Агаси Айвазян

НАША ПЕЧАЛЬ ВОКРУГ КЕЖО

Прямо сегодня, безо всякого на то повода во мне вдруг ожила почти забывшаяся давняя моя печаль о Кежо. Почти сорок лет спустя ко мне вернулось молчание Кежо, похожее на песню. Я напрягаюсь, чтобы отчетливее увидеть мягкую, благостную улыбку на лице Кежо, но она ускользает, оставив на моей совести свой расплывчатый крой... Словно время, которое, испарившись, выливается во мглу... Я до сих пор не пойму, в какой части вечности остался облик Кежо. Где-то, совсем отдельно от всех, не имея ни с чем и ни с кем дела, она утверждает какую-то вечную истину...
И потому, наверное, я не нахожу формы, такой конструкции словесной, чтобы, не обожествляя Кежо, однако и не впадая в банальщину, описать естественное поведение этой простой девушки и поведать людям о моей печали по поводу всего красивого в этом мире.
Из всего виденного мною эта история, пожалуй что, самая заземленная притча о боге: я впервые увидел, как на станке будней из повседневных мелочей житейских плетется ткань божьего радения.
...В те времена в школьных дневниках вечность отсчитывалась шестидневками, шестой день недели назывался «днем отдыха». На пятый день первой шестидневки марта 1935-го мы получили телеграмму - в далеком селе, затерянном среди, можно сказать, циклопических утесов и скал, скончалась моя тетушка. Следующий день был выходным, и в коридоре нашего коммунального полуподвала с каменным полом стояло оживление: патефон играл танго «Утомленное солнце», шипели примусы, и тут же в коридоре развешивалось белье - двора у нас не было. Мать моя расплакалась, сокрушенно хлопнула себя по коленям и отправилась хоронить сестру. Через несколько дней она вернулась и привезла с собой шестнадцатилетнюю дочку покойной сестры - Кежо. Глаза у Кежо были светло-синие, волосы рыжевато-красные, руки-ноги толстенькие и крепенькие, от нее исходило тепло, как от только что вынутой из печи сдобы.
Я, одиннадцатилетний, сестра семи лет, матери тридцать четыре, отцу сорок - вот наша семья, которая кое-как разместилась в подвальной комнатке с асфальтовым полом. Отец мой был чернорабочий и частенько латал этот самый асфальт в нашей комнате. Сироту Кежо поместили тут же. Для этого пришлось мою с сестрой постель поднять на единственный в комнате стол. По утрам, когда мы еще спали, мой отец, позавтракав на полу, на одной из своих асфальтовых латок, уходил на работу. Мать отправлялась на швейную фабрику имени Розы Люксембург, и мы оставались на попечении Кежо. В утренних сумерках Кежо тихонечко, стараясь не разбудить нас, хлопотала по хозяйству. В тесной комнате это было так трудно, ей частенько приходилось пролезать на корточках под столом, держа в руках вымытую посуду или же кастрюлю с кипятком. Мы вставали, вернее слезали со стола, она кормила нас завтраком, потом бежала занимать очередь за керосином, потом долго и усердно мыла руки перед тем, как пойти за хлебом (мы терпеть не могли, когда от хлеба пахло керосином), приносила хлеб и устало и довольно смотрела на меня, и всегда на лице ее была одна и та же ласковая улыбка. «Что ты все время улыбаешься?» - говорил я. Кежо пожимала плечами и продолжала улыбаться. «Не улыбайся», - говорил я. «Хорошо», - отвечала Кежо и крепко сжимала губы, но лицо ее все равно улыбалось. И меня начинало раздражать ее лицо.
Потом я уходил в школу и когда возвращался, видел, как Кежо мыла пол в коридоре, или же развешивала белье в кладовке, или же катала мою сестру на трехколесном велосипеде все в том же коридоре. И, как всегда, улыбалась. «Не улыбайся!» - орал я и швырял в нее портфель; она подбирала портфель, вытирала его передником и снова, сжав губы - смотри, мол, послушалась тебя, не улыбаюсь, - радостно смотрела на меня.
Однажды моя сестра вдруг сказала: «Мама, от Кежо пахнет...» Я поглядел на сестру и, сам не понимаю почему, со злорадством подтвердил: «Да, пахнет».
Мать подошла к Кежо.
«Ничего не пахнет»,-сказала она. Тогда и отец подошел к Кежо и тоже потянул носом - так, как он обычно принюхивался к обеду. После чего дал мне подзатыльник.
На следующий день Кежо пошла в баню и вернулась оттуда вся пунцовая. После этого она каждый день утром и вечером мылась в темной кладовке, стащив туда все наши тазы и банки. Кладовка была общая, здесь был свален весь ненужный хлам всех четырех семейств, электричества, конечно, не было, и Кежо в темноте натыкалась на какие-то вещи, что-то падало, с шумом брякалось об пол, трещало - все это очень скоро стало раздражать нас. «Не шуми», - говорили мы. «Хорошо»,- отвечала Кежо и не обижалась на нас. Она никогда не обижалась. Она совсем-совсем не обижалась. Нас стало раздражать и то, что она не обижается. Почему это она, интересно, не обижается? И однажды моя сестра снова сказала: «От Кежо пахнет». И не стала обедать. Я посмотрел на сестру и тоже отодвинул от себя тарелку: «Пахнет». Кежо стала душиться одеколоном. От хлеба запахло сиренью, и тут уже я по-настоящему пришел в ярость. «Пахнет! - заорал я. - Воняет!» В конце концов родители мои были вынуждены перевести Кежо в темную кладовку. По вечерам Кежо брала свою постель и отправлялась в холодную клеть. Мы с сестрой открывали дверь и в кромешной тьме, среди битых ведер и тазов искали свернувшуюся калачиком Кежо, она спала на сломанной железной кровати.
Когда в кладовке раздавался шум или что-то падало, это значило, что Кежо проснулась. А спала она так бесшумно, что до самого утра казалось - что в кладовке нет ни души. «Не боишься?» - спрашивал я. «Нет»,- мотала головой Кежо и смотрела на меня с улыбкой.
Чем больше она нас прощала, чем ласковей была и снисходительней, тем невыносимее она делалась для нас с сестрой. Она никогда не жаловалась на нас нашим родителям, ничего им не рассказывала о наших проделках. И наша уверенность в безнаказанности, эта наша абсолютная уверенность в ее порядочности вконец нас распустила.
Ребята нашего квартала собрали футбольную команду и играли с другими кварталами. В нашем квартале было много выходцев из Муша, Вана, Карса, и поэтому нас звали «командой беженцев». Я выступал только в роли наблюдателя. Играть меня не брали, но, чтобы не обижать, разрешали быть утешителем команды. Тренером же был сам центральный нападающий Гужан. Моя деятельность начиналась после игры - после каждого поражения я вдохновенно доказывал, что наши играли лучше, проиграли же по чистой случайности, просто нам не повезло. Этим чистым случайностям не было конца, и однажды, когда у меня просто язык не поворачивался сказать что-то в утешение своей команде, я нашел убедительный довод: «Вот если бы у нас был настоящий кожаный мяч... А то что же это, мешок, набитый тряпьем» - «Найди нам мяч, возьмем тебя в команду»,- усмехнулся Гужан. Соблазн был велик, и я задумался, как бы мне изловчиться и раздобыть этот самый кожаный мяч.
У нас с сестрой была свинка, пузатая гипсовая свинюшка, в которую взрослые опускали монеты. В один прекрасный день мы с Гужаном приспособили проволоку, извлекли из свинки все ее содержимое и купили в магазине «Динамо» замечательный кожаный мяч. В тот же вечер сестренка, взяв с комода копилку, чтобы дать ее отцу - он собирался опустить туда мелочь, - вдруг удивленно приложила копилку к уху, встряхнула и вытаращила глаза: «Не звенит!» Снова встряхнула - ни звука: свинка конечно же была пустая. Чтобы не выдавать себя, я тоже взял копилку и стал трясти ее возле уха. «Пустая»,-сказал я и с сомнением посмотрел в сторону Кежо. Родители мои переглянулись и тоже уставились на Кежо.
Сестренка моя разревелась. Нас вывели из комнаты, и родители долго говорили с Кежо. Я припал ухом к двери и слышал, как моя мать, а потом и отец печально выговаривали Кежо. Что именно они говорили, я не слышал, но когда Кежо, заплаканная, вышла в коридор, я успокоился: все уже было позади.
И хотя в этот день Кежо ходила как в воду опущенная и в нашем подземелье все словно вымерло, следующая шестидневка потекла своим чередом, так, как будто ничего и не было: Кежо с утра, подобно муравью, начинала сновать туда-сюда, занимала очереди, делала покупки, отводила сестру в школу, приводила ее и долго катала на велосипеде в нашем темном и узком коридоре. Потом мыла на ночь весь каменный пол нашего подземелья.
В начале каждой шестидневки в кинотеатрах менялись фильмы. Для меня и моей сестры поход в кино был самым большим праздником.
Как-то мать дала Кежо три самых дешевых билета и отправила нас с нею в кино.
Смешные приключения «Гонщика против воли» Монтибенкса забавляли нас в течение двух часов и только растравили наш аппетит. Мы с сестрой совсем разошлись и не желали идти домой. Был самый лучший вечерний час. Пестрые афиши и толпа перед кинотеатрами настраивали на определенный лад. «Еще хочу»,- захныкала моя сестра. «Посмотрим еще один фильм», - предложил я.
- Поздно, - сказала Кежо.- Дома волноваться будут.
- Да что тут такого, всего два часа... Скажем, что пешком шли, гуляли...- Я схватил Кежо за теплую большую ладонь и тянул ее назад.
- В кино хочу...- ныла сестренка.
Но Кежо тянула нас домой, а мы, упираясь, гримасничали и ворчали.
- Да ведь денег у нас нет...- шепотом призналась Кежо.- Завтра еще придем.
Делать было нечего. Я примирился с печальной мыслью, что сегодня нам кино больше не будет, но все равно из вредности продолжал бурчать и протестовать.
Так, препираясь, потихоньку приближались мы к нашему дому. Вдруг я заметил, что кто-то вплотную следует за нами. На улице было людно, вполне можно было предположить, что это обычный прохожий.
Но потом я заметил, что Кежо забеспокоилась и ускорила шаг. Когда же человеческий поток поредел, стало очевидно, что человек преследует именно нас. Он о чем-то спросил Кежо, и Кежо вздрогнула, словно ее стегнули хлыстом. Я обернулся, посмотрел. Человек, в полосатой кепочке, щуплый, с тоненькими усиками, поспешно перевел умильный взгляд с Кежо на меня. Я посмотрел на Кежо, чтобы понять, чего хочет этот «полосатый» и какое все это имеет к нам отношение.
Кежо ускорила шаг. Полосатый тоже заторопился, он еще что-то сказал и, не получив ответа, подошел еще ближе. Встретившись со мной взглядом, он снова расплылся в улыбке, словно сто лет был нашим родственником, - трудно было не улыбнуться ему в ответ. После этого он совсем осмелел и, с улыбкой поглядывая на меня, о чем-то спрашивал Кежо, все спрашивал и спрашивал...
Он возникал то с одной стороны, то с другой, отставал, снова нагонял нас, семенил рядом, подвижный и юркий, как челнок, он вертелся между нами, словно сплетая нас всех в одну кружевную вязь.
- Оставьте нас, - грубо сказала Кежо; мне даже неловко стало: я еще не видел ее такою, жестокою и чужой, прямо какой-то другой человек.
Полосатый было опешил и остался стоять на месте как вкопанный. Мы прошли вперед, и я подумал, что полосатый обиделся на грубость Кежо, но тут он снова объявился рядом с нами, как выскочившая из воды пробка. Он молча шел рядом с нами, дружелюбно поглядывая на меня, потом сказал неожиданно:
- «Сумурун» смотрели? Какой фильм!.. Сегодня последний день идет...
Я посмотрел на Кежо. Она крепко сжала мою руку в своей мозолистой, твердой ладони и ускорила шаги, чуть не бегом пошла.
Полосатый по моему взгляду понял, что мне очень хочется посмотреть этот самый «Сумурун», и стал рассказывать его сюжет.
Я опять посмотрел на Кежо и потянул ее за руку, чтобы она не шла так быстро, ведь такая удача, у нас самих денег нет, а этот полосатый, похоже, собирается купить нам билеты... Чего еще надо?..
- Пошли, Кежо... - прошептал я. - Он купит билеты...
Кежо больно сжала мне руку, и я, обиженный, вырвался от нее с криком: «Тебе билеты даром дают, а ты!..»
- Если ты не хочешь идти, я один пойду...-заупрямился я и посмотрел на полосатого - тот закивал головой.
Мы с сестрой повисли с двух сторон на Кежо и заныли: «Хотим в кино...»
- Нельзя... Денег нет...- побледнев, зашептала Кежо.
- Так ведь этот покупает билеты...- удивился я и почувствовал, что жилы у меня на шее напряглись - так громко я это крикнул. Как это она не понимает таких простых вещей, что это с ней? Обычное упрямство, она всегда была такая.
- Не понимаю, какая разница, кто купит билеты?! - взвился я.
- Вот именно... какая разница...- Рядом с нами снова возник полосатый и, запыхавшись, протянул нам билеты. - Вот... три билета... я уже видел...
Кежо и не думала их брать.
Я испугался, что полосатый унесет их обратно, и выхватил у него эти самые билеты. Он улыбнулся мне:
молодец, дескать, так и надо, и вдруг как сквозь землю провалился. Исчез.
- Три билета, - сказал я Кежо.- Пошли. Кежо в нерешительности оглянулась.
- Не понимаю... Чего ты боишься...-Я потянул ее за руку. - Идем, опоздаем.
И мы с сестрой нетерпеливо и плаксиво затеребили Кежо, подталкивая се к кинотеатру.
В зале я вдруг заприметил полосатого, он по-свойски подмигнул мне и растворился в толпе.
Рядом с нами одно место было свободное. Когда свет в зале погас и все наше внимание приковалось к экрану, я, словно во сне, заметил, что кто-то занял это место. Только в конце фильма я разглядел, что это был все тот же полосатый.
По дороге домой он нам купил мороженое, и мы узнали, что его зовут Рач Гоганян.
Кежо не говорила ни слова и свое мороженое отдала
моей сестре.
На следующий день, возвращаясь из школы, я увидел возле наших дверей полосатую кепку Гоганяна, он о чем-то спросил прохожего, потом, нагнувшись, заглянул в наш подвал.
Из соседнего подвального окна, словно из преисподней, высунулась голова маляра Никифора. Гоганян заговорил с Никифором. И тут к ним подошел я.
- Ты здесь... - оживился Гоганян. - Ну как ты? Вы что, тут живете? Я кивнул. Гоганян сунул себе в рот шоколадную конфету, еще одну протянул мне.
- Ну как тебе вчера «Сумурун», понравился? Я показал ему большой палец.
- Ага... - Он полез в карман и вытащил какое-то фото: - Тебе.
Посмотрел я, а это из «Сумуруна» кадр. Гоганян наклонился и зашептал мне на ухо:
- Пойдешь домой, скажи, пусть Кежо выйдет... Поговорить надо.
Что ж тут такого, подумал я, мне и самому приходится иногда так вызывать друзей, непонятно только, зачем он говорит шепотом.
Кежо в комнате не было, а дверь в кладовку была изнутри заперта.
- Кежо,- позвал я, - ты здесь?
- Скажи, меня нет дома...- тут же послышался встревоженный голос Кежо, и я понял, что Кежо спряталась от полосатого. - Скажи, нет дома... Прошу тебя, родненький...
Я заколебался, потом сказал «ладно» и выбежал на улицу.
Гоганян ждал меня, спрятавшись за уличным фонарем.
- Нет дома...- еще издали выпалил я. - Скажи мне, я передам что надо.
Гоганян усмехнулся, пожал мне руку, как взрослому, и ушел.
На следующий день Кежо в коридоре катала на велосипеде мою сестренку, а я, забравшись в клеть, рылся в инструментах маляра Никифора. Вдруг в окне показалась голова Гоганяна. Гоганян очень низко присел, чтобы заглянуть в наше окно, находящееся почти вровень с землей; одной рукой он придерживал шапку, и, потому что находился в неудобной позе, улыбка его казалась вымученной.
- Рот фронт, - приветствовал он меня, но потом почему-то удивился: - А, это ты?
И я понял, что он принял меня вначале за Кежо, в полутьме-то не разберешь.
Я вышел в коридор:
- Кежо, опять этот...
- Скажи, что нет меня...- всполошилась Кежо. Но тут на лестнице, ведущей в наш подвал, появился сам Гоганян. Кежо, увидев его, метнулась в кладовку. Гоганян пожал плечами, вышел на улицу и двинулся к окошечку кладовки. Кежо перешла в комнату. Гоганян снова показался на лестнице, снова пожал плечами, дескать, что за странная девушка... Еще раз пожал плечами, повернулся и ушел. Я ничего не понимал.
- Кежо,- сказал я, - вы что, в кошки-мышки играете? Человек тебе что-то хочет сказать, что тут такого... Скажет и уйдет... Что ты от него бегаешь?
В следующий раз, когда появился Гоганян, наше семейство все было в сборе. Я стоял в коридоре и смотрел то на маячившего на улице Гоганяна, то на сидевшую рядом с моими родителями Кежо и строил разные гримасы, чтобы привлечь внимание Кежо. Кежо все поняла, но продолжала разговаривать с моими родителями, которые ничего пока не замечали, Гоганян же по-прежнему бегал от окна к окну и не знал, что родители дома. Кежо покачала головой, потом стала растерянно озираться и, не найдя другого выхода, встала из-за стола и вышла в коридор.
Она вернулась очень быстро, чем-то расстроенная. Я выскочил на улицу. Гоганян удалялся.
Я решил, что все кончилось: Гоганян сказал, что ему надо было сказать, Кежо выслушала его, и дело с концом.
Я уже забыл про этот случай, и, когда время от времени встречал на улице Гоганяна, он уже не обращал на меня никакого внимания. Однажды, правда, я увидел, как Кежо вышла из дома и вдали за электрическим фонарем мелькнула полосатая кепка. Но мои детские заботы были наполнены шумом, голосами и светом, передо мною был весь мир - большой и многообразный, и я не предполагал, что случайный один миг, ерундовый какой-то отрезок времени может породить события, запомнившиеся мне на всю жизнь. И я не знал еще, что неосознанная шутка детства - тоже серьезная часть жизни, быть может, такая же значительная, как смерть. И что даже смерть, эта фантастическая смерть, которая не должна была приближаться к моему детству, подвластна незначительному случаю, секунде, что она ее равный родной товарищ.
В один из самых счастливых дней моего детства, состоявшего, как я уже сказал, из наших подвальных шестидневок, кажется, это был уже 1936 год, у нас в доме возник переполох. Моя мать била себя по коленям, отец сердился, вдвоем они все подступались к Кежо, о чем-то ее выспрашивали, а Кежо плакала. Потом моя мать заперлась с Кежо и долго с нею говорила. Результатом всего этого было то, что Кежо собрала свои пожитки, уложила их в старый чемодан и покинула наш дом. В доме сразу стало скучно. Мы не знали, кого теребить и на ком срывать зло. Из нашего дома ушло само терпение. Мать частенько отлучалась, навещала, как выяснилось, Кежо, а потом рассказывала нам, что Кежо чувствует себя хорошо и живет в общежитии трамвайного парка, работает кондуктором. Но наша улица высунула мне язык, довела меня до слез, сказала, что Кежо была беременна и мои родители просто-напросто выставили ее.
Я не поверил улице, потому что однажды мы встретились с Кежо в трамвае. Она была закутана в платок поверх пальто, вертела в руках рулончик с трамвайными билетами и смотрела на меня с сестрой с прежней любовью, а моя мать миролюбиво поучала ее, как вести себя в общежитии.
Потом мы еще раз увидели Кежо. Она пришла к нам домой и подарила мне целый рулон билетов.
А однажды у нас в доме изготовили большой венок, в середине поместили улыбающееся фото Кежо, и я узнал, что Кежо умерла во время родов. Отец с матерью пошли хоронить ее, гроб должны были вынести из больницы, наша комната была слишком мала, в ней не было места ни для гроба, ни для людей, впрочем, какие там еще люди, они так редко бывали у нас, разве что наша улица. А у Кежо, кроме нас, никого ведь не было.
И вот я думаю, что недаром время от времени бог посылает на землю таких вот Кежо,- ясные и улыбчивые, прощающие и терпеливые, на зло добром отвечающие, нетребовательные и беззащитные, они приходят на землю, чтобы выявить живущее в нас зло, проверить нас, найти виноватого...

Дополнительная информация:

Источник: Агаси Айвазян. «Кавказское эсперанто». Повести, рассказы. Перевод с армянского. Издательство «Советский писатель», Москва, 1990г. Предоставлено: Ирина Минасян Отсканировано: Ирина Минасян Распознавание: Ирина Минасян Корректирование: Ирина Минасян, Анна Вртанесян

См. также:

Интервью Наталии Игруновой с Агаси Айвазяном. «Дружба Народов» 2001г.