума сошли мужчины на Кавказе!.. Бога нет!..» - Мариамик была вне себя. «Мужчины повсюду посходили с ума... Который час?» - проговорила старшая сестра, не открывая глаз и ощущая во рту ночную горечь. «Помоги, - Мариамик разразилась рыданиями, -помоги...» И пошла такая мешанина, такие нервы, что сладкое нельзя было отличить от горького.
А всего-то Арсена Бейбутяна арестовали в его бакинской квартире. А Арсен - всего-навсего муж Мариамик. Пересохшего горла и охрипшего голоса Мариамик могло бы хватить, чтобы оплакать арестованных и убитых в тот день на всем Кавказе. В то утро на улицах Еревана лежали семьдесят три трупа умерших от голода людей. В Баку из ящика с песком, используемым для трамвайных рельсов, извлекли изрубленное тело русской женщины, о красоте которой можно было судить, расставив по местам части ее тела, и то лишь благодаря богатому воображению. На станции Борчалу были взорваны два вагона, битком набитых солдатами. Река Кура возле Анчхата выкинула на берег утопленницу, молодую девушку с длинными волосами.
Всего-навсего Арсен Бейбутян был арестован в Баку... Мариамик делала из мухи слона. Не в первый раз утешала сестру Анаит Георгиевна, прекрасная госпожа Анаит, предмет вожделения чиновников, прогуливающихся по улице Астафян, почетный член и украшение ереванского отделения общества «Кавказское эсперанто». Она любила утешать легковерных и не очень красивых женщин. На этот раз такой необходимости не оказалось: Мариамик не могла ни слушать, ни рассуждать, чувства ее были настолько обострены, что любое слово вызывало боль. Когда младшая сестра от отчаяния теряла голову, такие минуты были отвратительными и постыдными, но Анаит Георгиевна знала, что спокойное настроение Мариамик было как светлое утро, и она многое отдала бы за те минуты веры и вдохновения, которые бывали у младшей сестры.
Старшая сестра собиралась было проснуться, трезво посмотреть вокруг, ведь есть же способ все уладить - всего-то-навсего посадили Арсена. После того как уляжется горькое и шумное возбуждение Мариамик, весь этот переполох окажется очередной легкой истерикой, хорошо ей знакомой. Но положение было сложнее, чем она думала вначале: этим и объяснялось небывалое волнение Мариамик. Ее мужа арестовали вместе с бакинскими комиссарами. «Какая связь может быть у Арсена с комиссарами?» - Анаит Георгиевна не понимала. «Что творится на Кавказе, что здесь происходит?» - бессмысленно повторяла Мариамик. «Повсюду одно и то же... Мужчины спятили», - сказала Анаит Георгиевна, вспомнив прежние вечера в московской гимназии с галантными кавалерами, которые после каждого слова просили извинения с приторной вежливостью.
«Сейчас, я сейчас встану, оденусь», - сказала она. «Нет-нет, - Мариамик испугалась, - поедем скорее, сейчас же...» - и снова зарыдала. «Ладно. Скажи, куда надо ехать?» - спросила Анаит Георгиевна, пока еще не представляя следующего шага, смысла и сложности этого шага. «В Баку, немедленно», -Мариамик теребила ее руку. «Сейчас, когда и на улицу-то выйти опасно, ехать в Баку? - подумала старшая сестра. - Как мы поедем, что можно сделать, когда такое происходит?» Анаит Георгиевна не могла себе этого представить. Но присущим ей особым инстинктом понимала, что, даже. если не ехать тотчас же, необходимо предпринять попытку для того, чтобы вытащить Мариамик из этого омута. Надо действовать, даже не надеясь на удачу, вопреки логике. Если бы дело касалось только ее, она бы и пальцем не пошевельнула. Всего-то Арсен Бейбутян, тот самый, что день и ночь не выходил из бильярдной, как он может быть замешан в каком-нибудь серьезном деле, когда он дальше кончиков своих усов ничего не видел в мире... Бедная Мариамик... Ведь погибала-то сестра... Поезда шли теперь не каждый день, да и были ли они вообще?.. Но Мариамик было необходимо, чтобы они немедленно тронулись в путь, нужна попытка, хотя бы иллюзия поездки... На это Анаит Георгиевна пошла бы ради сестры - любой ценой. И они вместе вышли в город.
У Анаит Георгиевны знакомых было много - и все как на подбор. Бывший начальник городской тюрьмы Гедеванов посоветовал сестрам успокоиться, а потом сесть в поезд (когда таковой подвернется), и заверил, что хотя времена и настали смутные, тюремная мораль имеет слишком давние устои и так быстро людей не расстреливают... И он даже прищелкнул языком, мол, нет, не расстреляют.
Бывший чиновник «Мещанской управы», бывший житель села Чердахлу Вартанов, мучительно старавшийся выскочить из кожи простолюдина, избавиться от собственной физиономии, от всего, что получил от предков, относился с особым уважением к происхождению семейства Тарханянов. Коля Вартанов позвонил по разбитому телефону какому-то служащему вокзала, но сестры ничего, кроме улыбок, от него не получили. Бывший старший советник бывшего «Российского страхового общества» Исидор Ванцян предложил сестрам сопровождать их хоть пешим ходом, и, наконец, английский офицер Дональд Филе предоставил в их распоряжение автомобиль «форд». И сестры Тарханян, распустив на ветру волосы, вместе с англичанином Дональдом Филсом двинулись к Елизаветполю.
Старый «форд» самоуверенно тарахтел, привлекая внимание конных отрядов и попадавшихся местных жителей, пребывавших в страхе и растерянности. Сперва дашнакские солдаты провожали их печальными взглядами, потом сестры окунались в улыбающиеся и издевательские взгляды мусаватистов с тысячью вожделений, потом какие-то беглецы, вооруженные бродяги похотливо и недружелюбно смотрели на них, но всех отрезвлял английский флаг, который легкомысленно трепыхался на носу «форда».
Филе смотрел на виноградные лозы, выглядывающие из-за раскинутых по краям дороги мусульманских надгробий и христианских крестов, и вспоминал, как они кормили мулов изюмом. На железной дороге стояли сгоревшие и поломанные вагоны, по одной колее медленно двигался бронепоезд, на крыше которого солдаты в черкесках жарили шашлык. Филсу было приятно, что он находится в столь чуждой ему среде и полная опасностей его жизнь застрахована от единственной, самой большой опасности. У него была возможность видеть себя со стороны - он восторгался этим, чувствуя себя одновременно и героем кинематографа, и зрителем. А когда он узнал, что муж Мариамик арестован вместе с бакинскими комиссарами, в его голове возникли различные сопоставления, и интерес к происходящему обострился сверх всякой меры... Ныне Дональд Филе вез обезумевшую жену к любимому мужу, и ему было совершенно все равно, большевик ли тот или меньшевик, мусаватист или крестоносец. Кавказ был для него Кавказом - кратером диких страстей и острых запахов, и даже благовоспитанность миссис Ани, разыгрывающей европейку, была на вкус сродни кавказским блюдам.
Отчаяние Мариамик сменилось натянутой напряженностью, на другом конце которой брезжила надежда. Дональд Филе порой поглядывал искоса на выражение взволнованности, запечатлевшейся на ее лице, и ощущал всю смехотворность высоких чувств.
Мариамик не разрешала нигде устраивать привал, но возле Шемахи и автомобиль, и они сами попали в такую пыль, что Дональд Филе был вынужден прекратить этот бег взахлеб возле одноэтажного маленького дома, где впервые на Кавказе англичанин не увидел знакомой вывески «Hotel», вместо этого - множество папах и гостиница, выдыхавшая запахи шкур и чая.
Они умылись, выпили чаю, причем Мариамик ни кусочка не поднесла ко рту, спеша скорее в машину. А Анаит Георгиевна размышляла о том, почему они, две сестры, такие разные...
Баку вобрал в себя машину Филса без удивления и, помотав из стороны в сторону, в конце концов забросил ее куда-то к нефтяным вышкам, насосам, лодкам с почерневшими бортами, ломовикам с перепачканными нефтью копытами. До этого «форд» побывал около тюрьмы, в армянских кварталах, а теперь уперся носом в порт и крепко-накрепко встал.
В Баку Мариамик еще больше растерялась: в тюрьме они узнали, что арестованных отвезли в порт, а в порту сообщили, что вместе со многими другими беженцами их посадили на пароход и вывезли в Каспийское море. Анаит Георгиевне показалось, что на этом дело закончилось, как кончается все на свете, теперь Мариамик переживет высшую степень напряжения, оплачет свое горе и привыкнет к нему, утихнет... И она незаметно следила за лицом сестры. Напряженность Мариамик, накаленная до предела, дальше которого металл уже чернеет, стала обретать новые оттенки, и изумленная Анаит Георгиевна открыла для себя новый предел страданий. Мариамик смотрела в сторону моря и бормотала: «Аник-джан, что нам делать, что делать?» И, оскорбившись, Анаит Георгиевна мысленно отвернулась от Мариамик - требовать от нее еще что-нибудь было нагло и эгоистично, но потом в ней вдруг что-то зашевелилось: «Ну так что же! Ведь и это может быть вершиной для натуры, дарующей утешение и помощь, это тоже своего рода накал». И, не отводя взгляда от измученных глаз Мариамик, уже с сумасшедшинкой в глубине, она спросила:
- Поедем?
Мариамик кивнула головой, и сестры начали изыскивать средства. Дональд Филе нашел двух английских офицеров и, вероятно, для того, чтобы удивить их, рассказывал о сестрах и такой необыкновенной любви, но сам удивился еще больше, узнав о решении своих спутниц. Он помог собрать сведения о том, что пароход с беженцами и комиссарами берет направление на Астрахань. А служивший в порту айсор Эзов сказал: «Еще чего, в Астрахань! В Красноводск, к черту на кулички!»
С борта парохода «Вишневка» Мариамик ни разу не оглянулась на Филса, так и не вспомнив его лица - ни разу до конца жизни. Она замечала странные вещи: на палубе стояли фаэтоны, обыкновенные фаэтоны, без лошадей, - куда их везли, зачем?..
Утром рано, на рассвете, когда пароход приближался к Красноводску, Анаит Георгиевна вспомнила это «к черту на кулички» и сама подумала о «подмышках сатаны». Ранним утром Красноводск был суров и мрачен. Скупость его форм, казалось, шла от гладкой белизны местности и провинциального покоя, она грозила каждую минуту взорваться, но так и не взрывалась, потому что была окончательно сдержанной, одновременно и безразличной и манящей.
«Как уехать отсюда, с какой стороны, можно ли сесть снова на пароход или отсюда вообще не выбраться?» Это был первый страх, который посетил Анаит Георгиевну на рассвете, и что-то как будто оборвалось у нее внутри. Так всегда начиналась ее печаль...
С парохода они сошли сравнительно легко, их обеспеченный вид, исходящий от них аромат изнеженности создавали вокруг благоприятствующую атмосферу, которая увлекала и вела сестер по причудливой и пестрой тверди этой жизни. На их документы даже не смотрели: взгляды не спускались ниже губ и подбородка Анаит Георгиевны, а если и спускались, то лишь задерживались на ее белых длинных руках. Только какой-то небритый капитан-армянин из русской армии до боли сжал руку Анаит Георгиевны и, мельком взглянув на документы, спросил: «Куда едете?» - «В Ашхабад, к родителям», - сказала наугад Анаит Георгиевна. «Ох уж эти армяне беженцы...» - поморщился капитан, а сестры ступили на это ледяное поле под солнцем - Красноводск.
Вокруг арестантского дома бушевало беспорядочное и непонятное людское кольцо. Полномочия и возможности, должности и положения окончательно перепутались, все смешалось: полуграмотный солдат-анархист, ругаясь, приказывал мичману Каспийского флота, на котором еще ладно сидела его форма. Какие-то мелкие решения возникали прямо на место, судьбы на лету меняли свой ход... Дашнакский полковник с несколькими георгиевскими крестами на груди тщетно пытался командовать маленькой группой туркмен. Они только улыбались про себя, как будто не к ним относились слова полковника. Метранпаж типографии, где печатался «Вестник Закавказских железных дорог», установив перед собой пулемет, сидел на верблюде и грыз сушеную рыбу.
Среди людей, увешанных оружием с головы до ног, начальник караульного отряда казался почти голым. В своей черной блузе навыпуск он был похож на бедного студента, блуза плотно облегала его худой торс: вот, мол, я весь тут. И начальник караула Осик Осипов с таким видом играл шелковыми кистями своего пояса, как будто он случайно здесь оказался. Юный Осик изумлялся ясности своего рассудка, такому простому рисунку жизни и человеческой сумятице. Мир был прост, очень прост был мир, намерения и дела людей были ясны, чересчур ясны... И люди понятны: что бы они не предпринимали, все давно уже сделано в этом мире... Один высокого роста, другой - низкого, а чья в этом вина?.. А теперь вот чокнутый доктор из Елизаветполя, этот свихнувшийся Шпалов, пытался ослабить туго натянутые нити жизни и чуть не нарушил покой Осика.
- Мне известна технология бога. Я знаю, каким образом наказуется грех! - выкрикивал доктор Шпалов. - Психологи с тупой самоуверенностью определяют тот или иной душевный недуг, находят тысячу и одну причину, но им не хватает дара ясновидения, чтоб понять ту технологию, посредством которой наказуется грех. И до сих пор доктора не могут объяснить, почему на пути к самому невинному удовольствию стоит такое чудовищное препятствие, как сифилис. Я не могу излечивать от сифилиса вот уже пятьдесят лет. Ведь надо же богу как-нибудь осуществлять наказание - и пожалуйста: у него есть такое простое средство... Я знаю технологию карания - она проста, но ее надо познать... Врачи по-разному разъясняют, но найти верных средств не могут. Врачи умирают, так и не поняв одной вещи: грех всегда порождает грех. Это не формула вероучения и не призыв к принципам добра. Это простая технология... Лечить можно лишь одним способом - нравственным. Врачи безрезультатно пытаются изменить химизм греха... Как бы не так...
Все эти сумасбродства были бы забавны, если бы Шпалов не сказал:
- Я знаю и твой конец. Я знаю формулу твоей гибели. Хочешь, выведу формулу твоей смерти?
Осик не хотел упустить ничего из того, что относилось к нему, даже такую чушь, и, испытывая к старику брезгливое чувство, все же сказал:
- Пускай выводит.
И чокнутый доктор взял карандаш и на каком-то грязном клочке бумаги стал писать свою формулу, писал обычные числа и алгебраические знаки, и среди них то здесь, то там помещал слово «грех». И «грех» возводился в квадрат, множился на иксы и игреки... На бумаге росла и выстраивалась сложная алгебраическая задача. Старик так серьезно этим занимался, что Осик и трое солдат склонились над бумажкой. Решив задачу, старик получил какое-то число и к нему приписал слово «наказание».
- Вот здесь твой конец, - вытирая руки об одежду, сказал Шпалов и предложил немного изменить формулу, и в качестве первого шага - ни больше ни меньше как отпустить всех арестованных.
Старика отвели в сторонку и пришлепнули, но у Осика остался неприятный осадок. Он тряхнул рукавом рубашки, словно стирая эту формулу, похожую на паутину. А когда ему сказали, что одна красивая дама добивается встречи с ним, образ полоумного доктора тут же выветрился из его сознания.
Увидев Анаит Георгиевну, Осик в уме уже предугадал ее желания и предложения: она захочет выбраться из этой ямы и отдаст за это перстень, обручальное кольцо, серьги, наверное, и деньги... У Осика была учительница, похожая на нее, такие женщины принимали его за сопляка, и это вызывало в нем особое возбуждение.
Они остались одни в домике. Осик вежливо предложил Анаит Георгиевне сесть, следя за тем, как меняются очертания ее пышных бедер, с каким достоинством она откидывается и как они любят друг друга, эти ее боязливые, стоящие рядом ножки... «Ее тело, такое лживое и такое подлинное, такое фальшивое в разговоре и такое правдивое внутри, в раздумьях о кровном. И как проста его формула, сумасшедший доктор...» Осик окреп, тело его налилось силой, от своей силы и понятливости ему хотелось вопить, метаться, но он весь подтянулся и напрягся...
- Куда тебе нужно, мадам?.. - не давая ей раскрыть рта, спросил Осик.
Его «тыканье» застало ее врасплох: то, что она увидела за эти два дня, не обещало особой вежливости, но она ждала иного от этого юноши с тонким лицом и мягкой наружностью. И удивительным образом это сочетание породило совсем другое, то, чего прежде Анаит Георгиевна не испытывала: кровь ее закипела, оболочка внешней благопристойности спала с нее.
- Не для себя прошу...
Осик опять не дал ей окончить фразу:
- Для любовника?..
Анаит Георгиевна хотела вскочить с места и уйти, но все это отдалось в ней таким потрясением, что в глазах ее появилось что-то дикое и воинственное.
- Для мужа, господин... - проговорила Анаит Георгиевна и, чтоб как-то овладеть собой, положила на стол сверток с деньгами.
Осик взял сверток и подошел к Анаит Георгиевне, положил сверток прямо перед ней и слегка коснулся ее волос, отчего она оробела, - какими нелепыми показались ей и этот сверток, и их приезд, и вообще все: революция и гражданская война, анархисты, большевики, Красноводск, «форд», Мариамик, ее муж, все, что нарушило обычный ход жизни. Ей хотелось встать и уйти, только бы уйти, убежать отсюда...
- Фамилия? - спросил Осик.
И Анаит Георгиевна немного успокоилась.
- Бейбутян... Арсен...
- Не большевик ли?..
- Нет... - Анаит Георгиевна испугалась.
Осик улыбнулся, внимательно взглянул .в глаза Анаит Георгиевне.
- Нет ни большевиков, ни меньшевиков, есть только хорошие люди и плохие люди...
Куда девались все прелести Анаит Тарханян, куда пропал ее блеск, у нее осталось только робкое согласие.
Осик открыл ящик стола и пробежал глазами свои списки. Этой фамилии не было среди имен комиссаров, и вообще Бейбутяна не было в списках. Он, наверное, числился среди беженцев - той трухи, которая остается после отлива.
- Он комиссар, мадам... - сказал Осик. - А комиссаров не любят ни турки, ни англичане, ни мусаватисты, ни дашнаки, ни эсеры. Только ты их любишь, раз добралась до этих мест... - Неизвестно почему Осик опять посмотрел на ноги Анаит Георгиевны - то ли хотел определить, как она дошла этими маленькими ножками, то ли хотел перевести разговор в другое русло. - Откуда ты приехала?
- Из Еревана, - сказала Анаит Георгиевна, и внезапно ей захотелось рассказать, как ее любят в Ереване, сколько там у нее знакомых, а сам Ереван скроен по ней, как футляр по виолончели.
- Из Еревана? - Осик удивился. - Ты подумай... А ко мне никто не приезжает... Далеко, мадам, трудно... И не бабье это дело...
Это грубое слово «бабье», и этот гладкий, ухоженный юноша в черной блузе... Тут было неожиданное противоречие, порядок вещей был нарушен, а от этого - и ее роль и возможности... За несколько минут этой встречи время как будто само разрушило себя, минута восстала против минуты, мгновение - против мгновения...
- Значит, ты прошла такой путь, чтоб освободить мужа... Или у тебя другие намерения?..
Анаит Георгиевна узнала иное обличье страха. Она вспомнила влажность губ ереванского прокурора, целовавшего ей руки, она никогда не предполагала, что работники суда имеют такую власть и могут ввергнуть человека в такой кошмар.
- Может, ты ехала с партийным поручением? - продолжал Осик.
- Нет, - растерянно проговорила Анаит Георгиевна. - Какой из Арсена партиец... Он играет в бильярд...
- А может, ты здесь для спекуляции валютой? Неизвестно почему это еще сильнее подействовало на Анаит Георгиевну.
- Нет! - вскрикнула она, и этот крик был последним остатком ее смелости. - Это муж моей сестры!.. Ее муж... Они любят друг друга... Сестра любит его, понимаете?.. Она там, на улице...
- Врешь ты, баба... -лениво сказал Осик, и лицо его изменилось. Анаит удивилась - лицо начальника караула перестало быть гладким. - Рассказывай эти штучки старым девам в театральном буфете, пусть едят вместе с конфетами.
Анаит Георгиевна даже улыбнулась - театр, буфет... Это были вещи, далекие от Красноводска, и в устах Осика внушали надежду, что еще можно найти избавление...
- Ты же знаешь, баба, что мне надо...
Анаит Георгиевна уже давно это почувствовала, и сама была к этому готова, и даже в душе испытала облегчение, хоть под спокойным взглядом Осика она и выразила несогласие. А когда его жесты совпали с внутренней ее примиренностью, Анаит Георгиевна посмотрела на грязные стены комнаты, стебли соломы, свисающие с потолка, на единственный стол и земляной пол...
- Не тебя, мадам... - сказал Осик.
И неизвестно почему Анаит Георгиевну покоробило от этого «мадам».
- Твою сестренку... - спокойно сказал Осик. - Говоришь, она там?
Анаит Георгиевна вскочила с табурета и поспешила разрушить замысел, который зародился в этом странном месте, в этот странный час, в голове этого странного , человека... И она складывала слова, но желание и испуг, мольба и вопрос опережали ее речь. Ведь это невозможно, хотела она сказать, ведь сумасбродка, которая приезжает из Еревана в Красноводск ради Арсена Бейбутяна, не пойдет на такое... Но вместо этого она повторяла: «Она некрасива, она некрасива...»
Все произошло в маленьком глинобитном домике. Анаит Георгиевна ждала под откровенно издевательскими взглядами синеглазого солдата-туркмена, она смотрела на серую поверхность моря и не представляла, что на каком-то его берегу может быть город, освещенная улица, человеческая радость...
Мариамик выбежала из домика как загнанная лошадь, держа в руках бумажку о том, что Арсен Бейбутян подлежит освобождению, и она была подписана рукой Осика Осипова.
Во время расстрела комиссаров Осик стрелял из маленького револьвера, который носил под блузой, в кармане брюк.
Арсен Бейбутян узнал о похождениях сестер Тарханян и незамедлительно покинул Кавказ и бедняжку Мариамик. Он демонстрировал кавказские танцы в мелких ресторанах Парижа. До глубокой старости все его имущество умещалось в одном чемодане: шестнадцать кинжалов, три смены черкески, два бильярдных кия.
Начиная с 1924 года Осик Осипов служил в различных закавказских кооперативах.
В 1943 году в Ереване была раскрыта группа расхитителей государственного имущества и взяточников, главарем которой был Осик Осипов. Во время судебного разбирательства Осик думал, что у него есть еще много сил и желания жить, и потому боялся полагающегося по закону военного времени смертного приговора. Ему было трудно стоять на ногах. Два милиционера поддерживали его под руки, и Осик совершенно не стеснялся своего вида и того, что у него ноги подгибались на глазах у множества людей.
В ходе следствия вместе со многими делами всплыла и история расстрела комиссаров. Какая-то старая увядшая женщина вручила суду записку об освобождении Арсена Бейбутяна с подписью Осика. И когда Осик вспомнил Мариамик, в его памяти очень смутно промелькнул старый сумасшедший доктор и его исчерканная грязная бумажка. И только теперь он болезненно и мучительно хотел вспомнить, какие же цифры были написаны на том листке.

Дополнительная информация:

Источник: Агаси Айвазян. «Кавказское эсперанто». Повести, рассказы. Перевод с армянского. Издательство «Советский писатель», Москва, 1990г.

Предоставлено: Ирина Минасян
Отсканировано: Ирина Минасян
Распознавание: Ирина Минасян
Корректирование: Ирина Минасян, Анна Вртанесян

См. также:

Интервью Наталии Игруновой с Агаси Айвазяном.
«Дружба Народов» 2001г.

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice