ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English
Агаси Айвазян

НАША ПЕЧАЛЬ ВОКРУГ КЕЖО

Прямо сегодня, безо всякого на то повода во мне вдруг ожила почти забывшаяся давняя моя печаль о Кежо. Почти сорок лет спустя ко мне вернулось молчание Кежо, похожее на песню. Я напрягаюсь, чтобы отчетливее увидеть мягкую, благостную улыбку на лице Кежо, но она ускользает, оставив на моей совести свой расплывчатый крой... Словно время, которое, испарившись, выливается во мглу... Я до сих пор не пойму, в какой части вечности остался облик Кежо. Где-то, совсем отдельно от всех, не имея ни с чем и ни с кем дела, она утверждает какую-то вечную истину...
И потому, наверное, я не нахожу формы, такой конструкции словесной, чтобы, не обожествляя Кежо, однако и не впадая в банальщину, описать естественное поведение этой простой девушки и поведать людям о моей печали по поводу всего красивого в этом мире.
Из всего виденного мною эта история, пожалуй что, самая заземленная притча о боге: я впервые увидел, как на станке будней из повседневных мелочей житейских плетется ткань божьего радения.
...В те времена в школьных дневниках вечность отсчитывалась шестидневками, шестой день недели назывался «днем отдыха». На пятый день первой шестидневки марта 1935-го мы получили телеграмму - в далеком селе, затерянном среди, можно сказать, циклопических утесов и скал, скончалась моя тетушка. Следующий день был выходным, и в коридоре нашего коммунального полуподвала с каменным полом стояло оживление: патефон играл танго «Утомленное солнце», шипели примусы, и тут же в коридоре развешивалось белье - двора у нас не было. Мать моя расплакалась, сокрушенно хлопнула себя по коленям и отправилась хоронить сестру. Через несколько дней она вернулась и привезла с собой шестнадцатилетнюю дочку покойной сестры - Кежо. Глаза у Кежо были светло-синие, волосы рыжевато-красные, руки-ноги толстенькие и крепенькие, от нее исходило тепло, как от только что вынутой из печи сдобы.
Я, одиннадцатилетний, сестра семи лет, матери тридцать четыре, отцу сорок - вот наша семья, которая кое-как разместилась в подвальной комнатке с асфальтовым полом. Отец мой был чернорабочий и частенько латал этот самый асфальт в нашей комнате. Сироту Кежо поместили тут же. Для этого пришлось мою с сестрой постель поднять на единственный в комнате стол. По утрам, когда мы еще спали, мой отец, позавтракав на полу, на одной из своих асфальтовых латок, уходил на работу. Мать отправлялась на швейную фабрику имени Розы Люксембург, и мы оставались на попечении Кежо. В утренних сумерках Кежо тихонечко, стараясь не разбудить нас, хлопотала по хозяйству. В тесной комнате это было так трудно, ей частенько приходилось пролезать на корточках под столом, держа в руках вымытую посуду или же кастрюлю с кипятком. Мы вставали, вернее слезали со стола, она кормила нас завтраком, потом бежала занимать очередь за керосином, потом долго и усердно мыла руки перед тем, как пойти за хлебом (мы терпеть не могли, когда от хлеба пахло керосином), приносила хлеб и устало и довольно смотрела на меня, и всегда на лице ее была одна и та же ласковая улыбка. «Что ты все время улыбаешься?» - говорил я. Кежо пожимала плечами и продолжала улыбаться. «Не улыбайся», - говорил я. «Хорошо», - отвечала Кежо и крепко сжимала губы, но лицо ее все равно улыбалось. И меня начинало раздражать ее лицо.
Потом я уходил в школу и когда возвращался, видел, как Кежо мыла пол в коридоре, или же развешивала белье в кладовке, или же катала мою сестру на трехколесном велосипеде все в том же коридоре. И, как всегда, улыбалась. «Не улыбайся!» - орал я и швырял в нее портфель; она подбирала портфель, вытирала его передником и снова, сжав губы - смотри, мол, послушалась тебя, не улыбаюсь, - радостно смотрела на меня.
Однажды моя сестра вдруг сказала: «Мама, от Кежо пахнет...» Я поглядел на сестру и, сам не понимаю почему, со злорадством подтвердил: «Да, пахнет».
Мать подошла к Кежо.
«Ничего не пахнет»,-сказала она. Тогда и отец подошел к Кежо и тоже потянул носом - так, как он обычно принюхивался к обеду. После чего дал мне подзатыльник.
На следующий день Кежо пошла в баню и вернулась оттуда вся пунцовая. После этого она каждый день утром и вечером мылась в темной кладовке, стащив туда все наши тазы и банки. Кладовка была общая, здесь был свален весь ненужный хлам всех четырех семейств, электричества, конечно, не было, и Кежо в темноте натыкалась на какие-то вещи, что-то падало, с шумом брякалось об пол, трещало - все это очень скоро стало раздражать нас. «Не шуми», - говорили мы. «Хорошо»,- отвечала Кежо и не обижалась на нас. Она никогда не обижалась. Она совсем-совсем не обижалась. Нас стало раздражать и то, что она не обижается. Почему это она, интересно, не обижается? И однажды моя сестра снова сказала: «От Кежо пахнет». И не стала обедать. Я посмотрел на сестру и тоже отодвинул от себя тарелку: «Пахнет». Кежо стала душиться одеколоном. От хлеба запахло сиренью, и тут уже я по-настоящему пришел в ярость. «Пахнет! - заорал я. - Воняет!» В конце концов родители мои были вынуждены перевести Кежо в темную кладовку. По вечерам Кежо брала свою постель и отправлялась в холодную клеть. Мы с сестрой открывали дверь и в кромешной тьме, среди битых ведер и тазов искали свернувшуюся калачиком Кежо, она спала на сломанной железной кровати.
Когда в кладовке раздавался шум или что-то падало, это значило, что Кежо проснулась. А спала она так бесшумно, что до самого утра казалось - что в кладовке нет ни души. «Не боишься?» - спрашивал я. «Нет»,- мотала головой Кежо и смотрела на меня с улыбкой.
Чем больше она нас прощала, чем ласковей была и снисходительней, тем невыносимее она делалась для нас с сестрой. Она никогда не жаловалась на нас нашим родителям, ничего им не рассказывала о наших проделках. И наша уверенность в безнаказанности, эта наша абсолютная уверенность в ее порядочности вконец нас распустила.
Ребята нашего квартала собрали футбольную команду и играли с другими кварталами. В нашем квартале было много выходцев из Муша, Вана, Карса, и поэтому нас звали «командой беженцев». Я выступал только в роли наблюдателя. Играть меня не брали, но, чтобы не обижать, разрешали быть утешителем команды. Тренером же был сам центральный нападающий Гужан. Моя деятельность начиналась после игры - после каждого поражения я вдохновенно доказывал, что наши играли лучше, проиграли же по чистой случайности, просто нам не повезло. Этим чистым случайностям не было конца, и однажды, когда у меня просто язык не поворачивался сказать что-то в утешение своей команде, я нашел убедительный довод: «Вот если бы у нас был настоящий кожаный мяч... А то что же это, мешок, набитый тряпьем» - «Найди нам мяч, возьмем тебя в команду»,- усмехнулся Гужан. Соблазн был велик, и я задумался, как бы мне изловчиться и раздобыть этот самый кожаный мяч.
У нас с сестрой была свинка, пузатая гипсовая свинюшка, в которую взрослые опускали монеты. В один прекрасный день мы с Гужаном приспособили проволоку, извлекли из свинки все ее содержимое и купили в магазине «Динамо» замечательный кожаный мяч. В тот же вечер сестренка, взяв с комода копилку, чтобы дать ее отцу - он собирался опустить туда мелочь, - вдруг удивленно приложила копилку к уху, встряхнула и вытаращила глаза: «Не звенит!» Снова встряхнула - ни звука: свинка конечно же была пустая. Чтобы не выдавать себя, я тоже взял копилку и стал трясти ее возле уха. «Пустая»,-сказал я и с сомнением посмотрел в сторону Кежо. Родители мои переглянулись и тоже уставились на Кежо.
Сестренка моя разревелась. Нас вывели из комнаты, и родители долго говорили с Кежо. Я припал ухом к двери и слышал, как моя мать, а потом и отец печально выговаривали Кежо. Что именно они говорили, я не слышал, но когда Кежо, заплаканная, вышла в коридор, я успокоился: все уже было позади.
И хотя в этот день Кежо ходила как в воду опущенная и в нашем подземелье все словно вымерло, следующая шестидневка потекла своим чередом, так, как будто ничего и не было: Кежо с утра, подобно муравью, начинала сновать туда-сюда, занимала очереди, делала покупки, отводила сестру в школу, приводила ее и долго катала на велосипеде в нашем темном и узком коридоре. Потом мыла на ночь весь каменный пол нашего подземелья.
В начале каждой шестидневки в кинотеатрах менялись фильмы. Для меня и моей сестры поход в кино был самым большим праздником.
Как-то мать дала Кежо три самых дешевых билета и отправила нас с нею в кино.
Смешные приключения «Гонщика против воли» Монтибенкса забавляли нас в течение двух часов и только растравили наш аппетит. Мы с сестрой совсем разошлись и не желали идти домой. Был самый лучший вечерний час. Пестрые афиши и толпа перед кинотеатрами настраивали на определенный лад. «Еще хочу»,- захныкала моя сестра. «Посмотрим еще один фильм», - предложил я.
- Поздно, - сказала Кежо.- Дома волноваться будут.
- Да что тут такого, всего два часа... Скажем, что пешком шли, гуляли...- Я схватил Кежо за теплую большую ладонь и тянул ее назад.
- В кино хочу...- ныла сестренка.
Но Кежо тянула нас домой, а мы, упираясь, гримасничали и ворчали.
- Да ведь денег у нас нет...- шепотом призналась Кежо.- Завтра еще придем.
Делать было нечего. Я примирился с печальной мыслью, что сегодня нам кино больше не будет, но все равно из вредности продолжал бурчать и протестовать.
Так, препираясь, потихоньку приближались мы к нашему дому. Вдруг я заметил, что кто-то вплотную следует за нами. На улице было людно, вполне можно было предположить, что это обычный прохожий.
Но потом я заметил, что Кежо забеспокоилась и ускорила шаг. Когда же человеческий поток поредел, стало очевидно, что человек преследует именно нас. Он о чем-то спросил Кежо, и Кежо вздрогнула, словно ее стегнули хлыстом. Я обернулся, посмотрел. Человек, в полосатой кепочке, щуплый, с тоненькими усиками, поспешно перевел умильный взгляд с Кежо на меня. Я посмотрел на Кежо, чтобы понять, чего хочет этот «полосатый» и какое все это имеет к нам отношение.
Кежо ускорила шаг. Полосатый тоже заторопился, он еще что-то сказал и, не получив ответа, подошел еще ближе. Встретившись со мной взглядом, он снова расплылся в улыбке, словно сто лет был нашим родственником, - трудно было не улыбнуться ему в ответ. После этого он совсем осмелел и, с улыбкой поглядывая на меня, о чем-то спрашивал Кежо, все спрашивал и спрашивал...
Он возникал то с одной стороны, то с другой, отставал, снова нагонял нас, семенил рядом, подвижный и юркий, как челнок, он вертелся между нами, словно сплетая нас всех в одну кружевную вязь.
- Оставьте нас, - грубо сказала Кежо; мне даже неловко стало: я еще не видел ее такою, жестокою и чужой, прямо какой-то другой человек.
Полосатый было опешил и остался стоять на месте как вкопанный. Мы прошли вперед, и я подумал, что полосатый обиделся на грубость Кежо, но тут он снова объявился рядом с нами, как выскочившая из воды пробка. Он молча шел рядом с нами, дружелюбно поглядывая на меня, потом сказал неожиданно:
- «Сумурун» смотрели? Какой фильм!.. Сегодня последний день идет...
Я посмотрел на Кежо. Она крепко сжала мою руку в своей мозолистой, твердой ладони и ускорила шаги, чуть не бегом пошла.
Полосатый по моему взгляду понял, что мне очень хочется посмотреть этот самый «Сумурун», и стал рассказывать его сюжет.
Я опять посмотрел на Кежо и потянул ее за руку, чтобы она не шла так быстро, ведь такая удача, у нас самих денег нет, а этот полосатый, похоже, собирается купить нам билеты... Чего еще надо?..
- Пошли, Кежо... - прошептал я. - Он купит билеты...
Кежо больно сжала мне руку, и я, обиженный, вырвался от нее с криком: «Тебе билеты даром дают, а ты!..»
- Если ты не хочешь идти, я один пойду...-заупрямился я и посмотрел на полосатого - тот закивал головой.
Мы с сестрой повисли с двух сторон на Кежо и заныли: «Хотим в кино...»
- Нельзя... Денег нет...- побледнев, зашептала Кежо.
- Так ведь этот покупает билеты...- удивился я и почувствовал, что жилы у меня на шее напряглись - так громко я это крикнул. Как это она не понимает таких простых вещей, что это с ней? Обычное упрямство, она всегда была такая.
- Не понимаю, какая разница, кто купит билеты?! - взвился я.
- Вот именно... какая разница...- Рядом с нами снова возник полосатый и, запыхавшись, протянул нам билеты. - Вот... три билета... я уже видел...
Кежо и не думала их брать.
Я испугался, что полосатый унесет их обратно, и выхватил у него эти самые билеты. Он улыбнулся мне:
молодец, дескать, так и надо, и вдруг как сквозь землю провалился. Исчез.
- Три билета, - сказал я Кежо.- Пошли. Кежо в нерешительности оглянулась.
- Не понимаю... Чего ты боишься...-Я потянул ее за руку. - Идем, опоздаем.
И мы с сестрой нетерпеливо и плаксиво затеребили Кежо, подталкивая се к кинотеатру.
В зале я вдруг заприметил полосатого, он по-свойски подмигнул мне и растворился в толпе.
Рядом с нами одно место было свободное. Когда свет в зале погас и все наше внимание приковалось к экрану, я, словно во сне, заметил, что кто-то занял это место. Только в конце фильма я разглядел, что это был все тот же полосатый.
По дороге домой он нам купил мороженое, и мы узнали, что его зовут Рач Гоганян.
Кежо не говорила ни слова и свое мороженое отдала
моей сестре.
На следующий день, возвращаясь из школы, я увидел возле наших дверей полосатую кепку Гоганяна, он о чем-то спросил прохожего, потом, нагнувшись, заглянул в наш подвал.
Из соседнего подвального окна, словно из преисподней, высунулась голова маляра Никифора. Гоганян заговорил с Никифором. И тут к ним подошел я.
- Ты здесь... - оживился Гоганян. - Ну как ты? Вы что, тут живете? Я кивнул. Гоганян сунул себе в рот шоколадную конфету, еще одну протянул мне.
- Ну как тебе вчера «Сумурун», понравился? Я показал ему большой палец.
- Ага... - Он полез в карман и вытащил какое-то фото: - Тебе.
Посмотрел я, а это из «Сумуруна» кадр. Гоганян наклонился и зашептал мне на ухо:
- Пойдешь домой, скажи, пусть Кежо выйдет... Поговорить надо.
Что ж тут такого, подумал я, мне и самому приходится иногда так вызывать друзей, непонятно только, зачем он говорит шепотом.
Кежо в комнате не было, а дверь в кладовку была изнутри заперта.
- Кежо,- позвал я, - ты здесь?
- Скажи, меня нет дома...- тут же послышался встревоженный голос Кежо, и я понял, что Кежо спряталась от полосатого. - Скажи, нет дома... Прошу тебя, родненький...
Я заколебался, потом сказал «ладно» и выбежал на улицу.
Гоганян ждал меня, спрятавшись за уличным фонарем.
- Нет дома...- еще издали выпалил я. - Скажи мне, я передам что надо.
Гоганян усмехнулся, пожал мне руку, как взрослому, и ушел.
На следующий день Кежо в коридоре катала на велосипеде мою сестренку, а я, забравшись в клеть, рылся в инструментах маляра Никифора. Вдруг в окне показалась голова Гоганяна. Гоганян очень низко присел, чтобы заглянуть в наше окно, находящееся почти вровень с землей; одной рукой он придерживал шапку, и, потому что находился в неудобной позе, улыбка его казалась вымученной.
- Рот фронт, - приветствовал он меня, но потом почему-то удивился: - А, это ты?
И я понял, что он принял меня вначале за Кежо, в полутьме-то не разберешь.
Я вышел в коридор:
- Кежо, опять этот...
- Скажи, что нет меня...- всполошилась Кежо. Но тут на лестнице, ведущей в наш подвал, появился сам Гоганян. Кежо, увидев его, метнулась в кладовку. Гоганян пожал плечами, вышел на улицу и двинулся к окошечку кладовки. Кежо перешла в комнату. Гоганян снова показался на лестнице, снова пожал плечами, дескать, что за странная девушка... Еще раз пожал плечами, повернулся и ушел. Я ничего не понимал.
- Кежо,- сказал я, - вы что, в кошки-мышки играете? Человек тебе что-то хочет сказать, что тут такого... Скажет и уйдет... Что ты от него бегаешь?
В следующий раз, когда появился Гоганян, наше семейство все было в сборе. Я стоял в коридоре и смотрел то на маячившего на улице Гоганяна, то на сидевшую рядом с моими родителями Кежо и строил разные гримасы, чтобы привлечь внимание Кежо. Кежо все поняла, но продолжала разговаривать с моими родителями, которые ничего пока не замечали, Гоганян же по-прежнему бегал от окна к окну и не знал, что родители дома. Кежо покачала головой, потом стала растерянно озираться и, не найдя другого выхода, встала из-за стола и вышла в коридор.
Она вернулась очень быстро, чем-то расстроенная. Я выскочил на улицу. Гоганян удалялся.
Я решил, что все кончилось: Гоганян сказал, что ему надо было сказать, Кежо выслушала его, и дело с концом.
Я уже забыл про этот случай, и, когда время от времени встречал на улице Гоганяна, он уже не обращал на меня никакого внимания. Однажды, правда, я увидел, как Кежо вышла из дома и вдали за электрическим фонарем мелькнула полосатая кепка. Но мои детские заботы были наполнены шумом, голосами и светом, передо мною был весь мир - большой и многообразный, и я не предполагал, что случайный один миг, ерундовый какой-то отрезок времени может породить события, запомнившиеся мне на всю жизнь. И я не знал еще, что неосознанная шутка детства - тоже серьезная часть жизни, быть может, такая же значительная, как смерть. И что даже смерть, эта фантастическая смерть, которая не должна была приближаться к моему детству, подвластна незначительному случаю, секунде, что она ее равный родной товарищ.
В один из самых счастливых дней моего детства, состоявшего, как я уже сказал, из наших подвальных шестидневок, кажется, это был уже 1936 год, у нас в доме возник переполох. Моя мать била себя по коленям, отец сердился, вдвоем они все подступались к Кежо, о чем-то ее выспрашивали, а Кежо плакала. Потом моя мать заперлась с Кежо и долго с нею говорила. Результатом всего этого было то, что Кежо собрала свои пожитки, уложила их в старый чемодан и покинула наш дом. В доме сразу стало скучно. Мы не знали, кого теребить и на ком срывать зло. Из нашего дома ушло само терпение. Мать частенько отлучалась, навещала, как выяснилось, Кежо, а потом рассказывала нам, что Кежо чувствует себя хорошо и живет в общежитии трамвайного парка, работает кондуктором. Но наша улица высунула мне язык, довела меня до слез, сказала, что Кежо была беременна и мои родители просто-напросто выставили ее.
Я не поверил улице, потому что однажды мы встретились с Кежо в трамвае. Она была закутана в платок поверх пальто, вертела в руках рулончик с трамвайными билетами и смотрела на меня с сестрой с прежней любовью, а моя мать миролюбиво поучала ее, как вести себя в общежитии.
Потом мы еще раз увидели Кежо. Она пришла к нам домой и подарила мне целый рулон билетов.
А однажды у нас в доме изготовили большой венок, в середине поместили улыбающееся фото Кежо, и я узнал, что Кежо умерла во время родов. Отец с матерью пошли хоронить ее, гроб должны были вынести из больницы, наша комната была слишком мала, в ней не было места ни для гроба, ни для людей, впрочем, какие там еще люди, они так редко бывали у нас, разве что наша улица. А у Кежо, кроме нас, никого ведь не было.
И вот я думаю, что недаром время от времени бог посылает на землю таких вот Кежо,- ясные и улыбчивые, прощающие и терпеливые, на зло добром отвечающие, нетребовательные и беззащитные, они приходят на землю, чтобы выявить живущее в нас зло, проверить нас, найти виноватого...

Дополнительная информация:

Источник: Агаси Айвазян. «Кавказское эсперанто». Повести, рассказы. Перевод с армянского. Издательство «Советский писатель», Москва, 1990г.

Предоставлено: Ирина Минасян
Отсканировано: Ирина Минасян
Распознавание: Ирина Минасян
Корректирование: Ирина Минасян, Анна Вртанесян

См. также:

Интервью Наталии Игруновой с Агаси Айвазяном.
«Дружба Народов» 2001г.

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice