ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Агаси Айвазян

ПРИКЛЮЧЕНИЯ СЕНЬОРА МАРТИРОСА
(повесть)

О путешествии Мартироса из
Армении в европейские страны,
о его встрече с Колумбом рассказывают,
армянские летописи.

-1-

Мартирос медленно вышагивал кругом монастыря. Вначале он вел счет кругам, потом это занятие показалось ему бессмысленным, и Мартирос стал просто ждать, когда из-за монастыря покажется знакомый, тысячу раз виденный пейзаж. Он знал: на западе пшатовое дерево стоит, на севере огромный камень нелепо так кверху торчит, дальше идет кусочек сухой, вымершей пустыни, на юге притаилась застенчиво неприметная тропка-тихоня. Сейчас все эти картины пребывали в некоем круговороте, и Мартирос уже не различал ни севера, ни юга. Все это забылось, отошло куда-то, сделалось ненужным. Существовал лишь замкнутый круг, заколдованное кольцо вокруг монастыря, и сам он был частицей этого круга, нерасторжимой, неделимой, заключенной в него навеки.
Ерзнка был его родиной, Киракосов монастырь и пустыня - его домом, его связью с землей, с добром, с богом. Он изучил все звенья этой цепи, передумал обо всем, что было зримо, доступно глазу. Он знал назубок все настроения этой сухой пустыни, знал все травы, что росли под ногами, знал каждый сучок, каждую былинку на этой земле, знал все старые и новые могилы на ней, все от начала до конца было знакомо ему до боли, до слез. Мартирос знал, как дышит здешняя земля, как она улыбается. Здешние краски и здешние запахи он ощущал так же, как запах собственной старой, обтрепавшейся рясы.
Мартирос не раз побеждал в себе дьявола, усмирял желания и успокаивался, но порой, а вернее было бы сказать весной, когда красок и их оттенков так много, что они теснят друг друга и задыхаются сами, когда даже сухая невзрачная колючка и та хороша и блестит как золото, озаряет мир, щедрая по своей сути, в такую пору мир вырывался из этого монастырского кольца, ширился, тянулся и будоражил Мартироса, и он снова и снова впадал в смятенное, неспокойное состояние, и монастырское кольцо душило его. И из этого кольца одна только лазейка была - тропинка. Мартирос вышагивал кругом монастыря, и друг друга сменяли: одинокий пшат, торчащий ввысь утес, лесок, тропинка... Они чередовались, следовали друг за другом, словно самостоятельные, независимые картины, которые были его судьбой, его долею, ниспосланной ему господом богом...
Мартиросу после одной картины сразу же не терпелось увидеть другую, затем следующую. Постепенно шаги его убыстрились, и он сам но заметил, как стал бежать кругом монастыря. Он бежал, чтобы не думать обо всем том, что вечно звало, манило его, звало, улыбалось, дразнило: новые земли, города, люди, красивые женщины, да мало ли. И кто сказал, что господь не во всем этом, почему это он, господь, только здесь должен быть, в пустыне Киракоса? Господь велик, господь - единение всего, ну да, так он более всеобъемлющ и вездесущ, все правильно. Мартирос обрадовался своим мыслям, конечно же его желания не против господа, напротив, они утверждают господа. Мартирос вроде бы нашел оправдание своим, казалось бы, предательским мыслям. Впрочем, в каких-то дальних уголках своего существа он улыбался про себя, потому что знал, что есть еще одно желание, немного озорное, очень земное, смутное и сладостное, и объяснять это желание господом было бы неправильно и даже кощунственно. Но думать об этом не надо было, не надо было. И чтобы не запутаться во всем этом, Мартирос снова припустился бежать. Он краем глаза, не глядя даже, отмечал про себя скалу, пустыню, одинокий пшат, тропинку.
Мартирос вспотел, он слышал свое тяжелое, прерывистое дыхание. И тут откуда-то издали донесся голос Гагика:
- Мартирос...
Юноша Гагик стоял совсем рядом и удивленно смотрел на него.
- Я давно уже тебя по имени окликаю, брат Мартирос...
Мартирос хотел было сказать что-нибудь обычное, объяснить свое состояние Гагику доступным тому, понятным образом. Его мысль была ловка и находчива, и он сам знал об этом. Вот и сейчас у него в уме возникло три-четыре ответа, из которых он мог выбрать любой, но его вдруг охватило какое-то обостренное чувство спасения и погибели одновременно. И он сказал нетерпеливо:
- Уйти я должен, вот что... И тут же рухнули и исчезли все преграды. Обрадовался Мартирос, что-то похожее на смех стало распирать его, сотрясать все тело.
- Куда? - изумился Гагик.
- Широкие реки есть на свете, зеленые поля на свете есть, разные страны есть на земле, моря есть синие-синие и небо другого образа и подобия... Людей есть великое множество. И земля необъятна...
- А чем же тебе плохи наши поля, наше небо?.. И потом, бог, он ведь здесь, - сказал Гагик и показал куда-то вниз.
- Не могу больше... Терпения моего не осталось. Другие земли есть...- со страстью сказал Мартирос, но посмотрел на Гагика, и что-то привычное примешалось к его настроению. И Мартирос расслабился и готов был уже уступить, утихомириться, но как раз этого-то он и не хотел. И его мысль мигом подсказала нужный ответ: - Я хочу... хочу... Хочу посетить могилу святого Иакова, что в Испании...- сказал и диву дался, удивился сам себе Мартирос - как это ему в голову пришло сказать такое? Впрочем, воображение его частенько приходило ему на помощь в тяжелых положениях. Ему всегда удавалось оправдать себя в своих собственных глазах, да и перед другими он умел обелить себя, дав делу неожиданный поворот, неожиданное толкование.
Гагик смутился:
- Что скажут братья?
Мартирос и на это бы мог дать вразумительный и спокойный ответ, но он очень устал, и его прорвало:
- Нет мочи моей!.. Я умру, если останусь, брат Гагик!.. - Потом, увидев печальные, тысячу лет знакомые, родные глаза Гагика, мягко сказал: - Гагик-джан, я должен пойти... - И снова Мартирос с половины фразы перестроился: -...посмотреть на могилу святого Иакова...
Это был удивительный сплав правды и лжи. Подчас этот переход правды в ложь и наоборот происходил сам собою в процессе разговора, непроизвольно, независимо от самого Мартироса. Так что Мартирос знал, что его вины в этом как бы и нет.
Гагик молчал и не знал, что сказать.
Мартирос поглядел-поглядел в Гагиковы глаза, в которых метались нерешительность и беспомощность, поглядел-поглядел и сказал:
- Слышишь, умру, если не уйду... Хочешь, чтобы я умер?
Гагик помотал головой. Мартирос вдруг открыл для себя, что все в мире свободно, все легко и все можно. И он почувствовал, что если сейчас, вот прямо сию секунду он не решится и не уйдет, то никогда больше ничего уже в его жизни не произойдет. И он заторопился:
- Скажешь, Мартирос пошел на могилу святого Иакова. Все образуется, все ладно будет, милый. Не кручинься.
И так прямо, налегке, ничего с собою не взяв, боясь даже в монастырь зайти, обнял удивленного Гагика, расцеловал его и пошел к тропинке.
Он сделал всего лишь несколько шагов. И вдруг что-то забурлило в его теле, сдвинулось, части тела утратили способность действовать слаженно, вместе, они заспешили, каждая в отдельности заспешила-заспешила, и вот уже впереди самого Мартироса бежали его ноги, его руки, живот, уши, глаза... Так вот и бежал по тропинке Мартирос. Ему ни о чем не думалось. Настроение было самое возвышенное, и тело переживало новое, незнакомое дотоле свободное состояние.
Пока солнце не село, Мартирос шел на юг. Определенной, ясной цели у него не было: просто эта дорога была наиболее удобная, а ответвляющиеся от нее и теряющиеся в камнях глухие, невыразительные дорожки не внушали доверия, Мартирос их избегал. Слишком большая неразбериха царила в то время на дорогах.
В стране хозяйничали турки и татары, Тамерлановы ошметки и осевшие здесь византийцы. Все дороги были в их руках. И потому дорога Мартиросу казалась чужой, не своей. Местность, напротив, казалась знакомой, а если и незнакомой, то, во всяком случае, очень напоминала, была продолжением ему знакомых мест. Ни одна живая душа ему пока еще не встретилась. Он не чувствовал усталости, ноги у него были крепкие и с удовольствием ступали по земле. Не чувствовал он пока еще и голода, и о завтрашнем дне не думал, и даже о ночи не задумывался. Им двигали его радостное состояние и радужные мечты.
Мартирос открывал для себя новые дороги, новые поля и скалы, новые растения. Он жил этим новым окружением и свободой собственных чувств. Он шел и не думал, куда идет. Он знал, что идет в мир. Этот мир в центре всего мироздания, истинная жизнь там, мудрость, красота - вообще все на свете там. До этого он был словно на пороге какого-то жилья, а вот сейчас он впервые переступает порог этого жилья. И он ужаснулся при мысли о том, что мог так и состариться и умереть в Киракосовом монастыре, и ничего б не изменилось, и только одной могилой больше бы стало на замшелом кладбище. И надпись бы новая возникла: «Мартирос из Ерзнка, рождения 1464 года...»
Только в полдень Мартирос подумал, что он не просто шагает, а куда-то идет.
Это самое «куда-то» ухнуло в него и вызвало легкий испуг. Столько дорог, столько троп, каждая куда-то ведет, как ему дальше-то идти? И ночь впереди предстоит.
Но любая, даже самая опасная и непривлекательная дорога таит в конце новые земли, незнакомые моря” и города, великое множество самых диковинных зверей.
К примеру, эта дорога: в конце ее - страна французов, Париж... Эта дорога наверняка оборачивается Римом. А вот эта, третья, приводит вас к морю... В конце той дороги дерево с плодами сказочными и замечательными... А вот еще дорога, в конце ее стоит, вас дожидается распрекрасная дама с небесно-голубыми очами и черными ресницами, белокожая, с деликатными движениями и нежной поступью.
И вдруг Мартиросу захотелось подпрыгнуть высоко-высоко. С языка его стали срываться какие-то неармянские слова, впрочем, эти слова не имели отношения к какому бы то ни было языку, но были звучны и слетали с языка легко и празднично. Мартирос подумал, что это, наверное, язык его предков, что это его естественный, первородный, самый первый, праязык. Кто знает, кровь скольких племен наметана в его, Мартироса, крови. Но только сейчас, в минуту его внутреннего раскрепощения, хлынул наружу, выплеснулся из него этот свободный, непринужденный язык, такой естественный и такой варварский. Мартирос не стыдился самого себя, хоть и чувствовал, что, конечно, для человека постороннего эти восклицания на никаком языке и эта пляска святого отца, облаченного в длиннополую рясу, монаха, чьи мысли и чувства вообще-то организованы и устроены самым обычным образом и вполне приемлемы, - что все это по крайней мере удивительно. Стоило ему так подумать, как вдруг на соседней тропинке Мартирос увидел крестьянина, который оторопело глядел на него. Он еще с минуту смотрел на Мартироса, потом решительно повернулся и побежал без оглядки. Догнать его было невозможно. Он был худой, с тонкими ногами, и облачко легкой пыли, завихряясь, летело вместе с ним.
- Погоди!.. - бежал за ним Мартирос.- Погоди! То, что ты видел, неправда, слышишь, тебе показалось, погоди, остановись!
Но человек исчез за поворотом, Мартирос еще немножечко пробежал по инерции, потом замедлил шаг, сел посреди дороги перевести дух.
«За блаженного принял, - подумал Мартирос,- надо же, когда он меня увидел. Когда я наедине с собой был. Когда я совершенно один, сам с собой говорил и был как наизнанку вывернутый. - Мартирос улыбнулся. - Значит, люди наедине с собой немножко сумасшедшие. А так, при других, они сдерживают себя, прячутся за личину. То, что мы видим, это все театр, условные отношения, для отвода глаз; и кто это, спрашивается, установил, что разумное и приемлемое - это, а не наша абсолютная искренность, не голос крови».
Мартирос представил на секунду отца Ованеса, произносящего непонятные звучные монологи, прыгающего и скачущего, представил и расхохотался. Поистине нелепость... Но почему существует это желание и откуда оно берется? Он, Мартирос, и в монастыре часто закрывался в своей келье, и прыгал так до изнеможения, выкрикивая причудливые, никому не понятные слова. Мартирос знал в совершенстве и армянский язык, и латынь, но вдруг на него накатывало, и обоих этих языков становилось мало, недостаточно для того, чтобы выразить души состояние. Да и вообще, что такое язык, такая малость. Когда весь мир, вселенная вся - твои.
Но тут Мартирос холодно осадил себя и улыбнулся своим детским рассуждениям.
Надвигались сумерки.
Мартирос был один в этой части мира. Кругом пустота, тишь, ничего живого. Впрочем, что значит «ничего живого»? А небо над головой, а земля под ногами, а воздух, а растения, по земле между растениями снуют насекомые. В небе птицы летают, в воздухе разные крошечные твари носятся, жуки всякие, букашки летающие... И опять же в недрах земли есть какая-то жизнь, недоступная, неведомая человеку. Но отчего же тогда человек умолкает и грустит при виде надвигающихся сумерек... Земля живет своей полной, полнокровной жизнью, и сумерки - одно из состояний, одна из ипостасей, часть сущности нашей живой...
На Мартиросе была его далеко не новая ряса, на груди маленький крест с полустертым Христом, в кармане, откуда ни возьмись, золотая монета и четки с несколькими полудрагоценными бусинками...
На краю обрыва росла приземистая дикая слива с красными плодами. Мартирос набрал горсть этих мелких слив и снова пошел по дороге, бросая в рот по слив и ловко выплевывая косточки.
Надо идти, пока совсем не стемнеет, и если Мартирос никакого жилья по пути не встретит, он просто сядет или ляжет где-нибудь на земле, устроится поудобнее, дождется рассвета. Мыслей у Мартироса много, созданные в воображении картины ярки, Мартирос не заметит, как наступит утро...
Мало-помалу дороги начали теряться, пропадать в ночи. Сначала исчезли и без того еле различимые маленькие тропинки, потом перестали виднеться тропки побольше, а уже после дошел черед и до той самой Мартиросовой дороги... Ну да, это уже была его, Мартироса, Дорога, его собственная. Он грустно улыбнулся... Как же... В Армении сейчас над каждым клочком земли сразу несколько хозяев имеется. Единой власти нет. Захватчики дерутся между собой, каждый старается урвать кусок побольше. Все страсти схлестнулись. На севере страны осели несколько более или менее сильных византийцев... Есть села, захваченные татарами. В одной части Армении хозяйничают ак-коюнлийцы, в другой - кара-коюнлийцы... Враг спокойно расхаживал по стране, делил-перекраивал ее как хотел. Всякий властвовать хотел, и всякий властвовал - кто над семьей соседа, кто над целым селением - у кого на что сил хватало. О спокойной жизни и речи не могло быть. Надо было бороться за каждый миг жизни.
Это была первая ночь Мартироса вне монастыря..
Но на свете есть и утро...
И Мартирос оглянулся кругом. Ночная прохлада коснулась его лица, легкие наполнились воздухом, Мартиросу стало немножко холодно. Черная земля была красива. Мартирос на секунду забыл обо всем... Он лежал на земле, один на один с природой. Он чувствовал рядом с собой бархатную зелень и благоухание трав... Он протянул руку, сорвал какой-то длинный колючий стебель и стал жевать его; это растение любили есть детишки в его селе. Мартирос ел и впервые за много времени чувствовал вкус. Новый вкус. Высшее наслаждение. Удивительное наслаждение. Впрочем, Мартирос почувствовал, что он получает удовольствие не от самого сладкого стебля, а от времени. Он подумал: «Мне дано время. Я вкушаю его, я ласкаю его, я его осязаю. Я беру время посредством всего. Самое сладостное и самое ощутимое - это время. И если кто-нибудь дошел до того, что хочет убить время, значит, он сам труп. В монастыре время убивают... И еще время в самом человеке, бедный Гагик... бедный Абраам...»
Мартирос улыбнулся, но, испугавшись своей улыбки, тут же пробормотал:
- Господи помилуй...
Мартирос поднялся с земли, огляделся. Перед ним было несколько совсем одинаковых, очень похожих друг на друга троп. Мартирос подумал-прикинул и пошел, как ему показалось, на юг.
Как Мартирос ни старался держаться одной дороги и не сбиваться с пути, ничего не получалось. Дорога то в ущелье спускалась, то разветвлялась на множество тропинок, а то вдруг упиралась в скалу, и каждый раз надо было заново выбирать дорогу, которая бы продолжила ту, самую первую дорогу.
Через два часа Мартирос почувствовал, что находится в совершенно новой местности. Монастырь и все, что было с ним связано, и в особенности то, как Мартирос чувствовал себя там, его тамошний образ мыслей - все это казалось давным-давно прожитой жизнью, давно забытым состоянием. А настоящее, реальность, его окружающая, не соответствовали легкости его воображения. Пейзажи в Армении противоречивые, резкие и нежные одновременно, друг друга отрицающие и друг друга дополняющие. Такой именно он и знал Армению, но изменились мера его восприятия и степень получаемого удовольствия. Все сейчас упрочнялось и делалось значительным. И, несмотря на то что воображение ему ранее сулило иные картины, Мартирос не разочаровывался, напротив, мысль его с ловкостью необычайной создавала новые мосты, и все становилось чрезвычайно интересно.
Солнце было уже высоко над головой, когда Мартирос приметил вдали движущуюся точку. Не подумав о том, опасность это или же счастливая встреча, он поспешил к видневшемуся вдали человеку. И хотя Мартирос шел довольно быстро, он никак не мог приблизиться к тому. Тогда Мартирос побежал. Но и это не помогло: расстояние между ними не сокращалось. Мартирос стал звать:
- Эгей!.. Эгей!.. Эй, человек божий... Эй, братец!..
Как человек скрылся с глаз, Мартирос даже не заметил. Но вдруг его не стало видно. Мартирос остановился и посмотрел кругом. Отсюда даже та дорога, по которой шел Мартирос, казалась другой. И он уже не знал, где наводится. Надо было выбирать новую дорогу и снова пускаться в путь. И в нем вдруг заговорило его вторая «я» или что-то другое, конечно, что-то другое, которому он не мог дать название и которое называл своим вторым «я». Это было что-то совершенно непонятное и только его. Это было некое лицо, существо, которое вдруг объявлялось в нем, словно сплетенное из его собственных нервов. Улыбчивое, вкрадчивое, бессловесное, оно как-то успокаивало, утихомиривало Мартироса, а потом вдруг каким-то неуловимым, непостижимым движением смешивало, ставило все вверх тормашками и заставляло Мартироса напряженно ждать чего-то и молча растворяться в самом себе. У этого существа была удивительная улыбка - упрямая, несколько нагловатая, пожалуй, даже бессовестная, но и мудрая и добрая, несущая покой, и изменчивая, изменчивая, изменчивая, не имеющая конца и начала. Если бы кто-то рассказал ему о подобном, Мартирос не поверил бы, но это странное существо, это второе «я» жило в нем столько, сколько Мартирос помнил себя. Особенно часто это второе «я» возникало перед сном и по утрам, оно успокаивало и создавало в Мартиросе необычное состояние.
Мартирос долго не мог решить, по какой дороге ему пойти, потом махнул рукой и пошел без дороги, как ноги повели.
И вдруг слева, из глубокой балки, показались сначала голова лошади, а потом и вся лошадь и всадник на ной. Времени, чтобы приглядеться друг к другу, не было.
- Святой отец, - обратился пожилой всадник к молодому Мартиросу,- что вы делаете в этих глухих краях?
Что всадник был армянином - это обстоятельство очень удивило Мартироса, он думал, что давно уже находится за пределами Армении.
Крестьянин, в свою очередь, удивился тому, что видит под этим открытым небом священника и тот совсем один, и одному богу известно, а может быть, вовсе и не богу, а черту, куда он идет. Мартирос сказал ему, что направляется в ближайший монастырь, но крестьянин знал, что поблизости никакого монастыря и в помине не было.
Крестьянин дал Мартиросу кусок хлеба, спешился, посадил его на лошадь, сам взял в руки узду и пошел вперед по тропинке.
«Бога больше нет»,- думал он, но покорно шел впереди лошади, а через некоторое время уже и не шел, а бежал. Мартирос на все это смотрел как бы издали, и все казалось ему сейчас смешным - и сам он в своей черной рясе на лошади, и бегущий впереди пожилой тощий крестьянин. Смех распирал Мартироса, но он сдерживал себя. Крестьянин довел Мартироса до некоей черты, за которой, по его словам, для армянина уже не было дороги, так что будет лучше, сказал он, если святой отец вернется назад.
Мартирос перекрестил его, пробормотал наспех слова молитвы. Крестьянин улыбался, вроде бы насмехаясь над молитвой, и в то же время ему нравилось, что за него молятся, и он вбирал в себя слова Мартироса, как пищу, как невидимую, незримую броню, которая, придет время, защитит его.
И они расстались. Крестьянин пошел вверх, в гору, а Мартирос стал спускаться. Крестьянин на лошадь больше не сел, лошадь была усталая, вся в мыле.
Дорога опять сошла было на нет, как вдруг справа показался настоящий просторный большак. Мартирос недолго думая свернул вправо и твердо ступил на новую дорогу. Она, правда, круто меняла направление, взятое Мартиросом, но зато была настоящей, полноценной дорогой, - Мартирос улыбнулся про себя: так или иначе ему нужна была дорога, проторенная другими, уже оправдавшая себя, почтенная дорога, которой можно было довериться.
И снова был полдень.
По дороге, по самой середке, навстречу Мартиросу шел человек. Мартирос хотел спрятаться, но было поздно. Человек был уже совсем близко. И что-то лихое вдруг заговорило в Мартиросе, какое-то упрямство, которое было сильнее страха и сильнее любой логики.
Мартирос почувствовал, что с тем человеком тоже произошло нечто похожее. Они приблизились друг к другу. Все в незнакомце располагало, весь облик его, начиная с непривычной для здешних мест одежды и кончая его манерой держаться. Двигался он с каким-то ровным, ненавязчивым достоинством. Мартирос понял, что перед ним чужестранец. Чужестранец же по крайней мере понял, что Мартирос священник.
- Мое почтение, - сказал чужестранец на итальянском языке.
- Здравствуй, - ответил Мартирос на латыни. Внешность чужестранца внушала Мартиросу приятное чувство. Черная бархатная кофта, черные же, в обтяжку, панталоны, черный плащ и черная, без полей шляпа, на груди металлическая цепь, башмаки от пыли белым-белы.
Некоторое время они молча разглядывали друг друга. В лице чужестранца была давнишняя усталость, лицо Мартироса выражало любопытство. И в то же время было что-то общее в выражении лиц обоих.
Мартирос улыбнулся незнакомцу.
Тот немного помедлил с ответной улыбкой, вызвав в Мартиросе неприятное желание и жалкую необходимость взять назад, отобрать свою улыбку. Но потом две улыбки сошлись, и Мартирос спросил:
- Откуда идешь?
- Из Венеции, - уже на латыни ответил чужестранец и, в свою очередь, спросил: -А ты откуда?
- Из Армении, - просто, даже обыденно, нисколько себе не удивляясь, ответил Мартирос и снова спросил: - Куда идешь?
- В Армению. А ты?
«В большой мир»,- хотел было ответить Мартирос, но что-то остановило его. Что-то, что можно было бы назвать чувством композиции речи или чувством диалога, и он сказал:
- В Венецию.
- Долгий, трудный путь, - сказал венецианец, оглядываясь на дорогу. - На каждом шагу засады, так и ждешь беды, дурные предчувствия не покидают ни на минуту... Иди только по этой большой дороге, не сворачивай никуда... Это единственная дорога, связывающая твою страну с Персией.
- Да... хорошо, - сказал Мартирос и в ту же секунду увидел узенькую, еле различимую тропиночку, которая ответвлялась от большой дороги и терялась среди трав и кустов.
И в Мартиросе встрепенулось чувство, сладостное, почти такое же, как знакомая, ставшая родной уже боль от застарелой раны. А может, это было что-то живое, какое-нибудь, скажем, животное, сидящее в нем, какой-нибудь зверек? О, еще сколько раз будет оживать в Мартиросе это непонятное и удивительное - но что же все-таки, что? Волнение? Непонятное желание? Чувство прошлого? Обезумевший кусок материи? Вспышка крови? Малое движение, определяющее грандиозность мироздания? Взгляд Мартироса больше не отрывался от этой тропки. Интересно, что же это за дорога и куда она ведет?..
- Да-да... хорошо...- повторил он, но, когда они пошли каждый своей дорогой и Мартирос дошел до этой тропки, он остановился, воровато оглянулся, увидел, что венецианец не смотрит в его сторону, и потешно так, по-детски, словно провел венецианца, быстро свернул на эту тропинку...
Вскоре тропинку полностью закрыли кустарники и высокая трава. И Мартирос шел уже без всякой дороги. Он шел, в нем было одно только удивительное желание - идти, идти именно здесь, идти, идти, толкать, рассекать этот теплый воздух, идти, если даже сама дорога против тебя. Идти против себя, быть может, на собственную погибель, но идти, идти не останавливаясь, идти наперекор дорого, наперекор усталым, исцарапанным ногам, наперекор всему идти. Необъяснимая сила несла Мартироса и сотрясала его тщедушное тело, необъяснимая, неодолимая и крепкая, как этот сухой колючий кустарник, и как этот кустарник, как он - необходимая в жизни, иначе почему бы Мартирос шел именно этой дорогой, иначе зачем бы рос этот колючий кустарник?
Из-под ног выпрыгивали кузнечики, какие-то фантастически большие, с мощными разноцветными крыльями... И Мартиросу сделалось легко и легкой показалась жизнь, все в ней было для тебя, все за тебя, все такое нужное, необходимое, - и жить, оказывается, было просто и естественно, и кому какое дело, что ты ешь, во что одет и как выглядишь, все живут как могут, и ты среди них... И Мартирос вскричал, не выдержав: «Молодец, жизнь!»
Неожиданно равнина кончилась, разверзлась земля, впереди открылось ущелье, по ту сторону ущелья множество гор друг на дружку наползали.
Среди этих гор - словно с неба упала или словно из-под земли выросла, а может, вдруг здешний воздух и ароматы, здешние голоса и оттенки, обретя плоть, реализовались в...- впереди обозначилась армянская деревня, вся такая ухоженная, вся такая правильная, не деревня, а образец деревни. Типичный образец армянской деревни: с хворостяными изгородями, каменными домами, с обязательной чистой и скромной речушкой, с церковью, с отарой, рассыпавшейся по склону горы, с курящимися дымками... Как же так? Мартирос столько шагал-вышагивал, казалось, давно уже осталась позади Армения... и потом, не удивительно разве - при таком бездорожье, в такие смутные времена на свете сохранилась армянская деревня и стояла себе как ни в чем не бывало? И трудно было уже представить, что где-то существует иная земля и есть другие города и деревни...
Мартирос разглядел среди камней узенькую тропку, ведущую в деревню, и стал спускаться по ней. Мирно курились дымки, откуда-то доносился звук доола и смешивался с этими маленькими кучерявыми дымками.
В селе Мартиросу попались два мальчугана и проводили его к дому, где звучал доол. Этот дом находился в центре деревни, танцевальная мелодия была словно сердцем ее, ее дыханием...
Шла свадьба... Ничего более неожиданного для Мартироса не могло быть. Словно эта деревня и эти люди были придуманы для одного мига. Словно все это происходит за пределами мира, живет само по себе, первозданное-первозданное. И радость всех переполняет, жених с невестой сидят рядышком - два ребенка, два огонька на золотом фоне, смотрят во все глаза на Мартироса. И старец, с белой бородой, в белых одеждах, подносит Мартиросу полный рог вина. Пустой желудок Мартироса согрелся, словно его жаром окатило, и голова закружилась, и все стало сплошным золотым свечением.
И Мартирос еще острее почувствовал невозможность, немыслимость этой деревушки. Откуда она тут взялась, что это? Кругом темно, кругом мрак, кругом ложь и насилие. Все лгут друг другу, убивают, темные страсти обуревают людей, человек боится себе подобного, человек забыл бога и не любит больше ближнего.
Сейчас господствует глупость, иначе не мог объяснить себе Мартирос сегодняшнее положение: только глупость порождает ложь, зло, насилие и алчность, и ведь все во вред себе делает... потому что богатство, приобретенное таким способом, улетучивается быстро, такая власть обязательно свергается, и сегодняшняя дружба оборачивается предательством и изменой...
И только большая любовь имеет смысл и по-настоящему полезна, потому что любовь-это естество... любовь - это жизнь, любовь - это правда.
Люди оглядываются кругом, дороги не имеют конца и начала, исходной точки и конечного прибежища, есть только безумная, безнравственная и бессмысленная толчея. И эта деревня есть основа, точка отсчета, от которой должны ответвляться дороги, уходить, петлять по всему миру, теряться, блуждать - потом они снова сойдутся в этой точке. Эта деревня - начало. Начало возникает просто, посредством союза двух людей. Один человек любит другого, а дальше сами собой возникают следующие связи - человек любит своего ребенка, своего отца, свою мать, своего соседа, дальнего родственника, другую нацию, весь мир... Этот первый союз двух людей наивен, гениален и велик... Эти два человека - основа материи, они - истина, они - мудрость, они - все. Если нарушится этот самый простой, самый первый союз - на свете нигде не останется любви.
“Господь оставил на армянской земле эту первозданную деревню, от которой вновь должна продолжиться жизнь, и раз так - справедливость и разум возьмут верх непременно...» - размышлял Мартирос.
По дороге стали показываться редкие деревья, и природа вроде бы стала пышнее, но сама дорога была непривлекательна, внушала страх и вселяла тревогу...
Оставленная позади деревушка стала предметом размышлений Мартироса, как евангелие и жизнь Христа. И только закинутый за спину хурджин напоминал о материальности деревни...
Мартирос то и дело поворачивал голову и вдыхал славные запахи, идущие из хурджина, которые значили для него больше, чем сама еда, в нем заключенная.

-2-

В эти смутные времена, когда человек не мог даже самого себя защитить, когда всяческая сила внушала уважение, от Киликии до Босфора, от Средиземного моря до большой Армении действовала шайка Юнуса. Как неугомонный светлячок, возникала она то там, то тут. Впрочем, как можно сравнивать с невинным жучком этот восточный дикий отряд, который никому не подчинялся, не признавал ни государства, ни царя и среди этой мировой неразберихи вдруг как ястреб хищно налетал на беззащитные села и деревни и забирал самых красивых девушек для продажи во все гаремы Востока. И персы, и арабы, и татары, и турки, и прочие кочующие племена старались не задеть, не обидеть Юнуса. Всем им Юнус был нужен, девушки, которых он поставлял, становились украшением их гаремов. Их было шестеро, молодчиков Юнуса, но в них текла смешанная кровь двенадцати народностей. Они передвигались вольно и быстро, на коня садились приплясывая, пищу ели, заходясь от восторга, они так поджигали дома, так бросали горящую паклю, как только художник бросает мазки на холст. Они могли в минуту изменить курс, свернуть с полдороги, словно и цели у них никакой такой не было. Но они все время находились в движении. Они жили в движении, в диких гортанных выкриках, в гиканье-улюлюканье, жили, наслаждаясь своей варварской прекрасной жизнью...
В маленьком селе Чучу все было так спокойно, что, казалось, был слышен сам воздух. И вдруг вдали взорвался крик и стал постепенно усиливаться, приближаясь.
Жители Чучу на секунду окаменели, каждый на своем месте, выжидая, словно желая еще раз проверить себя и удостовериться в надвигающейся беде; надо было что-то решать, хотя что они уже могли сделать? Потом заработала некая более сильная пружина, которая разом подняла их на ноги, подтолкнула - и они бросились врассыпную. Кто в дом забрался и заперся изнутри, кто на кровле притаился, кто скользнул в погреб, кто-то пустился бежать по тропинке в горы. А у одного страх оказался настолько велик, что обернулся радостью, и несчастный побежал в ликованье навстречу выстрелам и голосам. Все сразу смешалось, и жизнь вдруг уместилась в двух чувствах - страхе и тревоге. Основной заботой были красивые девушки, потому что знали - идет Юнус, и другой цели у него нет. Все в смятении прятали-укрывали своих дочерей, сестер, жен.
Режущий слух, вызывающий жуткую тоску вопль повис над селом и, усиливаясь-усиливаясь-усиливаясь, достиг кульминации, ворвался в село вместе с теми, кто исторгал этот вопль. Шесть всадников то двигались одной сплошной стеной, то смыкались в тесное, плотное кольцо, потом снова растягивались, снова смыкались или вдруг от накала чувств начинали кружиться на месте и вокруг друг друга. Сейчас они двигались, вытянувшись длинной цепочкой, впереди черноволосый, смуглый, крепко сбитый Юнус - в одном ухе поблескивает серьга, рот окаймляют усы.
Бабишад был похож на йога, тощий-претощий, кожа медного цвета. Он на ходу метнул горящий факел в стог сена и сам, как ребенок, обрадовался поднявшемуся пламени... На Мустафе был арабский наряд, бог знает, зачем он напялил его на себя, и неизвестно, где раздобыл, но это было красиво и, главное, соответствовало его вкусу... Аль-Белуджи был полуобнажен, на голове тюрбан... У Аламы были красные волосы, рассыпавшиеся по плечам. При виде огня он совсем зашелся от восторга, обезумел прямо, привстал на лошади, откинулся и, широко распахнув пасть, хохотал безудержно... Хара-Хира нацепил на голову нечто вроде византийской короны, не исключено, что это была часть тиары, впрочем, это не имело такого уж особого значения, просто корона блестела, была тяжелая и нравилась самому Хара-Хире. Потому что Хара-Хира был необъятных размеров и любил, чтобы на голове было что-то тяжелое: когда на нем не было его «шапки», ему казалось, нет и самой головы. Частенько товарищи, чтобы подшутить над ним, прятали «шапку», и Хара-Хира выходил из себя, метался в ярости по сторонам и не мог успокоиться, пока не находил свой замечательный, неповторимый головной убор.
Отряд Юнуса как нож вонзился в село и приступил к делу. Огненно-рыжий Алама подъехал к одной женщине и прямо с лошади нагнулся, подхватил ее одной рукой, нетерпеливо отдернул чадру, и лицо скорчилось в гримасе: у женщины были зеленые глаза и маленький подбородок, то, чего Алама терпеть не мог. Алама отшвырнул женщину и устремился дальше.
Аль-Белуджи не знал, какую дверь толкнуть. Это было совсем как вытянуть жребий, и он торопился и не мог решиться - вдруг да старуха попадется: испоганится весь день Аль-Белуджи. Наконец - была не была! - толкнул одну дверь наугад. Прямо у порога стояла женщина. Аль-Белуджи отвел рукой чадру, под ней еще одна оказалась, в нетерпении он сорвал с женщины последнюю чадру, и глазам его открылось женское лицо - ничего противнее Аль-Белуджи в жизни не встречал. Ему захотелось совсем как чадру содрать с женщины и лицо: вдруг да под ним другое будет...
- Дура! Ходила б с открытым лицом, никто и близко не подойдет! - И Аль-Белуджи отъехал чертыхаясь. Обследовав село, они собрались на площади в центре. Они торопились, но торопились не потому, что им надо было еще куда-нибудь успеть, а потому, что взяли такой быстрый темп.
- Юнус, - сказал Алама, - вроде бы и отсюда ни с чем уйдем... Женщины больше не рожают красивых.
- На красивых вы сами, голодные псы, набрасываетесь, - рассердился Юнус.
- Ничего нет, ни одной мало-мальский красивой, клянусь...
Показался Хара-Хира с огромным тюком в руках. Лицо его расплывалось в довольной улыбке. Он свалил тюк перед товарищами и стал развязывать его.
- Что сейчас увидите, что увидите, что за товар!.. - приговаривал он.
Из тюка вышла толстая немолодая женщина. Лица у всех вытянулись. Один Хара-Хира оставался невозмутимым, он смотрел на женщину, прищелкивая языком, явно наслаждался.
- Это еще что такое?! - брезгливо процедил Юнус.
- Женщина...- сказал Хара-Хира. - Красивая... - И он показал руками в воздухе, что именно составляло ее красоту...
- Ты бы уж сразу буйвола взял, зачем тебе женщина, - рассмеялся Мустафа.
Юнус секунды спокойно не мог устоять на одном месте: казалось, если он еще немного здесь задержится - само небо затрещит, пойдет по швам, и он, Юнус, рухнет на землю без сил, и деревья вокруг падут ниц, земля вся размягчится, дневного света станет совсем мало, народ весь высыплет из домов и растерзает его самого и всю его шайку. И даже малые дети казались ему в эти минуты опасными, даже глубокие старики. Лишь в движении он был спокоен, - для того чтобы не останавливать движение, он оставлял мысль на половине и принимал решение на ходу прямо, не задумываясь. Вот и сейчас он вспрыгнул на коня и умчался куда-то в сторону, никому ничего не говоря, не объясняя. Его молодчики последовали за ним. Вскоре они оказались перед каким-то строением, которое когда-то, по всей вероятности, было церковью, на месте колокольни был водружен какой-то непонятный купол, к стене приставлена лестница, и сейчас эта церковь не церковь являла собою какое-то странное, непонятного назначения сооружение.
Юнус со своими башибузуками ворвался в помещение.
В дальнем углу, прижавшись друг к другу, теснилось около десятка девушек.
Бабишад выстрелил в воздух.
- Осторожно, товар не попортьте! - с блестящими глазами сказал Юнус.
Мустафа смотрел на девушек и потирал руки - какой большой выбор, давненько такого не бывало.
- Да, уж теперь-то мы разживемся... Юнус спешился и, вглядываясь в лица женщин,
обошел их всех и остановился перед одной с грязным,
закопченным лицом.
- Чует мое сердце, ты лучшая из всех, что я видел, - осклабился Юнус. - Ты-то и не дашь померкнуть моей славе и окупишь все...- И Юнус не глядя протянул раскрытую ладонь к Аль-Белуджи.
Аль-Белуджи вложил в его руку драгоценный кубок с вином. Юнус омочил руку и провел мокрой ладонью по лицу женщины, и все увидели лицо неописуемой красоты, совсем юное прелестное лицо.
- Ав-ва!.. -радостно завизжал Юнус. Остальные стояли разинув рты. Потом Бабишад сказал:
- Как раз для хана Алаваша.
- Для Аббаса,- сказал Мустафа. - Он нами в последнее время был недоволен.
- Ав-ва!..-снова взвизгнул Юнус. Он все еще упивался своей сообразительностью. - Меня не проведешь... - И Юнус схватил девушку за руку.
- Не дам!.. - в отчаянии заголосила немолодая женщина, стоявшая рядом с девушкой, и вцепилась, обхватила девушку обеими руками.
Хара-Хира сгреб кричавшую женщину в охапку и хотел было вышвырнуть ее во двор, но что-то его остановило, он снова опустил ее на землю. А Мустафа, Бабишад и Аль-Белуджи открыли пальбу, чтобы нарушить создавшуюся тишину и восстановить привычную обстановку. Они чувствовали себя хорошо тогда только, когда кругом царил страх, им нужно было постоянно ощущать этот страх в окружающих - они впитывали его в себя, как кислород, всеми нервами, легкими, кожей. И блаженствовали тогда.
Девушка вырвалась из рук Юнуса и выбежала из церкви. Парни Юнуса кинулись вдогонку.
Юнус смотрел на убегавшую девушку и смеялся:
- Глядите-ка, как бежит, лань, ну просто лань... Юнус был в своей стихии. Он подумал о своем самом богатом покупателе, купце-еврее. Ну, мой дорогой Хилал аль-фулфул, раскошеливайся давай, гони монету, Хилал аль-Фулфул...
В это самое время к селу приближался на осле ничего не подозревающий Мартирос. Был он умиротворенный, отдохнувший, был сыт и пребывал в надеждах. Хозяин осла, длинношеий добродушный перс, сидел на втором осле и ехал за Мартиросом.
- А что, море очень далеко?.. - спросил Мартирос. Перс огляделся кругом.
- До моря, если идти на север, двадцать семь сел есть; если на юг, двести сорок восемь, а если на запад, восемнадцать, - не моргнув, уверенно ответил он.
Мартирос поверил. Но немного подумал и засомневался. Потом улыбнулся и сказал так же уверенно:
- Девятнадцать.
Перс вытянул длинную шею, он не ожидал такого. Он смерил Мартироса взглядом с ног до головы и сказал с достоинством:
- Ты прав. Этой деревни я не посчитал, - и указал рукой на видневшиеся впереди скирды.
Мартирос закивал головой. Почему-то ему было спокойно и ловко с этим персом, чьи невинные выдумки были сродни мудрости. Кругом все дышало покоем. И вдруг раздались крик, шум, выстрелы, смех, и Мартирос увидел бегущую с искаженным от страха лицом совсем молоденькую девушку. Девушка тоже заметила Мартироса, и то ли его доброе, изможденное лицо внушило доверие, то ли черная одежда священника - девушка побежала к Мартиросу, как дитя бы к матери побежало. Мартирос слез с осла, протянул девушке руку и как бы забрал ее под свое крыло. Все это произошло так молниеносно, что Мартирос не успел даже подумать, от кого и почему бежала девушка и какой он подверг себя опасности, став невольным ее защитником. Мартирос поискал глазами своего перса и обнаружил его на противоположном склоне горы: перс сидел на осле, молотил его ногами по бокам с ужасающей частотой и удалялся с невероятной скоростью. А на Мартироса тем временем надвигались шесть удивительных личностей, шесть странно одетых людей. Мартирос было заулыбался им, но, приглядевшись как следует, мало-помало смекнул, что к чему.
Шесть разбойников медленно приближались к Мартиросу.
На лице Юнуса было написано: «Это еще что за фрукт такой?»
На лице Бабишада: «Чем убивать ножом, подвесить его за ноги вниз головой».
На лице Аламы: «Откуда взялась тут эта божья коровка?»
На лице Мустафы: «Убить, но до этого повеселиться, пощекотать ему пятки...»
Хара-Хира предвкушал новое развлечение.
И Мартирос как по написанному прочел все, что было на этих лицах, но времени, чтобы сделать какие-то выводы, уже не было.
Они приблизились к Мартиросу вплотную и, посмеиваясь, стали заглядывать ему в лицо.
Отступать было некуда, Мартирос выпрямился и взглянул на них с достоинством. И все эти быстрые события вдруг показались Мартиросу каким-то замедленным сном.
Аль-Белуджи вытащил из-за пояса кинжал. Мартирос отметил про себя мелкую резьбу на рукоятке из слоновой кости. «Хорошо бы такой нож заиметь»,- подумалось как-то само собой.
Юнус, взяв Аль-Белуджи за руку, улыбаясь, с подчеркнутым любопытством стал вглядываться в лицо Мартироса.
- Ты добренький, да?..
Мартирос тоже улыбнулся, но тут же рассердился на себя: знай, кому улыбаешься, балда.
- Говори же, значит, добрый, так? - повторил Юнус.
Мартирос не знал, что сказать, нельзя было так упрощать такое большое понятие, как доброта.
- Значит, добрый, - уже утвердительно сказал Юнус. - А раз добрый, значит, и трусливый.
- Нет, - сказал Мартирос, заметив выглянувшую из-под его руки девушку, скорее даже для нее так сказал, потому что в его голосе была, пожалуй, нотка отчаяния.
- Как же нет? Добрый всегда значит трусливый, - сказал Юнус, и Мартирос увидел и очень про себя удивился - мускулы на руках Юнуса вдруг вздулись и заходили быстро-быстро.
И вдруг - Мартирос и сам не понял, как это получилось, но вдруг он заговорил с горячностью:
- Доброта означает... означает мир, небо, землю, дерево...- Мартирос говорил торопливо, доверившись этим простым истинам и боясь, что его прервут. - Доброта... это справедливость...
Юнус придержал рукой товарищей, порывавшихся избить, ударить Мартироса.
- Ладно, давайте выясним, что означает доброта, - со странной, непонятной любезностью сказал он, скользнув взглядом по своим головорезам, потом снова посмотрел на Мартироса и заключил, прищурившись: - Возьмем его с собой, посмотрим, что такое справедливость и с чем кушают страх.
И Юнус, как из шкуры, выскочил из этого уже затянувшегося бездействия и, издав свой воинственный клич, прыгнул на коня.
Друзья последовали его примеру.
Хара-Хира посадил Мартироса на низкорослую кобылу, девушку посадил впереди себя, и они двинулись вслед за отрядом, замыкая шествие.
Пейзаж совершенно изменился. Сухие, бесхитростные равнины сменились бархатной зеленью и самодовольными холеными горами. Даже воздух стал какой-то теплый, перенасыщенный, сытный.
И все разом изменилось для Мартироса. Словно не три дня прошло с тех пор, как он вышел из монастыря, а долгие годы. Куда он идет сейчас, зачем он с этими людьми, что им нужно вообще и что нужно им от него, Мартироса? В своем воображаемом мире Мартирос не предусмотрел таких событий и потому не чувствовал в полной мере, не ощущал окружающее. Он смотрел на двигавшихся впереди разбойников, на Хара-Хиру и девушку, что ехали за ним, и ему очень хотелось осмыслить все, уместить происходящее в голове, его чувства от этой неожиданной истории отступили, и только мозг работал четко. Во всем-всем сейчас Мартирос искал одну логику.
К вечеру в мире осталось два цвета - синий и красный.
Юнус придержал своего коня, дождался, пока Мартирос поравняется с ним. Мартирос почувствовал остроту момента.
- Говоришь, доброта - это справедливость?.. - пренебрежительно, испытывая Мартироса, сказал Юнус.
Дорого бы заплатил Мартирос, чтобы очутиться сейчас в каком-нибудь городе и разгуливать себе как ни в чем не бывало среди каких-нибудь, скажем, галлов. Он заметался, не зная, как себя вести, захотел осторожным, обволакивающим взглядом усыпить, загипнотизировать Юнуса, но вдруг что-то щелкнуло внутри его, наверное, проснулось то самое второе «я» Мартироса, и Мартирос заговорил твердо, с убийственной улыбкой, свойственной этому второму «я», этому другому существу, скрытому в нем:
- Да, справедливость. И ум тоже. Юнус удивился:
- Ум?.. - И расхохотался Юнус. - Как это - ум?.. - И погрозил пальцем Мартиросу:- Хитрюга ты, лисица, шкуру свою хочешь спасти... Ум нужен только для того, чтобы отбирать у других то, что тебе приглянулось, чтобы грабить, не жалеть никого, не бояться, жить припеваючи - вот что означает ум. Что, не согласен?
На лице Юнуса блуждала улыбка, он был доволен своей речью. Но Мартирос был невозмутим. И отвечал так, как если бы был один:
- Нет. Хочешь, скажу, что я думаю обо всем этом?
- Говори, - сузил глаза Юнус.
Мартирос остановил лошадь и поднял кверху указательный палец. Подъехали остальные разбойники.
Мартирос вздохнул, набрал воздуху в легкие и начал:
- Когда-то, давным-давно, родился на свет...- он обвел всех взглядом, - человек по имени Бабишад... - он посмотрел на Бабишада. - Нет, не ты... это давно было... не ты, но очень на тебя похожий. Это был жестокий человек, храбрый, но глупый, прямо скажем, безмозглый... он всех хотел уничтожить... при одном только его имени людей бросало в дрожь... но шли дни, и он чувствовал, что все пустое, что придет время - и он умрет, то есть перестанет существовать и от него ничего не останется, подумайте-ка сами, какая это страшная вещь - конец. И тогда Бабишад женился и породил двух сыновей. - И Мартирос показал на пальцах: двух. - Для своих детей он был готов на все, ему хотелось продолжаться в них после своей смерти...- Мартирос перевел дух. - Бабишад умер, каждый из этих детей женился и, в свою очередь, породил пять или шесть, не помню точно, детей. - Мартирос поднял в воздухе растопыренную пятерню и сделал знак Аль-Белуджи, чтобы тот последовал его примеру. Аль-Бе-луджи послушно растопырил пальцы. Мартирос продолжил: - Итак, Бабишад уже жил, продолжался в этих двенадцати людях. Потом каждый из этих двенадцати бабишадовских отпрысков женился и, в свою очередь, породил по пять-шесть детей...
Мартирос посчитал на пальцах и дал знак Юнусу, Бабишаду, Аламе, Мустафе и Хара-Хире, чтобы те тоже подняли в воздух пятерню. И, увидев разбойников с поднятыми руками, Мартирос повеселел:
- Вот уже Бабишад живет в ста людях... Да-а-а... Каждый из этих ста, в свою очередь, родил пять-шесть детей, и стало их, Бабишадов, таким образом пятьсот. Но по старой памяти они продолжали убивать других людей, не зная, что это их кровь, брат или даже отец... Бабишад жил в пятистах людях и сам себя убивал, потому что был смелым, храбрым, скажете?.. Нет, глупым был, ибо не убивать - разумно...
Он опустил руку, а разбойники еще продолжали стоять с поднятыми вверх руками, слова Мартироса медленно проникали в их сознание, и они стояли немного оторопевшие. Это воодушевило Мартироса, в глазах его мелькнуло что-то лукавое-прелукавое. Мартирос заметил эту перемену в себе, и ему стало неприятно (вот так вот и прет всегда из тебя вместе со всем хорошим всякая пакость). Потом Мартирос резко сказал каждому в отдельности, тыкая в каждого пальцем:
- Ты... ты... ты... ты никогда не смотрел человеку в лицо, когда убивал его?.. ты не заметил сходства с собой?.. не убиваешь ли ты самого себя?..
И все, как заговоренные, с поднятыми руками медленно повернули головы к девушке.
Первым очнулся Юнус и, улыбаясь, снова погрозил Мартиросу пальцем:
- Лисица... от трусости весь твой ум... Ты, может, еще скажешь, что мы с тобой тоже Бабишады?..
Юнус загоготал, ударил лошадь каблуками и пустил ее вскачь. И долго еще вдали слышался его хохот.
В сгущающихся сумерках едва можно было различить силуэты всадников. Всех в сон клонило, но больше всех хотелось спать Хара-Хире. А пленница мешала ему спать на ходу. Он ударил Мартиросову лошадь сзади: «Стой!» Хара-Хира снял девушку со своего коня и посадил ее к Мартиросу. Девушка обеими руками обхватила Мартироса за спину, и Мартирос почувствовал, что больше ни одной секунды он не будет один, сам с собой. Не оборачиваясь, он почувствовал ладонь девушки, каждый палец в отдельности... Потом почувствовал ее теплое дыхание и колени, изредка касающиеся его.
- Как тебя звать? - шепотом спросил Мартирос, но ответа не получил, а может, не расслышал, потому что в ту же минуту раздался окрик Юнуса:
- Пошевеливайтесь!.. Порожняком едем, позор!.. Хара-Хира стегнул сзади Мартиросову лошадь:
- Пошевеливайся, н-но-о-о...
Алама встревоженно кружил вокруг Юнуса, потом приблизился к нему:
- Они мешают нам... прикончить их надо, Юнус... Юнус покачал головой - нет. Алама посмотрел на Юнуса пристально и захотел понять его.
- Думаешь, они похожи на нас?.. - осторожно спросил он и, не получив ответа, продолжал: -Девушка и наш Мустафа на одно лицо, ты заметил?
Юнус сделал вид, что не слышит его, Алама медленно отъехал.
Немного погодя к Юнусу подъехал Хара-Хира и сказал ему, помотав головой:
- Ну-ка, Юнус, на мои уши взгляни... Юнус удивился:
- Что тебе нужно?.. Хара-Хира показал на свои уши.
- Ну? - недовольно пробормотал Юнус.
- Целый день смотрю на уши Мартироса... Еду за ним и смотрю... Точь-в-точь как мои...
Юнус сердито стегнул коня Хара-Хиры:
- С ума все посходили!..
Поздно вечером добрались до какого-то села. Все разом повеселели и припустили лошадей, но, приблизившись к деревне, даже не войдя еще в нее, увидели, что она пустая. И что жители ее ушли не только что, а покинули ее давным-давно: это была старая византийская деревня. Даже плодовые деревья здесь успели сделаться дикими.
Они переночевали в этой пустой деревне.
Хара-Хира на ночь забрал девушку к себе, а утром снова привел и усадил Мартиросу за спину. Усадил и улыбнулся. Мартирос то и дело ловил на себе взгляд Юнуса. Тот словно хотел выведать что-то у Мартироса, не спрашивая его, без слов, что-то выяснить для себя.
Парни Юнуса, все без исключения, только о нем, о Мартиросе, и думали, все слова его вспоминали про Бабишадов. И не было уже былого привычного темпа, ни выкриков их диких, все способствовало этому странному, несвойственному им настроению. Мустафа больше других был подвержен разным маниям. Вот и сейчас он был явно не в своей тарелке - то и дело ему казалось, что у него на руке растет шестой палец. Он никак не мог отделаться от этого чувства, у него даже начинала чесаться рука, это было абсурдно, бессмысленно, и это он знал. Но дальше больше - дальше Мустафе начинало казаться, что все острые предметы лезут ему в рот: верхушки деревьев, купола, рога животных, порой даже носы товарищей, их уши... В такие минуты Мустафа крепко сжимал губы, и ничто не было в состоянии заставить его открыть рот. Бедняга Мустафа, лицо его делалось до того потешным в такие минуты, что товарищи так и покатывались со смеху, глядя на него. Терпеть все это становилось невмочь, и, обезумев, Мустафа выхватывал шашку и рубил все подряд - все, что под руку попадалось, все острое. И мало-помалу успокаивался. Сейчас он был особенно взбешен. И откуда только свалился им на голову этот сморчок? И что это он им такое с три короба наврал, наговорил? Мустафа все крутился вокруг Мартироса, разглядывал его, девушку-пленницу разглядывал, смотрел на свои ладони, потом лез разглядывать ладонь Мартироса и все сходство искал. Потом начинал девушку разглядывать, смотрел на ее зад и вертелся, пытаясь собственный зад разглядеть, опять же для сравнения. В его голове все перепуталось, смешалось: ноги - руки - носы - уши - глаза...
На второй день пути Мартирос вдруг почувствовал, что дыхание девушки сделалось прерывистым, трудным, а еще через час голова ее соскользнула со спины Мартироса, и Мартирос почувствовал, что девушка падает, отделилась от него и падает. Мартирос подхватил девушку и остановил лошадь.
Юнус заметил, что Мартирос отстал.
- Ну что там еще? - Хара-Хира поднял над головой Мартироса плетку, но почему-то раздумал бить и опустил руку с плеткой. Удивительные вещи творились с ними с некоторых пор, они сами на себя не были похожи.
Мартирос, не отвечая, спокойно сошел с лошади, взял девушку на руки и пошел в сторону.
Разбойники поплелись за ним, удивляясь тому, что Мартирос их не боится, но еще больше тому, что сами они обращаются с ним так мягко и предупредительно, иначе говоря - так цацкаются с ним.
Мартирос снял с лошади седло, подложил девушке под голову и сказал:
- Принесите воды...
- А ты знаешь, как мы с больными поступаем? - сказал угрожающе Мустафа, но воду все-таки принес.
- Есть два выхода, - сказал, улыбаясь, Аль-Белу-джи, - или мы убиваем вас обоих и продолжаем путь, или же... девушку оставляем здесь, тебя с собой забираем...
Мартирос каким-то чутьем, инстинктивно чувствовал, что они уже не опасны для него, и, ни на кого не обращая внимания, отошел в сторону и стал что-то искать в траве. Мустафа, Алама, Аль-Белуджи, Юнус, Бабишад и Хара-Хира следили за его действиями. Мартирос сорвал какое-то растение, потер его в ладонях и засыпал в невесть откуда взявшуюся склянку. Он только краем глаза следил за Юнусом и видел его пристальный взгляд. Вдруг Юнус из-за пояса вытащил пистолет и стал поигрывать им, подбрасывать на ладони. Но Мартирос был спокоен, он знал, что по крайней мере сегодня Юнус стрелять не станет. Но Мартироса раздражало такое грубое, лобовое поведение Юнуса. Мартирос отбросил в сторону все эти рассуждения и склонился над девушкой - губы у девушки были воспаленные, лицо горело, глаза закрыты, веки неспокойно подрагивают. Мартирос влил девушке в рот какую-то жидкость, положил на лоб мокрую тряпицу и сел рядом.
Потом посмотрел на Юнуса и сказал очень естественным тоном:
- Будет лучше, если вы нас оставите здесь... Я постараюсь вылечить ее. Вам она больная не нужна, но труп вам тоже ни к чему... Если вы нас все равно бросите, не все ли вам равно - после вас здесь мертвый
останется человек или живой, какой смысл нас убивать...
- А что же тогда имеет смысл в этой жизни, какие
убийство? - проворчал Юнус, но заткнул пистолет за пояс.
- Я постараюсь ее вылечить... Потом она выйдет замуж, родит детей, станет матерью, каждого из вас такая же девушка родила... Да, родит ребенка, а потом может статься - почему бы и нет? - что этот ребенок вырастет и станет вашим другом и в трудную минуту спасет вам жизнь, кто знает, всяко бывает... Вообразите на минутку, что какой-нибудь болван убил бы мать Юнуса еще до того, как он родился, а?.. Что бы вы сейчас без Юнуса делали, а?..
Глаза Юнуса недобро сверкнули.
«Не перегнуть бы палку»,- пронеслось у Мартироса.
Но Юнусу нравилось, как рассуждает Мартирос, на него это действовало успокаивающе.
И хоть и нравилось Юнусу слушать Мартироса, и слова Мартироса вроде бы даже возвышали его, Юнуса, но Юнус при этом испытывал какую-то неловкость.
- Каждое ничтожество свою трусость ученостью и умом прикрывает, - сказал Юнус и с удивлением обнаружил, что ждет ответа.
- Трусость злостью прикрывают и глупостью тоже. Это трусливые, между прочим, гонятся за сиюминутными наслаждениями, потому что боятся в завтра заглядывать... - сказал Мартирос.
- Ну тогда скажи, какая польза, какой прок от добра?.. - спросил Мустафа.
- Кто добр, тот всем миром владеет, - сказал Мартирос.
- Язык твой вместо кинжала у тебя, - рассмеялся Аль-Белуджи.
- Человек умом храбр, хочу сказать - от ума она, храбрость... Не подумавши, не будешь храбрым, хоть ты тресни. - Мартирос увидел, что разбойники с вниманием слушают, воодушевился и целую длинную речь сказал, и, по мере того как говорил, он все более начинал верить своим словам и под конец пришел к тому заключению, что изрекаемые им истины суть единственно правильные и окончательные.
Ночь прошла спокойно.
Мартирос спал вполглаза, то и дело вскакивал, смотрел, как девушка. Утром девушка открыла глаза. Ее снова кое-как устроили в седле, и Юнусов отряд выехал из леса. По дороге им встретился молодой крестьянин, который тащил за собой упиравшегося осла. На осле сидел человек, укутанный с головы до ног в простыню.
Увидев отряд Юнуса, хозяин осла заметался, кинулся бежать, оставив осла посреди дороги. Но опомнился и с покорным и виноватым выражением лица вернулся...
Бабишад увидел высунувшуюся из-под простыни женскую ногу.
- Покажи лицо! - свирепо крикнул он.
- Лицо так себе, неважное лицо, - затараторил крестьянин, глотая слюну.
Мустафа концом кинжала поддел простыню - на осле сидела молодая женщина с довольно красивым лицом. Но беременная! До смешного беззащитно и жалобно смотрела она на свой огромный живот.
Мустафа оглянулся на крестьянина и сплюнул:
- Свинья!
- Да, да, - сокрушенно закивал муж.
- Сглазил нас кто-то, - простонал Бабишад.
- Свинья! - снова крикнул Мустафа. - Какой товар загубил, - и выхватил пистолет из-за пояса.
- Стой! - крикнул Мартирос.- Посмотри получше, вглядись в лицо как следует!..
Мустафа от неожиданности вздрогнул, недоверчиво посмотрел на крестьянина... и свершилось чудо. Лицо крестьянина стало на глазах меняться - перед Мустафой было его собственное лицо, можно было подумать - он в зеркале себя видит.
Мустафа судорожно глотнул воздуха и пришел в ужас от этого нового наваждения.
Медленно двигались лошади, и всадники на них от чего-то отдыхали, отходили, но от чего именно - они и сами толком этого не знали.
Мартирос вполголоса беседовал с девушкой. Хара-Хира уже привык к тому, что Мартирос разговаривал с девушкой. Он, Хара-Хира, хотел бы, чтобы девушка обращалась с ним так же доверчиво и дружелюбно, как с Мартиросом. Да, но это невозможно. Нельзя запугивать человека, держать его в страхе и ждать от него теплоты и доверия.
Возле Юнуса как тень вырос Алама:
- Дай я его... Целую неделю без дела болтаемся... - Алама кивнул в сторону Мартироса. - Всех с толку сбил... Не видишь, во что превратились ребята... Не
пристало мужчинам так распускаться... Дай ты мне его...
Юнус посмотрел на Аламу в сомнении:
- Помнишь ту девушку, худенькую такую, ту, что Аль-Халили у нас купил?..
Алама смотрел на Юнуса оторопело.
- Помнишь? - повторил Юнус.
- Ну?..
- Рот у нее точь-в-точь такой же, как у меня, был... Алама смотрел на Юнуса, и на его лице можно было прочитать: «Пропали мы... если уж ты свихнулся...»
Алама стегнул коня, но тут же натянул поводья, потому что лицо Юнуса сделалось вдруг собранным и решительным и рассеянное выражение сменилось жестким и хищным. Юнус снова был прежним Юнусом, - на горизонте показалось селение.
- Чует мое сердце, здесь мы как следует поживимся, - сказал Юнус весело.
Он обернулся, окинул взглядом отряд и, заметив Мартироса с изможденной, бледной девушкой на коленях, придержал коня.
- Как называется это село? - бросил он через плечо Аламе.
Что-то оборвалось внутри Аламы.
- А кто его знает, - буркнул он.
- Дед твой из этих краев, кажется...- сказал Юнус.
Алама чуть не плакал от разочарования.
- Вроде бы и отец твой из этих краев,- не унимался Юнус.
- Не было у меня никакого отца, не было! - Алама замотал огненно-рыжей головой. - И матери не было! Никогда не было!.. - И сорвался с места, и ускакал было прочь, но, увидев, что никто за ним не следует, понурившись, повернул коня обратно и через минуту снова стоял рядом с притихшим отрядом.
Все озадаченно смотрели на Мартироса.
Село это они обошли стороной.
Куда они сейчас направлялись? Никто не знал. И у Юнуса никто не решался спросить. Смятение царило в их душах.
К вечеру они выехали на зеленый луг, трава здесь была до того высокая, что ею можно было укрыться, как одеялом.
Они разожгли костер и улеглись тут же.
Девушка была очень слаба и почти все время дремала. Мартирос знал, что сон ей сейчас на пользу.
В полночь, когда все уже спали, Алама подполз к Юнусу.
- Прикончить их надо, слышишь...- зашептал он.
- Кого? - Юнус прикинулся непонимающим.
- Кого же еще?.. Больную девку и попа-болтуна... На что они нам? Пусти, я их это самое, а?.. - И Алама вытащил из-за пазухи свой любимый маленький нож.
Юнус долгое время молчал, и Алама уже начал беспокоиться. Но тут Юнус повернул к Аламе лицо и подмигнул ему - действуй.
Алама с ножом в руках, крадучись, пошел к Мартиросу...

-3-

Утреннее солнце было до того красное и красный его Цвет был до того насыщенный, что казалось - солнце с трудом отрывается, отяжелевшее, от горизонта. И, чтобы хоть немного сбросить с себя это бремя цвета, оно щедро струило красный свет на поля, на холмы, на густой зеленый покров. Зелень же, в свой черед, была до того интенсивной, победной и яркой, что ни за что не хотела принимать чужую, навязываемую окраску. И поэтому все пребывало в некоем темном, смешанном колорите, который местами достигал мягкого черного оттенка.
В эту зеленовато-красную чернь внезапно ворвался как вздох светло-синий цвет - впереди четкой чертой обозначилось море...
Это борение красок происходило, в малой степени разумеется, и на лице Мартироса. Мартирос открыл один глаз, посмотрел на красное небо и подумал: «Почему нет шума и всю ночь было тихо, почему? И Анны не слыхать...»
Мартирос посмотрел кругом. Никого не было. Он встал, пошел налево, вправо пошел - ни души. Пошел туда, где девушка - Анна - спала, и там пусто было. Вначале он испугался, но, поразмыслив, успокоился.
Что за утро было, что за утро, воздух чистый, звенящий, утренние голоса до того натуральные и дивные. И Мартирос решил не торопиться с выводами. Пусть мысли сами придут в порядок, там видно будет, что к чему. В конце концов произошло не худшее. Юнус ушел, оставив его на свободе, девушку они взяли с собой, и, значит, она жива... Что ему еще надо?.. Но какое-то недовольство все же не покидало его. Какое-то двойственное чувство не давало ему покоя, мешало, и даже самые убедительные доводы не могли одолеть это чувство. Но ведь он свободен... свобода... свобода - бог, свобода - правда... Свобода - все. И он свободен, он может дать передышку совести, может не предавать, может любить людей и не бояться смерти...
Где-то поблизости послышалось лошадиное ржание. Первым желанием Мартироса было убежать, но он остался стоять на месте. Потом осторожно раздвинул ветки и увидел свою лошадь, привязанную к дереву. И внутри Мартироса словно разожгли костер, и искры от этого костра поднялись по его жилочкам, кровеносным сосудам, венам, переполнили сердце, клеточки мозга... И все внутри его согрелось, заклокотало, обрадовалось... Они оставили Мартиросу лошадь, хурджин с едой и на седле разрисованный нож Аламы... Почему одно-единственное доброе человеческое движение могло сделать его счастливым? И почему это ему всегда нужно, чтобы человек хорошим был?.. Так или иначе - все кругом ожило, засверкало сразу... Он шагнул вперед, потом вспомнил про лошадь, подошел к ней, они поглядели друг на друга. Мартирос погладил морду лошади, взял за уздечку и пошел...
Впереди показалось море. Мартирос остановился и смешал свое дыхание с этим большим морским дыханием; ему показалось, морс улыбается ему и дышит своими синими легкими, дышит вовсю, доказывая свою живительную силу и мощь...
Справа простиралась зеленая покатая равнина, до того гладкая, что казалось, далекие деревья сейчас соскользнут в море или будут кататься на салазках на этом зеленом снегу.
На этой зеленой равнине стоял табун лошадей. Поворотив морды к морю, они стояли плотной кучей. И все смотрели на море.
Мартирос отвел лошадь поближе к табуну и отпустил ее... Лошадь увидела табун и помчалась, смешалась с лошадьми...
Мартирос побежал к воде, вошел в нее. Он брызгался, купался и был счастлив.
От купания ему захотелось есть, он достал из хурджина хлеб, мясо, вино, поел, закинул хурджин за спину и опять пошел вдоль берега.
Солнце уже стояло в зените, и природа утратила тот утренний восторг, праздничность. Все стало будничной, спокойней и безразличней. И море словно позабыло о Мартиросс. И тогда Мартирос подумал, что напрасно он отпустил лошадь, сколько же он может так идти пешком? «Рассудок, конечно, великое дело, но без воодушевления, без чувств рассудок не может существовать, один разум бесплоден и даже низменен, одно чувство безумно...» - рассуждал Мартирос.
Справа было море, слева лес. В лес он .заходить боялся, море его больше не манило.
«Где-нибудь здесь непременно должно быть рыбацкое село»,- подумал Мартирос и тут же приметил на берегу поблескивающую бритую голову рыбака - она блестела, как драгоценный камень, как бриллиант, как случайная жемчужина в прибрежной гальке. Рыбак был из византийских греков, он хорошо говорил по-латыни и после каждого слова либо безумно воодушевлялся, либо смертельно обижался - среднего не было. Он повел Мартироса в свою хижину и угостил его вкусной ухой.
Потом, когда узнал, что Мартирос хочет попасть в Стамбул, а оттуда в Испанию, очень огорчился, вскочил на ноги и стал ругаться по-гречески, отбросил в сторону миску, которую держал в руках, высунулся в окно и стал кричать что-то совсем уже непонятное.
Мартирос не мог понять, что так взволновало грека, чего он хочет.
- Уха твоя была очень вкусная, - сказал Мартирос, чтобы как-то прервать поток ругани, исторгавшейся из грека.
Грек мгновенно преобразился, отчего-то снова воодушевился и, высунувшись в окно, заорал радостно и возбужденно.
Он согласился проводить Мартироса до рыбацкого селения, там, по его словам, имелась очень хорошая лодка. Мартирос обрадовался, и они вышли из хижины.
Мартирос знал, что, если рыбак снова воодушевится, не миновать неожиданностей.
- Послушай, - сказал Мартирос и извлек из кармана монету, толщина которой могла удивить любого рыбака. - Возьми себе, пригодится...
Рыбак при виде денег просиял и сказал;
- Знаешь, что за город Стамбул?!. А храм императора Константина!.. - Он помолчал и вдруг крикнул не своим голосом: - Идем в Стамбул!..
Тогда Мартирос вытащил из кармана нож Аламы. Не нож, а чудо из чудес - на маленькой рукоятке двенадцать историй выгравировано.
Рыбак не мог отвести взгляда от ножа.
- Тебе, - сказал Мартирос. - Бери... Отвези меня в Венецию...
Рыбак заорал во всю мочь своих легких:
- Пошли в Венецию, идем!..
От возбуждения он не мог устоять на месте, он не
знал, что делать, куда идти, он на все был готов, на все согласен.
Они отплыли от берега.
- Хочешь, пойдем в Африку?! Или хочешь, пойдем на север!.. Хочешь - в Багдад! Или в Китай!.. Куда хочешь, туда и пойдем, ты только скажи!..
Грек стал приплясывать, стоя посреди лодки, потом сел и долго не мог успокоиться. Потом вдруг без всякой видимой причины приуныл.
- Зачем нам куда-то идти?.. Что, нам здесь плохо, что ли...- пробурчал он недовольно. - И что мы там потеряли, на чужой стороне? Что нам там делать?..
Так он то воодушевлялся, то сникал, воодушевлялся - сникал, потом вконец помрачнел, сел, обхватив голову руками, посреди лодки и остался недвижим. А когда Мартирос хотел взяться за весла, заорал как оглашенный.
Прежде всего Мартирос уяснил для себя, что поведение грека начисто лишено логики. Тогда он стал мягко объяснять, что бессмысленно вот так вот терять время, неразумно это, неполезно: «Чего мы ждем, скажи, чего мы ждем... Если ты не хочешь идти в Венецию, вернемся обратно...- Хоть бы какое-нибудь одно ясное желание было у этого грека, пусть неразумное. - Почему мы стоим на месте, ведь двигаться гораздо лучше, чем стоять без движения...» - «Все равно на свете есть смерть, хоть ты двигайся, хоть нет. Хоть стой на месте, хоть беги...» - пробурчал под нос грек. И долго, бог знает сколько времени Мартирос убеждал грека, что куда лучше, куда достойнее умереть на суше, на той самой земле, где жили его предки византийцы.
На второй день заморосил дождь, волны пошли барашками, лодку забросало в стороны, залило водой, и Мартирос с греком стали тонуть. Грек снова воодушевился, даже как будто обрадовался, он хорошо плавал и с полным ртом воды все что-то выкрикивал и порывался помочь Мартиросу. После двухчасовой борьбы со стихией на поверхности воды остались две не внушающие доверия дощечки и ухватившиеся за них Мартирос с греком.
Грек или был слабее Мартироса, или же его доконали бесконечные переходы от восторга к подавленности, но он совсем выбился из сил, и теперь уже Мартирос помогал ему. К счастью, их приметили с французского судна и подняли на борт.
Октябрь вообще хороший месяц, но этот октябрьский день был до того пригож, что Мартирос забыл все свои злоключения. Судно доставило их в Венецию. На берегу Мартирос распрощался со своим греком. Грек снова возбудился и предложил вплавь вернуться в Стамбул.
Венеция была большим городом и удивительным.
Мартирос посмотрел на город с холма и, предвкушая удовольствие, стал приводить себя в порядок. Он наложил на рясу первую заплату. Еще раз окинув взглядом весь город, он шагнул вперед, навстречу этому чуду.
Мартирос исходил все улочки Венеции, проплыл на гондолах почти через все каналы, побывал на площади, где стояла церковь святого Марка. И каждая встреча была событием, и каждая улица - целым миром, каждое лицо - божьим даром.

-4-

Венеция - страна лодок, кораблей, гондол. Венеция - одна большая пристань. И среди других прочих судов в этой пристани стояло судно Боско. Судов было много, самых разнообразных и диковинных и по сути своей и по внешнему виду. Но никому и в голову не могло прийти, да и кому была охота во всем этом разбираться, словом, никто не знал, что среди прочих кораблей, уткнувшись носом в берег, стоит судно знаменитого пирата Боско. Впрочем, и сам Боско привык к тому, что живет на суше, среди людей, и давно уже считал себя примерным венецианцем, но все равно его родиной, его государством было его судно.
И кто это сузил все понятия, один, мол, разбойник, другой - обыватель, кто установил различия между ними... Чепуха все это... Просто живут себе люди кто как хочет, кто как умеет. Боско может напасть в море, ограбить судно, а здесь, в Венеции, те же награбленные деньги может пожертвовать семейству пострадавшего. Каждый раз после разбоя Боско возвращался в пристань, спокойно вставал рядом с другими судами и менял флаг. У Боско было два флага: один с изображением русалки - для берега, другой с изображением черепа и костей - для моря. Боско то один поднимал флаг, то другой.
Но в последнее время Боско нездоровилось, ничто не доставляло ему радости, тело не слушалось его, как бы не его было, голова тяжелая, словно чугуном налита. Боско ел самую вкусную икру и говорил себе: «Ну же, Боско, радуйся, ты ешь самую вкусную икру, что тебе еще нужно, в этом счастье, из-за такой икры люди друг другу могут горло перегрызть». Но нет, еда не радовала Боско. Он отдавал приказы своим слугам и говорил себе: «радуйся, Боско, ты силен, у тебя власть в руках, ради этого люди порой даже родителей собственных убивают». Но и власть не радовала Боско. Боско сжимал в объятиях самых красивых невольниц и говорил себе: «Ну хоть сейчас радуйся, Боско, наслаждайся, ради такого люди предают друзей, в тюрьме сроки отсиживают»,- но и тут радости не получалось. Боско проводил рукой по телу, трогал здоровенные мускулы на ногах, щупал могучие бицепсы на руках, прикасался к своей крепкой бычьей шее, твердому затылку и говорил себе: «Ты здоров, Боско, радуйся, люди мечтают о таком здоровье, посмотри кругом, где ты найдешь второго такого крепыша?» - но нет, и здоровье не радовало Боско. Какой-то недуг мучил Боско, не давал ему покоя, словно какая-то пружина внутри его была напряжена до предела.
«Не могу больше, - стонал Боско. - Я несчастен, я глубоко несчастен... После каждого убийства мне делается грустно... Что же со мной дальше будет...» Обычно его сетования бывали направлены лысому скопцу Паскуале, меланхоличному Фолето и добродушному весельчаку Чекко. И те каждый раз согласно кивали головой, что бы Боско ни говорил. Вот и сегодня Боско затянул свое:
- Ты помнишь, Чекко, как я был счастлив, когда убил первого человека... Мы выпили тогда две бочки вина, да, две бочки распили... - И Боско еще более опечалился. - Помнишь, Фолото... - И хлопнул рукой по колену. - Что же случилось, в чем дело... Каждый раз подыхаю от жалости, еле удерживаюсь, чтобы не зареветь...
Боско высморкался, спрятал платок в карман, подумал и вдруг принял решение:
- Бросаю пить и убивать людей... Паскуале, Чекко и Фолето переглянулись.
- Боско... - Фолето что-то хотел сказать, но Боско взглядом остановил его.
- Не отговаривайте, бросаю, - сказал Боско и показал на нижний флажок. - Этот флаг больше не поднимется...
Некоторое время все молчали. Потом Боско сказал неожиданно:
- Английский купец завтра на рассвете выходит в море. Приготовьтесь...
Паскуале удивленно посмотрел на Боско, потом на товарищей, и все разом повеселели. Паскуале налил всем вина, и они стали пить, петь, сквернословить, честить и крыть всех подряд. Но радость Боско была недолгой, вскоре он снова приуныл:
- Нет, я несчастлив, я действительно несчастлив... Что делать, ничто, ну ничто не радует... Это вино все равно что вода для меня, а вода - как вино, никакой разницы... Сердце мое сжимается, и словно что-то разбивается внутри меня... Как хорошо было вначале... Я больше так не могу...
Пираты оставили стаканы и кисло переглянулись:
надоел уже этот Боско, ноет и ноет без конца, сколько можно терпеть такое? Паскуале всегда, когда вставала необходимость, как-то стихийно, чутьем находил выход.
- Я знаю, что надо сделать, - сказал Паскуале. Боско недоверчиво посмотрел на него:
- Знаешь?
- Знаю, - хитро улыбнулся Паскуале.
- А что ты, собственно, знаешь?
- Знаю, что нужно сделать, чтобы быть спокойным, как раньше, как в первый раз...
Боско помедлил и сказал мрачно:
- Говори...
- А что я получу за совет? - снова хитро улыбнулся Паскуале.
Боско не ждал такого. Он посмотрел на свисающий с пояса кошелок, на свой перстень, на золотую тяжелую цепь, потом нашел легкое и привычное решение:
- Если не скажешь - зарежу.
И Паскуале вспомнил разницу между собой и Боско.
Это сразу поставило Паскуале на место, и он затараторил:
- Найдем одного священника, ты кого-нибудь убьешь, он даст тебе отпущение грехов, ты убьешь - он отпустит грехи...
Боско это понравилось, он не ждал от Паскуале такой находчивости.
- Значит, так: я убиваю, он дает отпущение грехов... Да-да, правильно, я успокоюсь... и стану счастлив по-прежнему...- У Боско был такой вид, будто он нашел на дороге набитый золотом кошелек. Он обвел товарищей взглядом и сказал Паскуале: - Иди, дай поцелую тебя...- И, запечатлев мокрый поцелуй на безволосом лице скопца, добавил: - Ступай, Паскуале, не теряй времени...
Паскуале, Чекко и Фолето, захватив с собой большой мешок, пустились прочесывать узенькие улочки. Два часа поисков не дали никаких результатов. У Чекко отекли ноги, он то и дело останавливался, Фолето же сгорал от нетерпения и предлагал искать священника вблизи монастыря. Чекко не соглашался и твердил, что надо идти на постоялый двор, там все найдешь. Пока они препирались, в конце улицы показался старый монах.
- Нет, - сказал Паскуале. - Пока донесем, отдаст концы...
Спустя некоторое время из-за угла прямо на них выскочил здоровенный детина в сутане. Пираты даже попятились. Фолето вопросительно посмотрел на Паскуале.
- Этот нам не под силу... Кто такого здоровенного потащит, - сказал Паскуале.
И они, озлившись, стали крыть все на свете, в особенности же эту проклятую католическую страну, где так трудно найти священника средних размеров, и в это самое время навстречу им вышел Мартирос с ликующим, вконец отощавшим лицом. В руках он держал полюбившийся ему дешевый венецианский хлеб, он кусал его, с удивлением и восхищением оглядывался по сторонам, останавливался, смотрел направо - налево, крутился на месте и снова шел вперед.
Паскуале смерил взглядом Мартироса, потом посмотрел на мешок. Как раз то, что нужно, и весу в нем немного, и одежда обносившаяся, бедный, значит, кто станет искать его? Пропажа одного такого монаха в Венеции никого не обеспокоит.
Они подкрались тихонечко к Мартиросу, и Паскуале собрался уже набросить мешок ему на голову.
Мартирос увидел Паскуале, улыбнулся ему и выразил свое восхищение прекрасной Венецией:
- Великолепно...
- Превосходно, - сказал Паскуале, передал мешок Чекко и Фолето, и те набросили мешок на Мартироса, потом запихали его туда полностью и затянули горло мешка.
- Великолепно, - заключил Паскуале, и пираты поволокли мешок с Мартиросом к пристани.
...Мартирос открыл глаза - ничего не видать, тьма кромешная. Словно годы отделяли его от недавних венецианских впечатлений. Сразу же все это сделалось далеким воспоминанием - церковь святого Марка, четыре бронзовых коня, гондолы, песни под гитару, высунувшиеся из окон итальянки, уличные художники, небо, солнце, дома, выходящие на море, рынок, серебряные горы рыб перед рыбаками, восточные лавочки, где продавались картины и разные диковинные вещи, пекарни, дворцы... Все это было давно, но когда?.. Мартирос хотел установить временную связь между этими двумя состояниями - между этим мраком и дальней прекрасной Венецией. Его голова отяжелела, и какая-то часть тела все ныла, стонала.
И в Мартиросе снова поднял голову, ожил его двойник, то ли друг его, то ли враг, Мартирос -второй, снова он с увещевательной улыбкой стал гладить его, ласкать, успокаивать, да так сладко, словно издевался, но потом ему, видно, прискучила эта собственная обтекаемость, он захотел было поддеть Мартироса, съязвить, но передумал и опять заулыбался своей изначальной улыбкой...
Сколько раз Мартирос все в себе расставлял, продуманно рассчитывал время и поступки, но каждый раз все помимо его воли принимало иной оборот, каждый раз что-то да происходило неожиданное... Случайность ли это была или закономерность... Но, пожалуй, что это была сама вечность, потому что вечность и есть эти случайности, чередование этих случайностей, а не спокойно текущая между этими случайностями гладь... Все во власти случайности, все подчинено ей - рождение, смерть, зародыш, желание, любовь... Он только из монастыря ушел по своей собственной воле, все остальное было некое течение, попав в которое Мартирос ничего больше не решал, а если и решал, то это но имело никакого значения... И, подумав так, Мартирос повеселел, потому что раз так, то и сейчас случится нечто непредвиденное, чего никак нельзя предугадать, и это будет не продолжением его нынешнего положения, а некоей большой логикой времени... И Мартирос улыбнулся себе, потому что почувствовал, что опять хочет создать логическую связь и объяснять все рассудком...
В эту самую минуту сверху открылась какая-то дверь, и его ослепил сильный поток света, он закрыл глаза и подумал - а почему же дверь открылась вверху, в потолке? Когда он открыл глаза, опять было темно. И из темноты прямо на него смотрели два синих глаза, до того синих, что в темноте казались двумя светящимися кругами. В глазах этих был какой-то всегдашний непокой, и они все время улыбались независимо ни от чего...
- Здравствуй, - сказали Мартиросу эти синие глаза.
Мартирос раскрыл рот, но звука не издал. Постепенно вокруг глаз обозначились черты лица - резкие скулы, маленький нос с горбинкой, на крутой лоб спадают светлые волосы, небольшие рыжеватые усы...
- Ничего, башка у тебя, видать, крепкая, вполне для жизни пригодная, - сказал обладатель синих глаз. - Помнишь, что утром с тобой случилось?..
Мартирос неуверенно кивнул головой и подумал про себя: «Значит, это сегодня все произошло, сегодня сместилось время для меня...»
- Фолето стукнул тебя по башке...- продолжал этот невесть откуда взявшийся человек, и на лице у него заходили желваки. - Тяжелая рука у подлеца... Я сам в свое время шесть шишек на голове носил от его ударов, знаю...
Мартирос огляделся и различил в темноте множество просмоленных бочек.
- На судне ты...- улыбнулся человек. - На судне пирата Боско...
- Где мы находимся, в какой части света? - спросил Мартирос, не зная, верить глазам или нет.
- О, все еще в Венеции, - улыбнулся человек, показав крупные белые зубы. - Через некоторое время выйдем в море, тогда и развяжем тебя... Ты привыкнешь к нам, к нашим грехам и станешь членом нашей команды... Самое главное - это привыкнуть к нам, понять нас... дальше будет легко. Да, совсем как наше венецианское общество: оно справляется с любым непокорным, Мгновенно всех приручает...
- Для чего меня сюда привели?.. Что им нужно от меня?.. - вскричал Мартирос.
- Совесть Боско не дает ему последнее время покоя. И дело стоит... Ты должен дать ему отпущение Грехов, чтобы он снова мог спокойно грешить...
Мартирос было вздохнул с облегчением, казалось, речь шла о пустяковой, несложной вещи, потом кровь разом прилила к голове, и Мартирос ощутил во рту металлический привкус. Все распалось у него в сознании, и жизнь сразу сделалась бессмысленной и ненужной.
- Я никогда не стану соучастником греха... Человек на секунду сделался серьезным, но глаза его не утратили улыбки, он посмотрел на Мартироса долгим взглядом и сказал негромко:
- Послушай, меня тоже в свое время изловили, как тебя. Меня звать Томазо. Я был нужен здесь для того, чтобы скрашивать скуку долгих морских переходов. Я актер.
И на лице Томазо сменилось несколько самых различных выражений. Грусть, восторг, измена, подхалимство, гордость, рождение, смерть - все в минуту пронеслось перед глазами Мартироса. Томазо был красив, атлетически сложен, высокого роста, но чего он только с собой не проделывал - он стал хромым, низкорослым, горбатым, вдруг выкатил перед собой огромное брюхо, потом снова убрал его...
- Ну что?.. - рассмеялся Томазо и в довершение всего лихо перекувыркнулся через голову.
Мартирос был восхищен, улыбка не сходила с его лица.
- Судно Боско, как любое сильное государство, не может обходиться без искусства и без религии... Нам кажется, это мы создаем искусство вопреки их желаниям. Неправда - это они создают искусство. Точно тебе говорю - они его создают. Они не могут жить без искусства, но делают вид, что уничтожают его. Боско, если хочешь знать, не может существовать без свободолюбивых людей. Такие люди ему всегда навевают мысли о свободе. Уничтожая свободу, они все же хотят видеть перед собой идею свободы... Иначе зачем бы им столько раз продавать свои души...
Услышав о свободе, Мартирос спросил:
- А почему бы не убежать от них?.. Томазо улыбнулся:
- Судно стоит в Венеции. Как всегда, свободу И тюрьму разделяет небольшое пространство, зачастую даже невидимое. Погляди кругом. Никто но может совершить этого шага, этого маленького шага в себе... Ну да, судно стоит у пристани, надо только шагнуть, ступить на берег и убежать...
- За чем же дело?
- Не получается. Тысяча разных пут... неприметных... Знаешь, я ведь с ними в море выходил... Законы общества действуют, я с ними как бы заодно уже...- сказал Томазо. И в глазах его еще сильнее прежнего заиграла синяя улыбка.
Мартирос поглядел на Томазо и начал вслух рассуждать. Он призвал на помощь всю свою рассудительность, все свое умение, все красноречие. Он выстроил рядышком мысли - мысли бесхитростные и ясные, очевидные-очевидные.
Томазо, казалось бы, и сам все это знал, и все-таки воодушевился.
- Была не была... а то ведь в самом деле поздно будет - сказал он. - В море мы иногда месяцами плаваем, они и тебя захотят сделать своим соучастником, и тогда ты тоже станешь бояться людей и полиции, станешь сторониться их и избегать... А с тобою - нет, ты усугубишь мое положение, с тобою вместе мы будем являть уже некое качество... нет, нет... бежим...
Мартирос только этого и ждал.
В трюме было темно, и Мартирос не знал, день на улице или ночь... Один раз только открылась дверь, и какой-то верзила моряк принес ему еду... Потом долгое время никого не было... Мартирос по глухим голосам, раздающимся за дверью, пытался определить время, но это ему не всегда удавалось, подчас все путалось... Например, по утрам раздавались пьяные голоса, и Мартирос думал - ага, значит, уже вечер: вечером опять раздавались пьяные голоса, звучала гитара, хлопали выстрелы... Песни здесь горланили в любое время дня и ночи... но к концу дня, под вечер, шум поднимался невообразимый.
И наконец появился Томазо с большим клубком веревки в руках.
- Скорее, - сказал он.
- Что на улице, - первым делом спросил Мартирос,- утро или же день?..
- Ночь, - сказал Томазо,- и какая ночь... В Венеции сегодня большой карнавал, с масками, с шутами... Венеция веселится...
Томазо с Мартиросом вышли на палубу. Моряк, стороживший трюм, сидел у дверей недвижно. На лицо его была собачья маска. Мартирос хотел было нырнуть обратно в трюм, но Томазо удержал его за руку: «Да спит он, спит...»
Томазо ловко взобрался по мачте вверх и позвал Мартироса. Но Мартирос только тоскливо смотрел на Томазо,- он на дерево и то не мог забраться. Он только головой мотнул - спасибо, мол, не хочу. Потом подумал: ему ведь не стул предлагают - путь к бегству...
По корме разгуливали два моряка...
Какая несправедливость - на берегу радуются, веселятся, а он тут пленником скрючился, дрожит. Кто-то с берега крикнул, помахал ому рукой. И сердце Мартироса пронзилось этим весельем, и Мартирос поспешил к мачте.
Мартирос вцепился в мачту и неумело пополз, подбадривая себя при каждом движении: «Ну же, Мартирос... еще немножечко... еще немножечко, и начнется свободная жизнь твоя, Мартирос...»
Он так отчаянно работал ногами, что казалось, ноги его вонзаются в дерево и вытащить их из дерева уже невозможно... Но столь же яростно он отрывал ноги от мачты, и казалось, действительно ноги увязли в дереве. Он прижимался лицом к мачте, целовал ее, боялся от нее оторваться и хотел ощущать ее вкус на губах.
И вдруг он почувствовал, что стукнулся головой об ноги Томазо...
А Томазо смеялся... Он показал на город и сказал Мартиросу шепотом:
- Смотри, как прекрасна Венеция, смотри, какой веселый карнавал...
Он бросил конец веревки с петлей на берег - и зацепил ею за ажурную башенку противоположного дома. Через улицу, по всей ее ширине, от дома к дому были натянуты флаги, множество цветных флагов - красных, желтых, полосатых... Были вывешены также картонные человеческие фигуры - стражника, моряка, рыбака, - перемежающиеся гирляндами, шарами и масками, японскими фонариками.
Томазо повис на веревке, подтянулся и пополз. Мартирос последовал его примеру, но через минуту почувствовал, как заныли, заболели его ладони. А Томазо хватало даже на то, чтобы еще и дурачиться. «Здравствуйте, синьор, - говорил он, дергая встречное чучело за нос, - вам куда, на судно? А мы как раз оттуда... До свиданья, будьте здоровы... Здравствуйте, синьора, мы только что встретили вашего мужа, спешите за ним, может, догоните... Мое почтенье, маэстро, вам не тесно ли тут? Впрочем, люди искусства всегда по веревочке вышагивают. Я вам могу предложить свой канат, ничего другого у меня нет, не обессудьте...» Томазо при этом выписывал ногами кренделя в воздухе и смеялся так заразительно, что Мартирос, еле державшийся на веревке, не выдержал и расхохотался. От смеха он совсем ослаб, но на душе сделалось легче, и он с новой силой заработал руками. И весь этот переход с судна Боско на берег показался ему симпатичной, приятной прогулкой. И он почувствовал, что даже доволен, что все так сложилось. В эту минуту башмак с его ноги соскочил и упал вниз. Мартирос так и замер от ужаса. Башмак упал к ногам одного из моряков Боско. Тот поглядел на башмак, взглянул наверх, увидел множество чучел, свисающих с веревки, увидел и Мартироса с Томазо и, приняв их за чучела, надел башмак Мартиросу на ногу и остался очень собою доволен. Наконец они ступили на крышу дома, и хотя улочка, которую они одолели, была узенькая и путь короток, Мартиросу показалось, что длиннее дороги он не проходил.
Крыши домов в этой части города причудливо переходили одна в другую, трудно было понять, где начало, где конец дома, с такой крыши в любую минуту можно было скатиться вниз... Окон и башенок было великое множество, и возникали они в самых неожиданных местах - иной раз даже под ногами... Чего-чего только не было в этих окнах! Мартирос то и дело зажмуривался, но порой любопытство все-таки брало верх... Впрочем, Мартирос и Томазо передвигались так стремительно, что окна эти запоминались разве что как какой-то немыслимый сумасшедший калейдоскоп. Последнее окно было, пожалуй, самое реалистически бытовое: кругленький, с красным лицом попик лежал, уткнувшись подбородком в подушку, а его жена и хорошенькая служанка ставили ему клизму. Мартирос одно только запомнил - лицо и зад у больного были удивительно похожи.
Крыши, как лестницы, спустили Томазо и Мартироса на улицу, а улица-то была каналом, и, следовательно, они очутились в воде. Мартирос по вкусу воды определил, что на берегу поблизости расположены харчевня, постоялый двор и аптека. Вымокшие и усталые, Томазо с Мартиросом выбрались на какой-то мостик и двинулись дальше. Мартиросу Венеция очень полюбилась, и он хотел остаться в городе, он даже бежал из плена потому, наверное, что хотел снова оказаться в Венеции. Но Томазо сказал: «Надо уносить ноги отсюда... я хорошо знаю Боско... А Венеция всегда будет с тобой, не расстраивайся...»
Когда рассвело, Мартирос оглянулся и не увидел больше Венеции.
Томазо с Мартиросом разделись, выжали одежду, развесили ее сушиться на ветках, а сами улеглись на траве.
Мартирос дрожал от холода, но был такой усталый, что тут же заснул. Проснулся он тоже от холода. Утро на земле стояло чистое, обнадеживающее, доброе.
Томазо сидел на дереве, жевал что-то и улыбался Мартиросу; он бросил ему несколько маленьких диких груш, потом спустился с дерева и прошелся на руках. После чего они напялили на себя еще мокрые одежды и зашагали к большой дороге.

-5-

Дорога уходила вдаль, нигде никакого жилья не виднелось.
- А теперь куда мы пойдем? - спросил Мартирос. Томазо разглядывал свои ноги. Башмаки его совсем развалились, большой палец высунулся. Томазо улыбнулся:
- Это не от бедности, не думай: у моего большого пальца особый склад... Он всегда выскакивает вперед, он нетерпелив и хочет опередить время... я за ним не поспеваю... Он мой советчик и указчик в дороге... - И Томазо обратился к своему пальцу: - Скажите, пожалуйста, синьор палец, в какую сторону нам пойти, чтобы быть сытыми, свободными, быть подальше от беды и поскорее оказаться среди добрых людей?.. Ну-ка...
Палец шевельнулся вправо, влево и показал вперед. - Вперед! - радостно заорал Томазо, обнажив белейший ряд зубов.
И они пошли по дороге - беспечные, веселые, голодные-преголодные. Только песни им сейчас не хватало. И Томазо запел.
Это была удивительная песня - озорная и гордая, нежная и сильная, старая и новая...
По дороге им попадались премилые деревеньки, но Томазо каждый раз говорил: «Идем дальше», и они продолжали путь. У Мартироса ноги были изранены, идти ему становилось все трудней.
В полдень вдали показались фургоны. Томазо остановился, заслонился рукой от солнца, посмотрел внимательно и сказал:
- Как будто бы пришли...
- Что там, село?.. - спросил Мартирос.
- Нет, рай земной, весь мир, весь свет!.. - воскликнул Томазо и бросился бежать.
Мартирос поспешил за ним; впрочем, как бы он ни спешил, ноги его едва волочились. Наконец Мартирос добрался до фургона и стал рядом с Томазо, которого окружили люди в масках. У обочины стояли два фургона, один наполовину красный, наполовину черный, другой наполовину белый, наполовину синий, оба с красными колесами. То был красочный, разрисованный мир - итальянский бродячий театр.
Томазо окружали персонажи итальянской комедии - Коломбина, Тарталья, Пьеро, солдаты, ангелы... Мартирос заметил удивительную вещь - внешне это были бедные и беззащитные люди, но среди них царило веселье. Было печально и радостно одновременно.
Увидев приблизившегося Мартироса, Томазо указал на него широким жестом и с театральной торжественностью объявил:
- Позвольте представить вам моего друга сеньора Мартироса.
Актеры сняли с Мартироса и Томазо их истрепавшуюся и мокрую одежду и дали им театральные костюмы. Мартирос впервые вместо своей рясы надел красные брюки в обтяжку, золотистый камзол, сшитый, казалось, специально для него, и золотые блестящие башмаки.
Томазо сам выбирал себе наряд.
Фургоны - этот радостный и печальный мир, этот рай - двинулись вперед. Актеры, окружив Томазо, расспрашивали его обо всем, что с ним случилось, рассказывали о себе и ни на минуту не оставляли его одного, истосковались по своему Томазо. Мартирос был счастлив...
В тех селах, где были церковь и площадь, они давали представление. Представления были самые различные - иногда это была трагедия, иногда сцена ревности с Коломбиной и Пьеро, а иногда просто цирковые номера... смотря по обстоятельствам, они эти обстоятельства прямо носом чуяли... Ах, что это были за представления! Мартирос прямо озарялся весь. Он не успевал даже переваривать в себе как следует все виденное. Но более всего он упивался игрой своего товарища. Томазо поражал его, Мартиросу от волнения даже плакать хотелось. Томазо выполнял различные акробатические номера, прыгал с дерева на дерево, проделывал всяческие сальто-мортале, на него взбиралось сразу три человека. И все это было радостью, было жизнью.
На ночь они останавливались в деревне, утром продолжали путь. Мартиросу хотелось, чтобы у этой дороги не было конца, бродячая жизнь была ему по душе, но все же он спросил однажды у Баччо, самого старого актера, который никогда не расставался с маленьким кинжалом:
- Куда мы идем, Баччо?
Баччо посмотрел на него и подмигнул:
- Куда бы ты хотел?.. - Потом сказал: - А разве кто-нибудь куда-нибудь идет? Зачем же нам куда-то идти... Живем себе... Не так ли?..
От этого «живем себе» Мартиросу открылась вся нелепость его вопроса, но так продолжалось ровно столько времени, сколько нужно было, чтобы Баччо скрылся с глаз. И тогда Мартирос снова подумал: «Но куда же мы все-таки идем?»
Все актеры: и конопатый Сандрино - Пьеро, и Арджентина - Коломбина, и Чезаре - Панталоне, словом, что перечислять, все от мала до велика полюбили Мартироса, но Томазо все же любил Мартироса больше других.
- Считай, что ты член нашей труппы, - сказал он как-то Мартиросу.- Ты когда-нибудь пробовал играть?
- Что ты! -удивился Мартирос.
- Но ты все видел, ты уже знаешь, как это делается.
Мартирос пожал плечами.
- Как? - поразился Томазо. - Разве тебе нечего сказать людям?..
- Почему же, есть...
- Вот это и значит быть актером... Собираются люди, множество людей приходит, чтобы послушать тебя, и ты говоришь, говоришь все, что хочешь им сказать, говоришь даже то, чего нельзя говорить. Но тут, ясное дело, ты прибегаешь ко всяким уловкам... всякие там шутки-прибаутки, понимаешь?
- Я хочу говорить о правде, - воодушевился Мартирос.
- И о красоте, - добавил Томазо.
- Я хочу говорить о правде, - заупрямился Мартирос.
- И о любви, - добавил Томазо.
- Я хочу говорить о правде.
- И о братстве, и об искусстве, и о справедливости, о боге, - добавил Томазо.
- Все это и есть правда. Я хочу говорить о правде...
Бродячий театр Баччо потихоньку двигался на север. Мартирос с некоторых пор стал принимать участие в представлениях. Он изображал слугу при Коломбине и Пьеро, выступал с масками зверей и даже начал понемногу участвовать в акробатических номерах Томазо.
Села и маленькие города сменяли друг друга. Мартирос больше не спешил в Испанию, но в душе надеялся когда-нибудь увидеть своими глазами города французов и испанцев, племя дудешков, как он их называл.
У Томазо возникла идея нового спектакля, и однажды, собрав всю труппу, он рассказал актерам о своем замысле. Это должен был быть своеобразный спектакль, где действующими лицами являлись шесть солдат. Все шестеро на одно лицо. Этого можно было достичь масками. Пять солдат ведут шестого на расстрел, в последнюю минуту этот шестой смешивается с остальными, и отличить его от других нет никакой возможности. Все в растерянности, не знают, кого же расстреливать. Все представление - диалог между двумя солдатами: тем, кого должны расстрелять, и тем, кто должен осуществить казнь.
Замысел Томазо пришелся всем по душе. Под конец Томазо пошептался о чем-то с Баччо и, довольный объявил товарищам: - Диалог будут вести ваш покорный слуга и синьор Мартирос.
Это сообщение было встречено радостными возгласами, все окружили Мартироса и запели шутливые, смешные куплеты в честь его посвящения в актеры.
Они перешили имеющуюся у них солдатскую одежду по одному образцу. Все было готово, оставалось только решить вопрос маски. Наконец нашлась и маска.
Самым подходящим оказалось лицо актера Исидоро - мясистые вздернутые щеки, настолько, что, казалось, отходят от лица. Короткие брови, большой рот. Решено было пустить Исидоро на сцену без маски, а на остальных пятерых надеть маски с лицом Исидоро. Актеры сымпровизировали несколько репетиций и остались довольны новым спектаклем. Особенно всем нравился Мартирос - его вопросы и ответы были умны, с удивительно четкой логикой, которая в этой обстановке казалась особенно потешной. Армянский акцент Мартироса придавал представлению особый шарм.
Героем представления был, безусловно, Мартирос. Ни одна импровизация не повторялась. Мартирос воодушевлялся, распалялся и каждый раз по-новому развивал тему. Репетиции доставляли актерам истинное наслаждение. В Антиссе они решили дать первое публичное представление. Город был достаточно велик и имел хорошую площадь.
Вечером, накануне спектакля, актеры расхаживали по улицам города, сзывая горожан на завтрашнее представление.
Николетта, Лол ото и Фортунато в своих лучших костюмах, оседлав размалеванного мула, кружили по улицам, по очереди выкрикивая:
- Спешите, спешите, господа! Количество мест ограниченное, есть места сидячие, стоячие, лежачие и полулежачие. Устраивайтесь кто как может. Посмотрите спектакль хотя бы одним глазком!.. Спешите! Есть места для священников, для торговцев, брадобреев, ростовщиков! А вот этот балкончик, так живописно обвитый плющом, ждет герцога и графа, слава им, слава!.. В представлении принимают участие лучшие итальянские и французские актеры! А также приглашенный специально по этому случаю знаменитый актер из Азии - синьор Мартирос!
В воскресенье на площади Святой Марии яблочку негде было упасть - такое творилось там. Рыбаки, солдаты, прачки, стражники, зеленщики, мелкие воришки, крестьяне, продавцы угля заполнили площадь... Под конец показался на балконе и сам герцог со своей сворой собак. Рядом с герцогом заняли места две его любимицы: по правую руку польская борзая, по левую - черный английский дог, на руках у герцога было несколько маленьких фокстерьеров...
Представление началось.

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ МАРТИРОСА И ТОМАЗО
На сцену выходят шесть солдат. Один солдат, тот, что приказывает, идет впереди, четверо других ведут пятого, приговоренного. Все шесть на одно лицо, отличить друг от друга невозможно - это как бы один человек в шести экземплярах. На масках брезжит слабая улыбка, смысл ее непонятен. Солдаты отличаются только одним - приказывающий солдат (Томазо) идет впереди, а приговоренный солдат (Мартирос) держит руки за спиной, остальные четверо придерживают руками воображаемые ружья.
Приказывающий солдат. Раз-два, раз-два... раз-два... Правое плечо вперед, марш, раз-два.
Солдаты поворачивают
Раз-два... Напра-во!
Все поворачивают направо, очень четко и точно исполняя приказ, в том числе и приговоренный. Приказывающий солдат доволен, что его приказы исполняются так беспрекословно.
На месте ша-гом марш!
Солдаты маршируют на месте. Приказывающий солдат смотрит на них.
Напра-во, налево. (Он явно упивается своей властью, входит в раж.) В одну шеренгу стройсь! Напра-во, налево; (Быстро, быстро.) Направо, налево, направо, налево... Стой!.. Лицом к стене повернись! Ружья вниз! На плечо! К ноге! На плечо! К ноге! Приготовьсь! Взять на прицел! Солдаты вздергивают руки с воображаемыми ружьями. Приказывающий вот-вот уже должен крикнуть «огонь», как вдруг замечает, что у стены нет приговоренного, того самого, в кого должны стрелять.
Пять солдат стоят с ружьями наперевес.
(Подходит, заглядывает в лицо каждому солдату.) Куда же он делся? (Считает.) Раз, два, три, четыре, -пять... Один лишний... Который же?..
Все молчат.
Бессовестные, говорите же, кто из вас? Отвечайте, которого из вас должны расстрелять?..
Солдаты молчат.
(Вглядывается в лица. Растерянно.) Поди и найди теперь... (Сердится, выходит из себя.) Дураки, болваны, что, в пустую стену будете стрелять? (Что-то про себя обдумывает, потом решительно.) Арестованный, выйди вперед сию же минуту!..
Никто не двигается с места.
(Внимательно оглядывает каждого из пятерых, ничего не может решить, устает и чуть не плачет от отчаяния. Потом задумывается и обращается к зрителям, которые смеются, дают ему советы.) Послушайте, а может быть, это я сам? Может, это меня должны расстрелять?..
«Тебя, тебя!» - кричит маленький мальчик из первого ряда.
(Хлопает себя по бокам, смотрит на свои руки, минуту думает и отгоняет от себя кошмарную мысль. И с новым настроением.) Дураки, если мы сейчас не расстреляем одного, нас всех засудят, всех расстреляют... Всех шестерых. Ведь мы на службе... Ну что стали остолопами?.. Ружья к ноге!
Солдаты выполняют приказ. Приказывающий подходит к ним и начинает снова тщательно вглядываться в лица, в глаза, зачем-то даже трогает за носы.
Кругом!
Солдаты поворачиваются лицом к зрителям. Приказывающий обходит их сзади, смотрит на уши солдату всех одинаковые, никакой разницы. Единственная, последняя осталась надежда: он оглядывает зад каждого - опять никаких результатов.
(Разочарованный, говорит чуть не плача.) Послушайте, ребята, ну у кого-нибудь из вас есть совесть? А?.. А ну, у кого хоть капля совести осталась, выходи вперед.
Из шеренги выходит Совестливый солдат.
(Обрадовался.) Вот умница, вот молодец! Становись к стенке.
Совестливый солдат идет к стенке.
Вот так, сейчас ты станешь к стенке, потом я...

Совестливый солдат. А ты когда станешь?
Приказывающий солдат (радостно, отделываясь). Не знаю... Когда-нибудь... Когда-нибудь да обязательно стану... Не может быть, чтобы я не стал к стенке...
Совестливый солдат. И тогда я в тебя выстрелю?
Приказывающий солдат. А как же, выстрелишь... А потом еще кто-нибудь станет, и еще кто-нибудь выстрелит, вот он, например... (Показывает на зрителей пальцем.) Он, он, и этот - все подряд.
Совестливый солдат. А ты меня не обманешь?
Приказывающий солдат. Нет.
Совестливый солдат. Значит, не обманешь?
Приказывающий солдат. Да нет же, говорят тебе - нет. В следующий раз ты в меня выстрелишь...
Совестливый солдат (плаксиво). Ну ладно. Посмотрим... Вот так всегда - все мои желания на завтра перекладываются...
Приказывающий солдат. Ладно, ладно, не плачь... Существует закон, надо подчиняться... Ты хороший парень. (Поворачивается к остальным солдатам.) Приготовьсь! Взять на мушку!.. (Смотрит на Совестливого солдата.) Ну, с богом...
Совестливый солдат. Смотри не обмани, я буду ждать своей очереди...
Приказывающий солдат. Огонь!

Солдаты одновременно издают звук, имитирующий выстрел. Что-то вроде «паф». Совестливый солдат продолжает стоять.
Ты почему же не падаешь?
Совестливый солдат. Я раздумал.
Приказывающий солдат. Поздно раздумывать-то.
Совестливый солдат. Почему это?
Приказывающий солдат. Ты уже убит.
Совестливый солдат. А я не хочу.
Приказывающий солдат. Ложись, тебе говорят.
Совестливый солдат. Почему это я должен лечь?...
Приказывающий солдат. Да потому, что ты убит, умер! Пойми...
Совестливый солдат. Тц... (Щелкает языком - нет, мол.)
Приказывающий солдат. Как это «тц»? (Тоже щелкает языком.) Мы же выстрелили, правда?..
Совестливый солдат. Ну и что же?.. А мне не хочется.
Приказывающий солдат. Как это «не хочется»?.. Что это еще за «не хочется»?.. Ложись давай...
Совестливый солдат качает головой.
(Приближается к нему, гладит по голове.) Ложись, а то ничего не получается. Ты ведь и сам знаешь, мы должны вот тут стоять, а ты вот тут лежать... Иначе жизнь остановится. Ну подумай сам, если все будут оставлять дела на половине, жизнь остановится, правда ведь?.. (Мягко.) Так нужно, ложись...

Совестливый солдат (после некоторого раздумья). Ладно, стреляйте еще раз...
Приказывающий солдат. Мы уже стреляли в тебя.
Совестливый солдат (по-детски капризно). Если не выстрелите, не лягу.
Приказывающий солдат. Я ведь сказал тебе, мы уже выстрелили, не строй из себя дурачка.
Совестливый солдат. Не могу я без выстрела. И все тут.
Приказывающий солдат. Ну и привереда же ты...
Совестливый солдат. Подумаешь, большое дело, один выстрел. Что вам, жалко, что ли...
Приказывающий солдат. Да ведь выстрелили мы, ты же слышал...
Совестливый солдат. А я опоздал, не успел упасть... Вы не вместе, вразнобой стреляли... Давайте снова...
Приказывающий солдат. Это дурной вкус - повторяться...
Совестливый солдат. Ничего не знаю... Хочу как все. Хорошенький расстрел... без выстрела... Всю жизнь мне чего-то недодают...
Приказывающий солдат. А еще говоришь, что ты совестливый... Мы свое дело сделали, верно? Я не виноват, что ты такой рассеянный... Какая разница, ложись через десять минут после выстрела, не все ли тебе равно, что ты придираешься?
Совестливый солдат. А я справедливость люблю. (Обиженно.) Стреляйте давайте.
Приказывающий солдат (сердится). А кто заплатит за лишний выстрел?
Совестливый солдат. Я тут умираю, а они о лишнем выстреле думают... Дармоеды проклятые...
Приказывающий солдат (взрывается). Это кто же тут дармоед?!
Совестливый солдат. Кто же еще...
До сих пор Мартирос - Совестливый солдат подавал Томазо - Приказывающему солдату остроумные, озорные реплики, и Томазо подхватывал их, расцвечивал и перекидывал мосток к зрителям. И все шло своим чередом и сохраняло общий рисунок и настроение репетиций. Но сейчас Томазо почувствовал, что с Мартиросом творится неладное и что-то жесткое, нервное рвется из него наружу.
И Томазо не ошибся. Мартирос вдруг обратился к одному из зрителей, к стражнику.
- Ты!.. - сказал он резко. Потом поискал глазами и остановился на вельможе: -Ты!..
Среди зрителей начался переполох, многие смеялись, некоторые прятались за спины соседей, несколько человек встали, чтобы уйти...
Томазо схватил Мартироса за руку и, еле сдерживая смех, сказал:
- Послушай, что ты делаешь. Но Мартирос уже разошелся, и остановить его не было никакой возможности.
- Ты... ты... вы задумывались над тем, как живете... Вы думаете, вы других обманываете? Ошибаетесь, самих себя обманываете. Причиняя вред другим, вы в первую очередь наносите вред себе, ибо совершенное вами зло как бумеранг возвращается к вам. У вас в руках власть, но вы даже не подозреваете, что в этом ваше несчастье... Одумайтесь, взгляните правде в глаза, и вы будете счастливы...
- Солдаты, взять его... ишь какой умник выискался! - крикнул Томазо в духе представления.
Солдаты побежали к Мартиросу. Но Мартирос отстранил их и спокойно сказал Томазо:
- Погоди, еще одну вещь скажу... Ты не волнуйся... они все поймут. - И он остановился взглядом на балконе герцога.
Баччо почувствовал, что наступила самая несчастливая минута в его жизни. И старый, видавший виды Баччо закрыл глаза.
Мартирос протянул руку к балкону и сказал мягко и убежденно:
- Ты, что окружил себя этими несчастными животными... Понимаешь ли ты, что такое животное... Знаешь ли ты, что оно много лучше тебя... Не говоря уж об этих людях, посмотри, они оборваны, они голодны, у них нет еды, они боятся тебя... Думал ли ты, какой это позор, когда один человек боится другого... Неужели тебя это не оскорбляет?.. - Мартирос подумал с минуту и заключил: - Ты просто глуп... Но если ты поразмыслишь немного, ты все поймешь...
Герцог, побледнев, поднялся с места, собаки его залаяли...
Баччо уже бежал к фургону.
К Мартиросу сквозь толпу пробирались стражники.
Томазо ничего другого не оставалось сделать - он сгреб Мартироса в охапку и побежал ко второму фургону.
Но Мартирос не мог успокоиться: ведь он так хорошо развивал свою мысль и хотел этим людям добра. Еще немного - и они бы все поняли. Напрасно Томазо прервал его...
И Мартирос сказал вслух:
- Напрасно ты прервал меня, Томазо, честное слово, если бы ты дал мне договорить, все было бы в порядке... Они бы меня поняли... Ведь то, что я говорил им, было так логично и разумно и всем бы пошло на пользу...
Томазо затолкал Мартироса в фургон и стегнул лошадей. Фургон сорвался с места, Мартироса швырнуло на пол. Мартирос поднялся, встал рядом с Томазо и сказал мечтательно;
- А хорошее было представление, скажи, Томазо?.. Томазо поглядел на него, и в глазах его запрыгали смешинки:
- Просто замечательное... А если мы, бог даст, унесем ноги отсюда, я скажу, что это было самое лучшее представление в моей жизни...
- Я думаю, ты поторопился... А где Баччо, где остальные?..
- Остальных давно след простыл. - Томазо оглянулся и присвистнул. - Погляди, сколько всадников мчится за нами...
- Кто такие? - спросил Мартирос.
- Наши зрители.
- Что им нужно?
- Хотят досмотреть конец представления и поаплодировать нам...
- Это не зрители, это стражники, - сказал Мартирос.
- Неужели? - усмехнулся Томазо.- Стражник тоже зритель.
Фургон швыряло по сторонам.
Томазо почему-то все смеялся, то ли от быстрой езды, то ли выходка Мартироса его так рассмешила.
Расстояние между фургоном и преследователями быстро сокращалось.
- Это я виноват, я забыл тебя предупредить, - по слогам прокричал Томазо,- чтобы ты особенно не увлекался своими философскими...- Томазо закашлялся -...рассуждениями...
- Почем мне знать, сколько места занимает условность в сознании людей... И как она срабатывает в различных частях света... Поэтому, если хочешь знать, лучше сидеть на одном месте...- тоже раскашлялся Мартирос.
- Ничего, это тебе будет наукой в следующий раз... - Томазо посмотрел через плечо и воскликнул с радостной обреченностью: - А впрочем, один черт, все равно надо выговориться, раз уж приспичило...
Томазо стегнул лошадей и повернул фургон на узкую Дорожку, ведущую в лес...
Фургон проехал между деревьями метров сто с ужасающей скоростью и на втором повороте перевернулся. Мартироса выбросило из фургона, он пролетел несколько метров в воздухе и очутился в овражке. А Томазо швырнуло вперед, и он оказался на крупе лошади. Лошадь сначала опустилась на колени, потом взвилась и устремилась вперед, унося на себе Томазо.
Мартирос на четвереньках пополз в лес.

-6-

Проснулся Мартирос от боли. Колени были разбиты в кровь и ныли. Брюки из длинных превратились в короткие. Мартирос с трудом поднялся, отряхнул одежду и удивился, что еще может двигать руками и ногами. И что все у него на месте. Он хотел было вернуться к фургону, но, поразмыслив немножко, решил, что в этом нет никакого смысла. Все равно Томазо там нет, он или убежал, или его ужо поймали. Надо осторожно продвигаться вперед и не спеша все выведать. Надо разыскать Томазо, но самому не попасть в лапы преследователей.
Мартирос переждал немного и начал свои поиски. Он осторожно переходил от куста к кусту, от дерева к дереву и тихо, шепотом звал Томазо. Томазо не отзывался. Стояла тишина... Мартиросу сделалось страшно. Он стал звать Томазо вполголоса. Но страх не только не проходил, а, наоборот, усиливался. Мартирос никак не мог понять, отчего это происходит. Когда за ними гнались разъяренные люди и бог знает что могли с ними сделать, Мартирос не чувствовал опасности и считал, что все в порядке вещей, а теперь, когда опасность миновала и кругом тишь и благодать, страх пронизал его всего.
Через час страх замаячил перед ним в образе привидения. Мартирос закричал что было силы: «Томазо!» - и, не получив ответа, зашагал быстрее.
Вдали показались побеленные дома. Пейзаж изменился. Мартирос почувствовал, что он далеко забрел. Он оглянулся и увидел на дороге всадника. Ему захотелось тут же убежать, потом ему стало стыдно своего желания, потом он подумал, что всадник этот все равно ничего не поймет ни про то, какой он, Мартирос, гордый, ни про то, почему он скрывается сейчас от людей. И раз так, то лучше быть от греха подальше. И Мартирос припустился бежать.
Впереди себя на дороге Мартирос разглядел хромого человека, который то и дело оглядывался на него. Мартирос остановился, хромой тоже остановился, секунду внимательно смотрел на него и вдруг сорвался с места, побежал.
Мартирос поравнялся с хромым. В это время их нагнал всадник. Это был маленький мальчик на муле. Он улыбнулся им и поехал дальше.
Мартирос и хромой никак не могли отдышаться от быстрого бега. И чтобы не показалось, будто он убегал от ребенка, Мартирос сделал вид, что очень спешит, и опять принялся бежать, но, почувствовав всю нелепость своего поведения, остановился и медленно повернул обратно. Он улыбнулся хромому и сказал примирительно:
- Ты почему же от меня бежал?
Лицо у хромого было сплошь в рубцах, и Мартирос подумал, что если пойдет дождь, то вода будет стекать по этому лицу как по желобкам.
- Я думал, ты солдат, - сказал хромой презрительно, показывая на одежду Мартироса.
- А почему ты от солдат убегаешь? - уже спокойно спросил Мартирос.- Солдат такой же человек, как ты.
Хромой покосился на Мартироса, рубцы и морщины на его лице пришли в движение и составили подобие улыбки. И хромой сказал, не очень веря своим словам:
- А я каждому солдату в нашей стране должен по крации.
«Ну что ж, каждый живет на свой лад»,- подумал Мартирос и улыбнулся хромому. Хромой опять изобразил подобие улыбки.
И они пошли по дороге вместе.
Мартирос почувствовал, что хромой не доверяет ему. Такая подозрительная личность, а всех подозревает. И не любит этот широкий, привольный мир. Не трогает его ни озеро, ни зеленое поле - ничто... А ведь он сам. частица всего этого, но отторгнутая, очерствевшая... Почему, почему так?.. Почему Мартирос убегал, почему от него убегали? Ведь все должно быть иначе, все ведь иначе было задумано, все должны были жить в мире и согласии...
Мартирос сделал глубокий вдох: когда глубоко дышишь, все кругом делается лучше. Этому человеку тоже сделается лучше, если он глубоко вздохнет, для него тоже весь мир станет райскими кущами, и Мартиросу страстно захотелось, чтобы этот хромоножка думал бы и рассуждал точно таким же образом, как он сам, чтобы он тоже глубоко дышал и ощущал этот легчайший зелено-синий покой.
И поэтому Мартирос сказал:
- Человек - совершенство. Что может быть лучше человека?
Хромой недовольно покрутил носом:
- Отец мой при жизни своей говорил: «Луппо, держись от людей подальше... Ничего хорошего от них не жди...»
Мартирос посмотрел на Луппо и не захотел отступать. Луппо тоже человек, какой бы то ни было, а человек... И надо изменить мнение Луппо о других людях.
- Да что ты такое говоришь!.. - начал Мартирос.- Человек, он в этом небе, в этом поле, в этих красках, одним словом, во всем, он везде. Он и сам даже не знает, как он добр...- И повторил: - Человек - это совершенство природы...
Пока Мартирос рассуждал о человеческой доброте, в них целились и ждали удобной минуты, чтобы выстрелить, два человека, полные мести и решимости. Они прятались за холмом и вот-вот должны были спустить курок.
Вдруг один из сидевших в засаде, вглядевшись пристально в Мартироса и его спутника, сказал товарищу:
- Джакомо, это не они, это другие...
- Как это - другие? - удивился Джакомо, мрачный и угрюмый детина.
- Это другие, посмотри как следует... Аригоцци не хромал...
- Ну да?.. - разочарованно протянул Джакомо.
- Точно тебе говорю, - ответил товарищ.
- Жаль...- вздохнул Джакомо.- А я до того хорошо прицелился... Напрасно старался, выходит...
- Не знаю... Но я тебе точно говорю, среди этих двоих нет Аригоцци.
Мартирос в это время как раз завершал свою вдохновенную речь:
- Погляди, как хорошо кругом... какой благословенный мир нас окружает...- Мартирос снова глубоко вздохнул. - Все это создано для того, чтобы любить. Любить землю, любить друг друга...
Джакомо, увидев, как Мартирос размахивает руками, испугался, что тот уйдет из-под прицела, и торопливо спустил курок.
Мартирос посмотрел вверх - небо было чистое. Откуда же гром? Луппо, готовый ко всяким неожиданностям, улепетывал, прикрывая голову руками.
Товарищ Джакомо рассмеялся:
- Целый час целился...
- Он же скачет все время, подлец такой...- сказал, оправдываясь, Джакомо и снова выстрелил.
Мартирос обалдело посмотрел по сторонам и лег плашмя на землю. Потом поднял голову и осторожно пополз на четвереньках вперед...
«Так вот, с четверенек, и буду разглядывать землю...»-сам себе улыбнулся Мартирос.
Довольно долгое время Мартирос полз на четвереньках, потом поднялся и продолжил свою дорогу, скрючившись, стараясь быть незамеченным. Так, согнувшись в три погибели, он прошел Базель, Франкфурт и Страсбург. А Кельн и Аахен он прошел уже сравнительно выпрямившись, хотя окончательно выпрямиться он так уже никогда и не смог.

-7-

Мартирос частенько оставался голодным: еда перепадала от случая к случаю.
Мартирос, подставив ладонь, в который уже раз вытряхивал пустую суму. Ни крошки из нее не высыпалось. Конечно, можно было поесть кореньев, пожевать травы, но растительность здесь совершенно незнакомая, и неизвестно, что тут съедобно, а от чего недолго и ноги протянуть... Придется все осторожно, потихонечку перепробовать... Он сорвал наугад один стебель, напоминавший чистотел, понюхал его и отбросил прочь. Еще несколько растений выдернул с корнем, пожевал и выплюнул, передернувшись: горечь была невообразимая... Голод мучил уже не на шутку... Поблизости никакого жилья, ни единой живой души. Осень близилась к концу, и раздобыть еду и крышу над головой становилось все труднее...
Мартирос провел рукой по лицу - щеки покрыты бородой, скулы резко обозначились... Природа в стране германцев чужая, новая, Италия осталась позади, лето кончилось, Томазо далеко, сам он голодный... и бог знает, что его ждет впереди.
Из-под ног Мартироса выпрыгнула кругленькая куропатка, Мартирос остановился, он мог вот так прямо, живьем, с перьями, с потрохами, съесть, сожрать эту птицу. Он стал осторожно подкрадываться к ней. А птица словно издевалась над голодным Мартиросом. Она перелетала с кустика на кустик, щебетала и опять перелетала на соседний куст. Мартирос почувствовал, что с каждым шагом он делается все низменнее и хуже, он бы, конечно, предпочел с достоинством переносить свой голод, но он не мог сдержать себя и снова стал осторожно подкрадываться к птице. Под конец устал и от птицы и от своей бестолковой беготни за нею, лег на спину и закрыл глаза. Он успокоился немного и, когда снова поднялся, увидел перед собой рощицу. Увидел золото, золотые деревья, золотые листья, кое-где пробивался багрянец... Он приблизился наугад к одному дереву и опешил: перед ним была яблоня. Мартирос пошел дальше, в глубь рощицы, и увидел грушевые деревья. Плоды были такие крупные и гладкие, и их было так много, что они придавали дереву форму и определяли его вид.
Мартирос подошел к яблоне, обеими руками потянулся к отягощенной плодами ветке и хотел уже сорвать яблоко, но тут его схватили за руку.
Мартирос вздрогнул от неожиданности, повернулся посмотреть, в чем дело. За его спиной стоял высокий худощавый человек, мужчина. Бледное, прозрачное как свечка лицо обрамляла маленькая золотистая бородка, одежда его напоминала раскрашенную рясу и переливалась охрой и красным.
- Нельзя, - улыбаясь, сказал человек.
Мартирос машинально, движением головы переспросил: «Нельзя?»
Человек качнул головой - нельзя. И, заметив разочарование на лице Мартироса, сказал:
- Оно любит, оно счастливо, не надо его тревожить...- и пошел между деревьями.
- Я голоден, - сказал Мартирос и, пошатываясь, поплелся за ним.
Они шли через сады. Это была страна фруктов, фруктовая держава, фруктовый режим.
Они вошли в еще более густой, совсем уже заросший сад, все здесь, казалось, было из пламени, все горело, переливалось, от плодов тянулись язычки пламени, они переплетались и, сделавшись одним огромным полыхающим пламенем, подавались в небо, стлались по земле, уходили в нее, потом снова возникали, вырывались прямо из-под ног и затевали новый пожар, начинали новую пляску... Среди этого всеобщего неистовства плодов, сквозь ветки и сквозь стволы проглядывала хижина причудливой формы, непонятно из какого материала построенная. Не из дерева и не из камня. Может, из фруктов? Не церковь и но дом, что-то непонятное, воскового цвета, окруженное золотисто-красным фруктовым пожаром со всех сторон. Мартирос и человек в пестрой рясе подошли к хижине. Из дверей и окон, с кровли - отовсюду выглядывали худощавые люди с улыбкой на лице, все в одинаковых пестрых рясах. Они трудились возле деревьев, гладили руками ветки, разглаживали листья, чистили их щетками... А ветки врывались в окна и двери, склонялись над кровлей, и дом, казалось, находился в объятиях деревьев. Это было царство деревьев...
Люди в пестрых рясах смотрели в сторону Мартироса.
- Гретхен... - повернувшись к дереву, позвал давешний знакомец.
Мартирос не понял, как это произошло, но он мог поклясться, что одно из деревьев посмотрело в его сторону.
«У них что, имена есть?» - хотел спросить Мартирос, но, пока собирался это сделать, человек в пестрой рясе снова позвал:
- Тереза...
Мартирос оглянулся, и его взгляд встретился с ее взглядом - то была стройная, тоненькая яблонька.
- Она еще очень молоденькая, - сказал человек, - наивная и неопытная...- Потом погладил рукой соседний ствол. - А ему вот двести лет, это Иоганн... Это они здесь хозяева... мы только прислуживаем им.
Мартирос был потрясен всем увиденным, но голод по-прежнему давал знать о себе и беспокоил. И человек словно почувствовал это.
- Сейчас они очень щедры... убивать их не нужно, Убивать нельзя... - сказал он и нагнулся, поднял с земли несколько больших яблок и протянул их Мартиросу. - Сейчас они живут для нас...
Мартирос, с жадностью откусывая от яблока большие куски, вошел с человеком в хижину. На стенах висели картины в золоченых рамках - на всех картинах были изображены деревья. Стол ломился от фруктов. В хижину, улыбаясь, вошли остальные люди в пестрых веселых балахонах, и началось удивительное застолье, и неизвестно, чего здесь было больше - фруктов или же улыбок.
Утром Мартирос проснулся от сильного, резкого фруктового аромата. И Мартирос впервые серьезно подумал о том, что у земли есть свой, совсем свой запах, свое благоухание. И это благоухание нельзя создать искусственно, потому что оно как солнце. И если, скажем, человек, глядя на солнце, может ослепнуть, то, вдохнув одновременно все благоухание земли... Ну да, если он вдохнет полной грудью - у него могут лопнуть легкие... Мартирос почувствовал себя счастливым оттого, что может дышать, видеть, думать, связывать явления... Он вспомнил благоухания своего Норагехукского края и яркий солнечный свет, который его омывает, и с особой остротой подумал о том, что как хорошо, что есть на земле такой клочок земли, рядом с другими странами и садами. Мартиросу захотелось кричать от радости, но он увидел рядом с собой людей в пестрых рясах и тихонечко, про себя, сказал: «Ах, молодец ты, жизнь...»
Люди в пестрых рясах - члены этого удивительного фруктового ордена - подобрали Мартиросу одежду - золотистая блуза, красные узкие панталоны и длинные желтые шерстяные носки.
Они наполнили хурджин Мартироса фруктами и проводили его за свои владения.

-8-

Дорога словно освещалась от одежды Мартироса и от его счастливой, лучезарной улыбки. И Мартирос стал думать о гармоничности. Он даже не огорчался, вспоминая недавние неудачи. Потому что и неудачи эти тоже удивительным образом гармонировали со всем его состоянием духа. И все ему казалось сейчас легкой шуткой, игрой, удовольствием... По дороге ему встречались крестьяне, ремесленники, женщины, дети, и все они умиляли Мартироса своею гармоничностью. Мартирос отождествлял в уме птиц с небом, насекомых с росой, испражнения животных с цветами, потому что не было, не существовало грязного и чистого, красивого и безобразного, грубого и нежного, твердого и мягкого, черного и белого, - все являло собой единый мир и все пребывало в гармонии. И все подчинялось разуму прежде всего. Мартирос размышлял и все более убеждался, что разум могуществен, он может все расставить по своим местам и всех сделать счастливыми. Он все может объяснить и все сделать понятным. А у кого нет разума? И Мартирос стал жалеть квохчущих перед воротами кур, прыгающих в луже лягушек, муравьев в земле... Он даже стал иначе переставлять ноги, походка его изменилась, сделалась осторожной, как вдруг нос и рот его залепило грязью и он услышал громкое «дурак», обращенное не иначе как к нему. Мартирос остановился, посмотрел перед собой и убедился, что и «дурак» и ком грязи действительно относились к нему. Он стер с лица грязь, прочистил глаза, чтобы все обрело прежнюю гармонию, и увидел карету, мчавшуюся прямо на него. Он отскочил в сторону, перевел дух и огляделся по сторонам.
Он увидел маленькое, миниатюрное селение - небольшую корчму у дороги, маленькие мастерские, несколько лавок, пекарню, собаку, крутившуюся перед пекарней, и несколько карет: все это умещалось под одной готической крышей. У Мартироса мысль работала воспаленно, он подумал: «А что, если целый город разместить под одной крышей?» Он представил себе, как это будет выглядеть, и развеселился.
И в таком радостном, веселом расположении духа Мартирос приблизился к корчме,- у дверей сидел нищий в непривычной для этих мест одежде. Он был похож на индуса. Его восточный облик до того выделялся в этой стороне, что не мог не притягивать внимание. Мартирос приблизился, чтобы поближе разглядеть его, нищий был очень живописен с протянутой вперед рукой... Мартирос заглянул ему в лицо и оторопел: то был Бабишад - РАЗБОЙНИК БАБИШАД, ВАРВАР БАБИШАД...
Мартирос поверил своим глазам и не поверил. Он растерялся и не знал, как быть... Хотел было подойти, порасспросить, поговорить, но вдруг что-то перевернулось в нем и ему захотелось убежать, не видеть и не спрашивать... Может, это не он, может, это ошибка...
Мартирос опустил перед нищим свой хурджин и быстро зашагал прочь... Его мозг лихорадочно работал, что-то хотел уяснить для себя... Впервые Мартирос убегал от своего разума, от своих мыслей...
Он остановился, чтобы перевести дух, сердце его стучало прямо в горле. Холодный пот выступил на лице, руки тоже были влажные, липкие, и казалось даже - пот каплями скатывается по спине, по ногам, заливает башмаки.
Мартирос сел на землю, снял башмак и вытряхнул его, потом просунул внутрь руку - нет, башмак был сухой. Мартирос вдруг почувствовал смертельную усталость, он улегся прямо на земле и тут же уснул. А когда проснулся, было совсем темно. Мартирос решил шагать до рассвета. Он шел и повторял про себя как заклинание: «Утро, утро, утро, утро». И с каждым «утром» становилось немного светлее и легче...

-9-

В полдень заморосил дождь, но такой незаметный, теплый и мягкий, что Мартиросу было даже приятно, ему показалось, лицо его окутывает влажный воздух, и только вечером он вдруг обнаружил, что с трудом вытаскивает ноги из грязи. И чем дальше, тем глубже уходили ноги Мартироса в грязь. У Мартироса на ногах уже целые пуды грязи были. Земля была жирная, густая, всюду, куда ни глянь, была одна голая земля, и спрятаться от дождя было решительно некуда. Мартирос стал думать о связи между землей и небом и как-то забыл про свое одиночество, пристроился среди этих своих теплых, уютных размышлений.
Стало быстро темнеть, дорогу совсем развезло. Мартирос остановился, поглядел по сторонам, и на секунду ему стало жутко от своего одиночества.
Мартирос хотел повернуть обратно, вернуться, но куда?
Дождь все еще моросил, но небо вдруг прояснилось... Вечер был как бездомное дитя-сирота - мягкий, покорный, с заплатами поблескивающих луж, с чистыми, прояснившимися от плача глазами. Сейчас Мартиросу одного только хотелось - отдохнуть. В Мартиросе отступили все последние страсти и желания. Сейчас он со всем был в мире и согласии. Впереди выросла стена.
Мартирос, продвигаясь вперед ощупью, дошел до конца стены и очутился в старом дворце. Впрочем, что это был за дворец... От него оставались одни только колонны и вот эта полуразрушенная стена со следами былого величия и роскоши. Великолепные, прекрасные колонны ничего не поддерживали. Чистое небо было потолком этого дворца. Вдоль стены стояли статуи обнаженных женщин, Мартирос разглядел следы фресок. И повсюду росла высокая трава... Посреди дворца был бассейн без воды, с маленькими крылатыми амурами.
Мартирос окинул взглядом все это великолепие, потом нашел сухое местечко, опустился на землю, прислонился спиной к стене, спрятал руки под мышками и закрыл глаза. Он так устал и так продрог, что казалось, если он откроет глаза, что-то неприятное обязательно ворвется, просочится в него. Мартирос весь сжался, улыбнулся от удовольствия и про себя прошептал: «Я полюбил тебя, дворец, хорошее у тебя небо над головой»,- потом все же не выдержал, посмотрел сквозь полузакрытые глаза: колонны поддерживали круг неба, на земле были рассыпаны жемчужины и топазы, все сверкало и переливалось, все было печальное и влажное, как глаза Мартироса. Как два черных глаза Мартироса, вобравших в себя настроение неба и несуществующего разрушенного замка... Мартирос скользнул взглядом по фрескам. Обнаженные девушки купаются в саду, чернокожие слуги подают им яства, краска местами осыпалась, лица полустерты, в одном месте не хватает руки, где-то сохранилась только половина торса... И вдруг Мартиросу послышался армянский напев - спокойный, бесхитростный... Это была песня прядильщицы, песня пахаря, духовная песня - шаракан... И Мартирос разглядел среди этих фресок невесту и жениха из той маленькой армянской деревушки. Два полудетских лица, которые смотрели на Мартироса и, казалось, ни о чем другом не думали. Постепенно очертания этих лиц расплылись, и их место заняли совершенно новые лица: юное, с горестным выражением глаз, женское, и бледное бесстрастное мужское.
Мартирос открыл глаза - во сне это или наяву? Он сделал усилие и поднялся. И увидел перед собой две вполне реальные человеческие фигуры - мужчину и женщину. У мужчины были длинные волосы, широкий белый воротник лежал на плечах, черный балахон складками спускался до колен, на ногах были высокие ботфорты, с пояса свисал большущий меч.
Мужчина улыбнулся и учтиво поклонился Марти-росу.
Мартирос посмотрел на женщину. Она доверчиво смотрела на Мартироса. У Мартироса что-то оборвалось внутри. Взгляд этот был до того беспомощный и родной, что Мартиросу сделалось неловко, и он отвел глаза. И почувствовал внутри себя что-то противное, мерзкое, какой-то внутренний страх, какую-то леность, словно разом ослабло, размякло все тело и остановилась кровь... Ему захотелось убежать от всего этого, ему сделалось плохо, гадко на душе, он отвел глаза, он спрятал голову в мусор, он сделал вид, что нет бога, ему стало худо от этого беззащитного, доверчивого взгляда, он словно знал заранее, что этот взгляд предадут, жестоко обманут... и что он, именно он отвечает за это... Для того чтобы доказать, что ты человек и что ты хорош, надо доказать, что все люди хороши, но сейчас он так устал, так промок и так продрог, к тому же он голоден, и он уже набрался опыта, а разум его ленится прийти ему на помощь...
- Господин, - обратился к нему мужчина с учтивыми манерами, - не будете ли вы так любезны, не разрешите ли нам провести ночь в этом прекрасном замке?.. - Он посмотрел вверх, словно желая сказать, что самое прекрасное в этом замке именно то, что в нем так много воздуха и что сверху на тебя смотрят звезды...
Мартирос подумал, что мужчина издевается над ним, и тоже посмотрел вверх.
- Все здесь нам богом отпущено, - сказал он, - прошу вас... мы с вами друзья...
Человек с учтивыми манерами снова отвесил ему поклон, потом отвязал ножны, которые оказались пустыми, и сказал уже совсем другим тоном, очень просто:
- На дороге много разных псов...- И, схватив ножны, стал размахивать ими в воздухе, сражаясь с невидимым противником. Потом посмотрел на Мартироса и улыбнулся.
Мартирос улыбнулся в ответ. Мужчина с женщиной отошли к противоположному полукружью стены и устроились там на земле.
Мартирос не мог уснуть. Он все время чувствовал присутствие этих людей, но не мог заставить себя взглянуть в их сторону. Спустя некоторое время на помощь ему пришел его старый приятель, его второе «я», и Мартирос сам не заметил, как заснул, убаюканный своим двойником.
Утром Мартирос открыл глаза и долгое время не мог понять, где находится, потом вспомнил, захотел увидеть вчерашних людей, застеснялся и, наконец сделав над собой усилие, метнул взгляд на противоположную стену, увидел фреску, скользнул взглядом ниже: возле стены сидела одна девушка, она уже проснулась и смотрела на Мартироса заплаканными, несчастными глазами.
Мартирос, поразмыслив, решил, что давешний мужчина отошел по нужде, потом отчего-то засомневался, встал, обошел стену, посмотрел кругом - мужчины не было. Он вернулся и снова огляделся.
- Господин... - позвал он, - господин...-повторил он и посмотрел на девушку. Девушка покачала головой:
- Его нет...
- Как это - нет? - Мартирос снова посмотрел кругом.
- Он ушел ночью...
- Куда ушел?..
- Не знаю... - девушка пожала плечами. Мартирос опешил.
- Откуда вы пришли?.. - спросил он. Девушка показала рукой.
- А куда направлялись? - снова спросил Мартирос.
Девушка снова пожала плечами.
- Кем тебе приходился этот господин? - спросил Мартирос.
- Это был мой муж.
- А теперь что ты будешь делать?..
- Пойду с вами, - сразу сказала девушка. Все это было так неожиданно, Мартирос оцепенел на секунду, потом пришел в себя и рассудил: а что тут такого?.. Девушка чувствует его таким же близким, как и того господина... Оба они осколки одного тела, одного Целого, оба растерявшиеся в этом мире добрые люди... Мартирос улыбнулся, посмотрел на девушку, кивнул ей и двинулся вперед.
Девушка просияла, сорвалась с места и пошла за Мартиросом. Она была маленькая, едва доставала ему до плеча и то и дело заглядывала в лицо Мартиросу снизу вверх, иногда просто так, чаще чтобы ответить или спросить что-нибудь.
- Как тебя звать?
- Корнелия.
- А ты знаешь ли, куда я иду, Корнелия? Корнелия пожала плечами, и Мартирос заметил, что в этом жесте вся сущность ее.
- Не все ли равно, - сказала Корнелия.
- Я иду туда, откуда вы пришли...
- Какая разница... - сказала Корнелия.
«В самом деле, - подумал Мартирос,- какая разница. Важно, что рядом человек и земля продолжается...»
И улыбнулся Мартирос.
Он давно заметил, что часто к самым серьезным вещам он относится с поразительной легкостью, даже легкомыслием, превращая в игру и эти серьезные обстоятельства, и жизнь, и вообще все на свете... Он не мог относиться к окружению, к событиям так, как все, да и вести себя он не мог так, как это было принято, ему были чужды давно принятые людьми, выверенные, вымеренные нормы поведения. То, что другим давалось легко, для него было мукой адовой, но бывало и наоборот: то, что другим казалось трудным и невозможным, давалось ему легко, играючи.
Корнелия вначале была просто попутчицей, которая, казалось, вот-вот свернет и исчезнет за каким-нибудь поворотим. - Но постепенно Мартирос стал чувствовать, что Корнелия идет с ним вместе. И дорога стала радостной, и все сделалось увлекательным, все обрело какой-то новый смысл. Мартиросу хотелось быть красивым, умным, сильным и добрым...
Спустя несколько дней присутствие Корнелии стало угнетать Мартироса, а еще через несколько дней он почувствовал, что он не может обходиться без этой умной, покорной девушки, что связан с нею своей совестью и что не может уже оставить эти доверчивые несчастные глаза, чей взгляд стал для него воплощением чего-то неопределенного и прекрасного. Корнелия не только извлекла Мартироса из его скорлупы одиночества, но и связала его с окружающей жизнью. Мартирос смотрел на лошадей, овец, смотрел им в глаза, и что-то от взгляда Корнелии обязательно да присутствовало в их взгляде. И трудно было сказать, Корнелия смотрит на него их глазами или же у них глаза Корнелии. И даже предметы обрели глаза Корнелии, и земля, и ветер. Даже его подсознание смотрело на него глазами Корнелии. Все обрело новое значение для Мартироса с приходом Корнелии. Он почувствовал, что заботится сейчас не только о Корнелии, но обо всех, обо всем одушевленном и неодушевленном. Правда, потом, когда Мартирос в маленьких городах видел это «вся и все» воплощенным в лицах, в людях, он приходил в ужас, и все благие намерения его покидали... как можно думать и заботиться обо всех или, скажем, о тех, кто разбивал в пух и прах всю логику Мартироса. Ничего не могло быть хуже того, когда Мартироса одолевали подобные сомнения, даже его связь с Корнелией делалась непрочной в такие мгновения.
Больше месяца бродили Мартирос и Корнелия по дорогам бок о бок. Корчма сменялась корчмой, различные люди встречались им по пути, Мартирос забыл и про могилу святого Иакова, и про Испанию, он просто жил, жил Корнелией и окружающей его действительностью. Каждое утро он думал о том, как раздобыть еду, и каждый вечер, когда они бывали сыты и имели крышу над головой, он бывал счастлив.
Один день он лошадей подковывал, другой день мешки с мукой перетаскивал. Сегодня сгибался под тяжестью мешков с углем, назавтра помогал рыбакам. И всегда получал плату - или один дукат, или несколько рыбешек, или бутыль вина...
Их близость не знала границ. Сердце Мартироса сжималось, когда он смотрел на маленькую головку Корнелии. Если Корнелия бывала больна или уставала, Мартирос нес ее на руках. И был счастлив, счастлив был Мартирос. Самой интересной, самой прекрасной, самой необыкновенной историей были не Европа, не океан и не весь шар земной, не чужое небо над головой, не солнце чужое - самым необыкновенным приключением, самым невероятным полетом мысли была Корнелия. Она Мартироса увела дальше, чем могли увести Мартироса его неутомимые ноги. Он уже знал, и было смешно, как он мог этого раньше не почувствовать, что он не то что не оставит Корнелию, а боится, смертельно боится расставания, разлуки с нею...
Мартирос, Мартирос... Ты обманывал себя.
Ты обманывал себя. Как часто мы сами себя обманываем, играем перед собой.
Осень была на половине.
Мартирос часто оглядывался на оставленную позади дорогу.
- Может быть, ты хочешь вот так пойти?.. - спросил он и показал рукой в ту сторону, откуда они пришли.
- Как хочешь, - сказала Корнелия.- Давай.
- Тогда мы совсем в другое место придем...
- Куда?..
- Если мы пойдем по этой дороге, мы пройдем много стран, много морей и придем в мою страну, в мой дом...
Корнелия знала, что беспокоило Мартироса в последнее время, и все же удивилась:
- У тебя есть дом?..
- А как же...- опечалился Мартирос.- У каждого живого существа есть свой дом...
- Зачем же ты ушел из дому?.. - просто сказала Корнелия.
Мартирос не знал что ответить, радость путешествия давно притупилась, прошла, и он мягко отшутился, сказав, впрочем, почти что правду:
- Чтобы тебя встретить...
Корнелия посмотрела на Мартироса, повернулась и пошла по дороге одна, оставив Мартироса позади... Мартирос шел следом.

-10-

Вдали в тумане словно огонь горел - среди темно-зеленых деревьев полыхал красный круг.
Мартирос с Корнелией пошли на этот огонь. Все здесь дышало, все двигалось, все имело округлые формы - и человеческие лица, и тела, и даже переплетенные между собой стволы и ветви, природные валуны и обработанные каменные столбы... Виноградные лозы увивали круглые и полные вина бочки, виноградные кисти так и лезли в бочку, словно предлагая отведать себя. Люди опускали кувшины в бочки и подносили полные кувшины ко рту и не то что пили, а плескали вином себе в лицо, и вино текло по лицам, по подбородкам стекало на грудь, на животы. Один мужчина, подняв бочонок с вином над головой, подпрыгивал, бил ногами об землю, и земля издавала глухой гул, земля словно отзывалась, а в бочонке плескалось и хлюпало вино, отовсюду слышались голоса звучные,
зычные...
Здесь были и старики, и юноши, и женщины, и дети здесь были. И все они были крупные, красивые и здоровые. И сила - отовсюду веяло силой: сильные тела, сильные мускулы, сильное все... Земля обратилась виноградом, виноград стал вином, земля обратилась деревом, дерево стало бочкой, земля обратилась человеком. Сила переходила в силу, сила была бесконечна: вино имело сумасшедшую и мудрую, улыбчивую и мрачную свою силу, виноград обладал силой любезной и страстной, любовной и загадочной, у земли была своя сила, у человека своя.
И Мартирос подумал, что вот эта открывавшаяся его глазам сила и есть бессмертие. Где эта сила ослабнет, там жизнь кончится. И пусть эта сила как хочет, так и проявляется - в добре ли, в зле, в желаниях, в отшельничестве, в терпении, в истреблении ли, в созидании ли, - она и только она основа всего живого. Она движет всем - и она единственна...
Мартирос с Корнолией незаметно для себя включились в эту вакханалию, и вскоре Мартирос почувствовал себя на вершине блаженства. У него уже не было времени задуматься над тем, что он видит вокруг себя: какая-то женщина подошла к нему с полным кувшином и плеснула вина ему на руки, на грудь, потом зачерпнула вина и налила Мартиросу на голову, вино потекло по лицу, попало в рот, Мартирос вдруг почувствовал, что все на свете можно и все невинно... тогда откуда же возник грех, что его породило... Глаза у женщины были естественные, полные жизни, по глазам ее можно было понять, что ей нравится то, что она делает... У Мартироса перед глазами мелькали лица, красные, лоснящиеся, с упругой кожей и чистыми порами... в этих лицах, в каждом из них Мартирос увидел Корнелию. Он был захвачен всем происходящим, как был захвачен вначале своим путешествием, с наивной преданностью и любовью смотрел он на этих людей и сливался с ними, и казалось ему, что он не только что очутился среди них, а вместе с ними родился и всегда, всю жизнь свою был с ними. Хотя они и очень отличались от него. Тем, что были крупнее, подвижнее, радостнее. Том, что в них было больше жизни... Мужчины, женщины, дети пили вино, целовались, обнимались... Мужчины жадно целовали детей, целовали их круглые животы, их ножки, их спины, их круглые ягодицы, прижимали к себе вдыхали их запах - словно пожирали их... подбрасывали в воздух, ловили, передавали женщинам, женщины, в свою очередь, целовали, обнимали, тискали детей. И все были вовлечены в одно движение, все были как бы одной массой, одним телом с тысячей движений... И Мартирос увидел, что люди целуют не детей, а саму жизнь, самих себя, маленьких людей, человеческие малые формы.
Голова у Мартироса закружилась, его понесло течением, и он почувствовал, что он щепка в этой большой и полной жизни, и еще почувствовал, как-то особенно остро почувствовал, что должен соотносить себя не с миром, не с количеством людей, а с временем. Человек значителен не сегодняшним днем, а прошлым и будущим, и надо смотреть на человека всей глубиной времени. Мысли Мартироса радостно воспрянули, но Мартирос был занят лицезрением окружающего. Чем больше он смотрел, тем больше подробностей замечал. Так, например, он отметил про себя, что их запястья втрое шире, чем его, что спины у них круглые и исполинские, как каменные шары, установленные на площадях Венеции, что их животы огромны и упруги, что бодра у женщин могучие, ноги длинные и сильные, колени крепкие и тоже круглые, что люди эти просто великаны.
Мартирос с усталым и затуманенным мозгом искал Корнелию, потом все кругом постепенно заглохло, и он заснул...
На ночь словно набросили полосатый покров. Утром Мартирос проснулся в рощице, в окружении бочек и виноградных лоз. На земле спало множество людей, некоторые уже проснулись и пили пиво.
Корнелия проснулась одновременно с Мартиросом.
- Пошли, - сказал ей Мартирос.
- Пошли, - согласилась Корнелия.
- И я с вами, - сказал вдруг молодой мужчина исполинского вида, который все еще производил жевательные движения, словно не желая расставаться со вчерашним пиршеством.
И они пошли втроем.
Мало-помалу они пришли в хорошее расположение духа, стали шутить, перебрасываться остротами. Новый попутчик со своей тяжелой медвежьей поступью и низким грудным голосом придал их путешествию какой-то новый оттенок, новое настроение...
Еще но было пройдено и нескольких верст, как исполин остановился, огляделся кругом и заявил:
- Хочу есть.
- Идем, по дороге что-нибудь да найдем, - ответил Мартирос, продолжая идти.
Исполин не двинулся с места:
- Я пойду обратно... Я очень голоден... Там хорошо...
Мартирос хотел возразить ему, но осекся, потому что исполин уже повернул назад, и, что было совсем ужо неожиданным, следом за ним двинулась и Корнелия.
Мартирос остолбенел... Это показалось ему таким противоестественным, что мозг его отказывался верить, и, пожалуй, впервые его логика не пришла ему на помощь.
Корнелия с полдороги оглянулась, побежала назад, поцеловала Мартироса и бросилась догонять исполина.
Мартирос успел лишь улыбнуться ей.
И только теперь Мартирос понял, что навсегда теряет ее, и крикнул в ужасе: .
- Корнелия!..
Корнелия повернулась, посмотрела на Мартироса чистыми своими, верными глазами, приветливо улыбнулась, отвернулась и снова пошла рядом с исполином.
Мартирос стоял посреди дороги и грустно улыбался.
И остался Мартирос один... Он очень устал от дороги, от новых стран, пожалуй, и от самого себя, и от этого неба, которое потрескивало сейчас в ожидании дождя... И Мартиросу уже было все равно, куда идти. Он никого не винил и ни на кого не был в обиде...
И заплакал Мартирос...

-11-

Мартирос ступил в Париж.
Вот как это произошло: дорога привела его к маленькому островерхому домишке, обычному домишке каких немало на любой дороге. Из дома вышла женщина, ей было холодно, она быстро вылила из деревянного корыта помои и вернулась в дом. Мартирос успел только спросить: «Что это за местность?» Женщина не ответила, крепко хлопнула дверью, из дома успело вырваться облачко пара. Впрочем, Мартиросу было все равно, куда он пришел, и он уже повернулся, чтобы идти дальше, как вдруг дверь немножечко приоткрылась и женщина высунула голову. «Париж»,-сказала она и снова хлопнула дверью.
Мартирос как-то странно принял это сообщение. Это название, имевшее столько оттенков, так много значащее для него, казалось сейчас чужим, непонятным звукосочетанием. Оно ничего не говорило ому, но оно вызвало к жизни, извлекло из памяти Мартироса своего двойника, тот Париж, который он лелеял в себе с детства, и эти два Парижа, эти два символа начали игру между собой. И мало-помалу в Мартиросе проснулось все его живое естество, ожила каждая клеточка, и он вспомнил детство, Ерзнка. И перед глазами пронеслось воспоминание: он в Ерзнка рисует себе мысленно Париж. И Мартироса залихорадило, что-то изнутри подстегнуло его, и он ускорил шаг, заторопился.
Постепенно домов стало больше, вид их изменился, и Мартирос вошел в Париж.
Шел мокрый снег, сырость и холод пронизывали Мартироса до костей, но Мартирос с жадностью набросился на Париж - он переходил с улицы на улицу, читал вывески, заглядывал в каждое парадное, пробегал через серые и узкие переулки, проходил под какими-то арками... наконец устал и почувствовал себя чудовищно одиноким...
Улицы были по-вечернему пустынны, все двери и ставни наглухо закрыты. Мартирос сжался весь, растерялся. В Париже, как и везде, голод оставался голодом, холод холодом и бездомность угнетала не меньше... Мартирос постучался в первое попавшееся окно, но никто не отозвался. Ему не захотелось больше стучаться к незнакомым людям. От усталости, от этой пронизывающей насквозь сырости нервы его были словно парализованы. Мартирос, казалось, не мог сделать ни движения, и мысль его не работала. Он стоял в узкой неосвещенной улочке, прислонившись к стене, и покорно подставлял лицо мокрым хлопьям снега... В этом самом веселом на свете, самом прекрасном городе он почувствовал одиночество острее всего. И единственным желанием Мартироса сейчас было согреться.
В конце улицы показалась человеческая фигура. Когда человек поравнялся с Мартиросом, Мартирос увидел, что он в очень хорошем расположении духа, что человеку этому хорошо, что он радостен - об этом говорило и спокойное, с правильными чертами лицо, и походка, и весь облик его. Человек хотел было уже пройти мимо Мартироса, но остановился и обратил на Мартироса улыбающийся приветливый взгляд. Мартирос молча смотрел на него.
Приветливый человек кивнул Мартиросу: пошли, мол, - так, наверное, подзывают собак. Мартирос выбежал из своего укрытия и пошел за ним. И что-то внутри Мартироса всколыхнулось - даже спина этого человека олицетворяла сейчас для него Париж. Да и не только Париж - всю Францию, весь свет и все человечество. Наверное, и ангелы сейчас являли собой нечто подобное: узкие плечи, заплывшая жиром спина, толстенькие короткие ноги...
Приветливый человек перешел улицу, свернул в совсем узкую улочку, зашел в парадное, пошел по длинному коридору, взбежал по лестнице, потом по другой спустился и очутился перед старинной резной дверью. Деревянная эта дверь чем-то напоминала хозяина. Человек достал из кармана огромный ключ в форме Двух сцепившихся рогами оленей и отпер дверь.
Он усадил Мартироса перед печью. И, пока он раздувал огонь, краем глаза все поглядывал на Мартироса, и хотя выражение его лица не изменилось, но от огня лицо сделалось еще более гладким и мягким.
Мартирос согрелся. Приветливый хозяин дома вышел через другую дверь, котирую Мартирос вначале не заметил, и вскоре вернулся, неся в каждой руке по большому куску мяса. Он положил мясо на стол, один кусок перед Мартиросом, другой перед собой, потом принос два высоких бокала с металлическими крышками, и они в молчании принялись за еду.
Мартирос с аппетитом уплетал мясо и поглядывал на приветливого своего хозяина. Тот, в свою очередь, обгладывал кость и поглядывал на Мартироса.
- Как тебя звать? - спросил хозяин дома.
- Мартирос,- отвечал Мартирос с набитым ртом. Поели, попили. В комнате стало теплее, и свет, казалось, сделался краснее. Оба, и гость и хозяин, разомлели от сытости, от тепла и собственной доброты. Мартирос от удовольствия даже зевнул. Зевнул и хозяин, потом вытер стол рукавом, поднялся, потел в соседнюю комнату и вынес оттуда большой альбом в толстом серебряном переплете, на серебре были выгравированы сюжеты из жизни Христа.
- Наш семейный альбом, - сказал хозяин и раскрыл альбом.
Мартирос увидел портрет человека, очень похожего на хозяина дома, - та же улыбка, то же выражение лица, только волосы и прическа другие и усы не похожи. В руках он держал большой топор.
- Мой прадед, - сказал приветливый человек, - за хорошую работу получил четыре награды и звание придворного палача...
Мартирос оцепенел, умер, перестал существовать, словно из него в минуту выкачали всю кровь. Он был такой разомлевший, такой сытый и размягченный, что не мог думать ни о чем остром, не мог спрашивать об остром, не мог принять острое выражение и с застывшей улыбкой смотрел на приветливого человека, ожидая, что следующая минута прольет на все свет, все разъяснит.
Приветливый человек открыл вторую страницу - здесь был изображен все тот же человек, он опять держал в руках топор, только волосы и усы у него были другие и топор поменьше...
- Это его сын, мой дед... У него был свой стиль... Обезглавил восемьдесят человек, из коих двенадцать
маркизов... был женат на кухарке...
Он раскрыл третью страницу - тот же человек, в другой одежде, с другой прической и другими уса и, в руках совсем маленький топорик.
- Мой отец, - мягко и еще более доверительно сказал приветливый человек. - За искусную, тонкую работу был переведен Людовиком в Париж... Он так ловко отсекал головы, что воротник не замачивался кровью... - Он долго смотрел на портрет и добавил: - Очень меня любил...
Мартирос проглотил слюну.
Приветливый человек перевернул четвертую страницу, и опять это был тот же самый человек, только одежда другая.
- Это я... мосье... мосье... Мартирос... Все было ясно и крайне неясно одновременно. Мартирос не знал, за какой конец ухватиться, чтобы проанализировать виденное и слышанное, и по высшему наитию природы в нем сработал инстинкт самосохранения, и разум его как бы закрылся, как бы отгородился от всего, и Мартирос в таком состоянии забрался в постель и подождал, пока из соседней комнаты не раздался спокойный храп приветливого хозяина. И тогда он поднялся, тихо оделся и вскоре очутился на темной улице... Он быстро пошел прочь от своего недавнего пристанища, потом заметил, что бежит, что начало светать и что Париж остался позади.

-12-

«Иди, Мартирос, иди, не останавливайся, иди, иди...»-подгонял себя Мартирос. Он и сам не знал, что за настойчивая сила гонит его, не знал, куда это он должен идти, куда и зачем...
Но Мартирос шел, шел, все дальше и дальше... Он прошел Орлеан, Шательро, Пуатье... В Пуатье ему попалась навстречу закрытая карета. Он с удивлением заметил, что карета едет без лошадей. И захотелось Мартиросу понять, каким же это образом может двигаться карета без лошадей... Когда карета приблизилась, Мартирос увидел, что сзади ее подталкивает старик в рубище, с кудрявыми волосами и кучерявой бородой. Его мускулы напряглись, лицо и руки блестели от пота, но он улыбался как ни в чем не бывало. Карета была золоченая, с изображением кентавров на дверцах. В карете сидели старуха в дорогой одежде, худощавый старик высокого сана и маленькая девочка.
- Помоги ему толкать карету, - сказал старик с тонким, аристократическим лицом и бросил Мартиросу золотую монету.
Мартирос поднял с земли монету и занял место рядом с кудрявым бородатым стариком.
И они стали толкать карету вместе. Вначале Мартиросу было трудно, потом он привык и ему даже понравилась эта работа и сознание того что от твоего прикосновения приходит в движение целая карета.
- Кто такие? - спросил Мартирос у кудрявого старика.
- Люди, - ответил тот.
- Разумеется, - сказал Мартирос.- Откуда идете? - снова спросил Мартирос.
- Оттуда, где лошади сдохли...
Мартирос ни о чем больше не спрашивал. Он смотрел то на задок кареты, где были изображены два кентавра, то на колеса, то на свои рваные брюки и износившиеся башмаки.
- Тебе сколько лет? - снова прервал молчание Мартирос.
- Сто, - не задумываясь, ответил старик с кудрявой бородой.
- Сто? - изумился Мартирос.
- Да, сто, мне давно уже сто лет...- уверенно сказал старик. - В жизни человека наступает минута, когда ему делается сто лет... но не всякий может стать столетним... Если бы все могли доживать до ста лет, на свете не было бы несчастья... весь секрет в этом...
- А ты не устал? - спросил Мартирос.
Столетний его собеседник улыбнулся и перевел разговор на другое:
- Я всегда толкаю красивые кареты...
- Ты нищий?
Старик удивленно посмотрел на Мартироса:
- Каждый из нас король... никогда не грусти оттого, что ты беден, и даже если ты нищий, все равно не грусти. В тебе сидит король. Одна из ветвей твоей родословной непременно имела короля. Все мы короли и нищие. Ты тысячу лет назад был королем, я сто или немногим ранее, а может, позже, не в этом дело. И сегодняшний король непременно станет нищим. Умные короли всегда думают о том времени, когда они станут нищими. И нищие тоже думают - один о том, что он когда-то был королем, другой о том, что королевство его еще ждет. Если ты напряжешь свою память, ты вспомнишь, был ты уже королем или тебе это еще предстоит... Это относится и к вам, короли!..
Старик закончил свою тираду, произнесенную под стук колес, и рассмеялся.
Весело было с ним. Он рассказал Мартиросу множество историй и рассказывал их до тех пор, пока карета не добралась до корчмы. У Мартироса от усталости уже подгибались колени.
Старик с кудрявой бородой и Мартирос зашли в корчму, выпили пива, потом легли, заснули в одной комнате, а наутро каждый из них продолжил свой путь: старик пошел толкать карету, а Мартирос зашагал к Испании, к могиле святого Иакова.

-13-

Мартирос, Мартирос, взгляни на свои ноги, Мартирос, - вены вздулись, ступни огрубели, на руки свои погляди - пальцы стали отекать, потрескались от холода и ветра... на сердце свое погляди, оно испытывает боль ежеминутно - при виде нищего и при виде богача, при виде честного труженика и при виде негодяя, при виде прекрасного и при виде безобразного... На голову посмотри - в бороде твоей серебряные нити поблескивают, в ушах твоих стоит звон от голосов, язык твой на побегушках сразу у нескольких наций, и ты извел себя самого с твоей логикой... Мартирос, Мартирос, куда ты идешь, опомнись...
К вечеру над стогами у дороги повисло большое красное солнце.
Мартирос задумчиво или, вернее, рассеянно, еще вернее - устало и равнодушно остановился посреди дороги и не знал, куда идти и что делать. Он сделал шаг влево и остановился, оглянулся, подумал, сделал несколько шагов вправо и снова остановился, потом повел глазами - в самом деле, куда идти?.. Продолжать дорогу или же вернуться домой, в монастырь, который так далеко отсюда, да и хватит ли сил дойти, он ведь даже не знает, в какой стороне Ерзнка... Вперед идти легче, потому что так хоть какая-то воображаемая Цель есть...
И в эту минуту горестных раздумий Мартирос вдруг Увидел торчащие из стога ноги... В полосатых чулках, большой палец на одной ноге высунулся...
- Здравствуй, Томазо!.. - радостно заорал Мартирос ногам, которые мгновенно скрылись в сене. - Это я, Томазо, я - Мартирос!..
Ноги снова вынырнули из сена, потом показалась и голова - это был действительно Томазо.
- Сеньор Мартирос! - крикнул он, прыгнул на Мартироса, и они вместе повалились на землю, и некоторое время слышны были бессвязные восклицания и отдельные слова, потом Мартирос с Томазо сели, перевели дух и посмотрели-посмотрели друг другу в глаза.
- Ты все еще скрываешься, ты от кого-то бежишь, Томазо? - спросил Мартирос.
- Скрываюсь, - сказал Томазо, - бегу. Сначала бежал на север, теперь на юг пробираюсь. Меня испанцы еретиком объявили... видел, как сжигают на кострах еретиков?..
- На юге тоже сжигают...- сказал Мартирос.- Куда же ты пойдешь?..
Томазо беспечно улыбнулся, словно опасность не
к нему относилась, и посмотрел на высунувшийся из чулка большой палец.
- А мы сейчас у него спросим, вон он как всюду суется, все ему надо знать...- И обратился к пальцу шутливо: - Мой дорогой, мой длинный и нетерпеливый палец... ты моя судьба...
- Идем в горы, - сказал Мартирос.- Будем пробираться через горы к морю. Море большое, ласковое...
Томазо с минуту подумал, потом повернулся на север и сказал:
- В путь, дружище...
И Мартирос с Томазо двинулись вперед.
Село было освещено языками пламени, все кровли отсвечивали красным.
- Чучела еретиков сжигают, - сказал Томазо,- меня в этих краях хорошо знают...
- Что, речь держал? - рассмеялся Мартирос.
- Нет, выражение лица кое-кому не понравилось,—сказал Томазо.- Мне здесь показываться нельзя... И как назло, свет от костра яркий, спрятаться негде. - Потом подмигнул Мартиросу.- Подожди-ка.
Томазо что-то задумал. Он раскрыл ящичек, который держал в руках, извлек оттуда множество маленьких колокольцов, нанизал их на веревку и набросил себе на шею.
Мартирос с любопытством следил за его действиями. Потом Томазо из того же ящичка вытащил грим и размалевал себе лицо.
- Вот и все, оп-ля,- сказал Томазо.- Возьмись за конец веревки, иди впереди и тащи меня за собой... И только одно слово кричи- «чума-а-а».
Деревни здесь располагались одна за другой, без расстояния между ними. Звон колокольцев заполнил все существо Мартироса, забился в уши, в рот, в желудок, и от этого звука у Мартироса то и дело подкатывала к горлу тошнота. Он тащил за собой Томазо и уже механически повторял «чума, чума»... Опрометью бежали от них пастухи, крестьяне, священники... все.
Под осточертевший, ненавистный уже звон колокольцев Мартирос с отвращением думал о страхе, о человеческом страхе, о своем страхе, о природе страха. И о вере, о вере вообще, о своей вере, о вере других... И вдруг его осенило: «Что же я, дурак, не заткну уши чем-нибудь?» И посмеялся над собой Мартирос, посмеялся над тем, что так просто и так трудно находится правильное решение. И над тем, что в общем-то все просто...
Так, покрикивая время от времени магическое «чума», бренча бубенцами, дошли они до самого моря. Дорога привела их на птичий базар. Ничего другого здесь не было, одни только птицы. Огромное цветное пятно на берегу моря.
Всё здесь хотело летать, и все здесь хотели летать - и кто умел летать, и кто не умел, кто был свободен и кто был связан, у кого были большие крылья и у кого были маленькие, совсем крошечные крылья, и даже тот рвался лететь, у кого вовсе никаких крыльев не было. Летели над морем чайки, летели морские волны, летели обрывки разговоров, песни летели, взгляды летели, страсти. В многочисленных разнообразных клетках томились пестрые птицы. У одного человека на плечах сидело по сове. Крестьянин в черных одеждах держал в руках красную птицу, крестьянин в белых одеждах желтую, у человека с черной атласной бородой прямо на голове сидел сокол, под ногами путались голуби, между женщинами в широких юбках, встревожено поводя хохолками, расхаживали павлины. Были здесь и куры, и индюшки, аисты, красноголовые бойцовые петухи... Даже испанское фламенко, которое танцевали в кругу под щелканье кастаньет и под аккомпанемент гитары, даже оно напоминало птичий танец.
Мартирос смотрел на все это, стоя за невысокой белой изгородью. Он был восхищен, ослеплен зрелищем и совсем забыл про свои колокольцы. Мартирос повернулся к Томазо, чтобы разделить с ним свой восторг, и увидел, что взгляд Томазо прикован к слепому нищему - глаза у того были закрыты, он пел непривычную для этих мест восточную «шикясту». Мартирос посмотрел внимательнее - это был Мустафа.
Мартирос забыл про осторожность и побежал к Мустафе, таща за собой Томазо. Зазвякали колокольцы. Сначала на это никто не обратил внимания, потом их заметил старый горбоносый голубятник. При виде Томазо с колокольцами на шее он с искаженным от ужаса лицом взвизгнул:
- Чума!..
На его голос повернулся еще один продавец и тоже в ужасе подхватил:
- Чума!..
Базар пришел в смятение. Всех словно ветром сдуло... Пестрый ковер поднялся с земли, переместился в небо, воздух наполнился шумом крыльев, гулом, означавшим только одно - конец; казалось, сейчас случится светопреставление.
Мустафа вместе с другими вскочил на ноги и проворно побежал, мгновенно прозрев.
- Мустафа!.. - крикнул Мартирос. - Мустафа, подожди...
Базар опустел.
Мустафа остановился, повернулся, внимательно посмотрел на Мартироса, узнал его и шаг за шагом приблизился к нему. Мартирос тоже пошел к нему навстречу, и в центре опустевшего базара встретились бывший монах и бывший разбойник. Они долгое время смотрели друг на друга.
Томазо, позвякивая колокольцами, приблизился к ним.
- Ты... попрошайничаешь, ты нищим сделался, Мустафа? - спросил Мартирос полушутливо, упрекая и жалея одновременно.
Мустафа посмотрел себе под ноги, потом на Мартироса и сказал обиженно, как ребенок:
- Я ничего другого делать не умею.
- Как так?..
- Я добрым стал...
Логика Мартироса безмолвствовала. Мартирос не знал, что сказать, и, чтобы выиграть время, обратился к Томазо:
- Видишь, он добрый...- Потом спросил у Мустафы: - А что с Юнусом?..
- Он тоже добрым стал...
Мартирос подумал: «Тоже, значит, нищим...»
- Аль-Белуджи?.. - спросил Мартирос.
- После тебя все стали добрыми...- сказал Мустафа.
Они молчали и смотрели друг на друга, печально улыбаясь. Несколько птиц, описав в воздухе круг, опустились к ним на плечи.
Теплая и мягкая ночная мгла постепенно надвигалась на дорогу. Мартирос, Мустафа и Томазо шли вдоль морского берега. Время от времени позвякивал какой-нибудь из бубенчиков Томазо, хотя Томазо и придерживал их руками, чтобы не было лишнего шума. Колокольцы, казалось, принимали участие в их разговоре.
- И куда же мы сейчас идем? - обратился скорее к самому себе Томазо.
Мартирос и Мустафа промолчали. Потом Мартирос сказал еле слышно...
- Я домой хочу... в Ерзнка... к Гагику...
- В таком случае нам нужно идти в обратном направлении, - сказал Томазо.
Мартирос подумал и вздохнул:
- Я сказал Гагику, что иду на могилу святого Иакова в Испанию. Раз сказал, должен пойти...
- Сколько времени тебе нужно, чтобы добраться до дома?.. - снова спросил Томазо.
- Вот уж три года, как я вышел из дома...- сказал Мартирос и загрустил: - Я устал. - Он посмотрел по сторонам, потом остановил взгляд на Мустафе. - Куда идет мир, Мустафа? Куда катится Земля?.. Все неправда, значит?..
Томазо переполнился жалостью неизвестно к кому и к чему - он не Мартироса жалел, и не Мустафу, и не себя... не свою судьбу, не свое детство, не свои страдания... Ему захотелось обнадежить Мартироса.
Что-то затрепетало внутри у Томазо. Он перекувыркнулся в воздухе, потом встал против Мартироса и сказал:
- Вот она, земля, вот он, мир... Земля никуда не катится... И почему ты все хочешь, чтобы мир стал лучше? Мир хорош именно такой, какой он есть. И ты не жди, что когда-нибудь на земле будет рай. В жизни как в хорошем обеде - все есть, всего намешано: и мяса, и овощей, и горькие приправы тут, и вода... мир устроен гармонично... приходят люди, добрые и жертвенные, они нужны в жизни... Но и подлецы нужны, и негодяи...
- А на что они нужны, подлецы?.. - грустно спросил Мартирос.
- Не знаю, но наверняка нужны...- Томазо улыбнулся. - Против чего же тогда бороться добру?.. Одно только добро не может существовать...- И вдруг словно открытие сделал Томазо: - А вообще что такое добро?..
- Это когда люди нищие, - внезапно ответил Мустафа.
- И когда люди любят друг друга...-устало, стыдясь стертости и избитости собственных слов, сказал Мартирос.
- А что значит любить?.. - продолжал игру Томазо.
- Любовь-это жизнь, это рождение...-сказал Мартирос заученно.
Мустафа издал какой-то звук губами, словно хотел вспомнить воинственный клич былых времен.
- Ненависть тоже жизнь, тоже рождение, - сказал Томазо.
- Ненависть - это смерть...- сказал Мартирос. Иногда в темноте позвякивал какой-нибудь из бубенчиков, печально-печально, и подчеркивал одиночество этих троих на земле.
- Смерть - это тоже жизнь, - сказал Томазо. Мартирос промолчал, потом посмотрел на Томазо и Мустафу и сказал со вздохом:
- И что же будет?
- А ничего не будет. Все останется так, как есть... на своих местах...
- Зачем же мы тогда говорим о добре, о красоте, о разуме, о просвещении?
- Должны говорить; - воодушевился Томазо. - Всегда будем говорить. Без этого жизнь потеряет всякий смысл...
- Отчего же мы тогда убиваем друг друга, воюем, завидуем, поклоняемся силе?.. - сказал Мартирос.
- А иначе жизнь остановится...- сказал Томазо.- И обед будет вариться сам собой...
- Значит, я могу убивать?.. А я хочу любить...- сказал Мартирос каким-то погасшим голосом.
Томазо запел, и пение его означало: «Сколько раз говорено об этом, поговорили еще раз»,- потом пустился в пляс, позвякивая колокольцами в такт.
- Видишь, и чумные колокольцы могут доставить радость.
Мустафа молча шел рядом с ними, бросая на них непонимающие взгляды, а сейчас стал тоже приплясывать, мало-помалу входя в раж.
Через некоторое время и Мартирос присоединился к пляшущим, так и продвигались они вперед, приплясывая в темноте, оглашая ночь бессвязными громкими криками, позванивая колокольцами...
Они подошли к городу Португале, но войти в него не осмелились, они дождались ночи и только тогда осторожно, крадучись стали пробираться по узеньким улочкам. Мустафа вдруг пропал и вскоре появился, он торжествующе улыбался, в руках у него были полуобглоданные кости, куски вареного мяса. Голод прижал их не на шутку, они с жадностью уписывали холодное мясо...
Следующий город был Сант-Антерн, в город они вошли днем, но прошли его быстро, как сквозной ветер, и сами никого не увидели, и их никто не заметил.
В Овьедо вошли смело: опасность была уже позади, здесь Томазо никто не знал. Радостно выпятив грудь, Томазо вышагивал по улицам города, словно почетный его гражданин.
Лохмотья на них пришли в полное обветшание. Мартирос в каждой стране «обновлял» наряд, и сейчас трудно было определить по его одежде, сменившейся сотни раз, род его занятий и национальность.
В Овьедо Томазо дал небольшое представление: Мартирос позвякивал колокольцами, Мустафа на до-Щечке отбивал такт, а сам Томазо кувыркался, ходил на руках, становился на голову, проделывал свои лучшие трюки.
На вырученные от представления деньги они купили одежду, пообедали в корчме и, сытые и довольные вошли в Сант-Яго.
Мысль Мартироса снова заработала. Они стояли у бассейна с фонтанчиками, и шум воды и прохлада навеяли на друзей какую-то спокойную грусть. Они уселись прямо на земле, подставили лица солнцу и брызгам воды и так, с полузакрытыми глазами, отдались своей усталости и собственным мечтам.
Мартирос вспоминал армянскую свадьбу, лица жениха и невесты, свой дом и мягкий, доверчивый взгляд Корнелии. Он мысленно прикинул, сколько ему еще надо идти, чтобы вернуться в Ерзнка... Наверное, три года а может, и больше, потому что Мартирос смертельно устал и ноги его не слушались... Еще три года...

-14-

В Палосе что-то творилось. Народ засиживался в корчмах и постоялых дворах до утра, на пристани собирались моряки, перед церковью толпились женщины. Городом владело одно общее, неспокойное настроение и с каждым днем раскалялось все больше. Генуэзец Колумб ворвался в Палое, как струя горячего воздуха; многим он казался просто шарлатаном, некоторые приняли его за безумца, достопочтенные отцы города отнеслись к нему холодно - в городе почти не было человека, кто бы поверил ему. И все же какая-то неведомая сила держала их всех в постоянном напряжении и ожидании.
Уже целую неделю Колумб выступал перед народом. Он держал речь где только мог - на базарах и в постоялых дворах, в корчме и в церкви...
Высокий, русоволосый, весь в веснушках, с зелеными горящими глазами, он напоминал то опытного мореплавателя, то вора, то на философа смахивал, то на епископа. Он рубил воздух сильными руками, с силой бросал слова в толпу, казался разгневанным, через минуту шутил, потом говорил повелительно и резко, мгновенно делался вежливым, мягко, вкрадчиво шептал... Он был горд, как король, находчив, как шулер, властен, как полководец, льстив, как старая лиса...
Вот что говорил он поздней ночью собравшимся в корчме горожанам:
- Сеньоры, если бы я вас не знал, я бы сказал вам: покупайте печки, собирайте перо, шейте мягкие подушки, ложитесь в тепленькую постель, и пусть белый известковый потолок будет вашим небом, соломенная кушетка югом, брюхатая кошка и веник - севером, ночной горшок - западом... Перед тем как лечь спать, ваши жены почешут вам спину, выловят всех вшей в голове и пощекочут пятки... Накройтесь с головой одеялом и вдыхайте свой собственный запах...- В глазах Колумба зажегся зеленый свет, он протянул вперед руку и заговорил с достоинством, серьезно и проникновенно: - Но я знаю вас... я хорошо вас знаю... вон, я вижу, Родригес хочет выстрелить в меня, а Чачу вытащил свою наваху, чтобы бросить ее мне в лицо... Правильно, Родригес, стреляй, если я еще раз повторю то, что сказал, потому что я оскорбил тебя... Но я молчу, я ничего больше не говорю...- Он помолчал с минуту, весь подался вперед, и с его языка сорвались слова страстные и сильные - Колумб приказывал: - Я скажу: сеньоры моряки, сеньоры мужчины, идемте со мной в Сипанго, идемте к этим новым землякам, где золота и драгоценных камней так много, что из них можно сплести покрывало, которое покроет весь ваш город. Вы увидите там такие фрукты, названия которых нет ни на одном языке... На каждом шагу вам будут встречаться новые растения, из них вы приготовите острые приправы, ваши обеды будут самыми вкусными, ваши жены будут благоухать, умащенные нездешними благовониями. Вставайте, мужчины Палоса, «Пинта», «Ниньо» и «Санта-Мария» ждут вас! Солнце, ветер, песня и море!.. Юг, север, запад, восток!.. Наша отчизна - богатство и смелость! Я, Христофор Колумб, говорю вам: идемте к новым землям, идемте в Сипанго!..
Мартирос, Томазо и Мустафа стояли у пристани «Светлое воскресенье». На берегу, на верхушке новенькой еще, пахнущей свежей стружкой виселицы сидел юноша, ел апельсин и смотрел на море. Он заметил трех людей, в изумлении взиравших на него, и сказал:
- Сипанго, Индия... три корабля ведет генуэзец Дон Христофор Колумб.
- Индия?.. - переспросил Мартирос.
- Сипанго, Индия... - повторил с виселицы юноша, продолжая жевать апельсин.
Все в Мартиросе перевернулось, перемешались разум и чувство, но он взял себя в руки, он поразмыслив прикинул, потом весь просиял и бросился обнимать. Томазо и Мустафу, повторяя:
- Индия, Томазо... От Индии до Армении рукой подать. Идем, Томазо... Я приду домой, я буду домами в Армении, Томазо...
И, увидев Томазо, грустно улыбавшегося, Мартирос вдруг понял, что думает только о себе, и захотел исправить ошибку:
- Ты, Томазо, разбогатеешь в Индии, вернешься в Венецию, построишь настоящий театр... Ты, Мустафа, найдешь в Сипанго все, что хочешь, а оттуда пойдешь в Персию, разве тебе не хочется домой?.. Дома хорошо...
У причала стояли три парусных судна Христофора Колумба - «Пинта», «Ниньо» и «Санта-Мария». На пристани толпились опытные моряки, мелкие служащие, люди с пылким воображением и просто обыватели - жители Палоса смотрели на эти три корабля, молча стоявших у берега, но никто не осмеливался сделать первый шаг и подняться на корабль. Колумб и его друзья братья Алонсо обещали большие суммы, говорили речи, но результатов пока никаких не было. Город все более замыкался в себе и молчал, настороженный. Впрочем, Колумб знал цену молчанию. «Чем дольше будут молчать, тем нам выгоднее, - сказал он, - всякое молчание кончается взрывом...» И в самом деле взорвалось молчание. Первым поднялся на корабль бежавший из тюрьмы убийца, назвавшийся Батисто. Колумб ни о чем не стал его спрашивать, посмотрел ему в глаза и хлопнул по спине:
- Ты породишь смелое, хорошее племя, Батисто... Батисто выдали мешок денег, и он день и ночь просиживал в тавернях города, сорил деньгами как истинный дворянин, осыпал музыкантов и танцовщиков горстями мараведи и говорил, что идет с Колумбом в Сипанго.
Потом пришли еще двое, потом сразу трое. И пошло, и пошло. Пришли обиженные и обидчики, пришли верующие и неверующие, пришли люди, для которых нищета была хуже смерти, пришли те, кто не мог найти себе места на этой земле, пришли должники, убегавшие от своих кредиторов, пришли люди, втайне Лелеявшие мечту жениться на дочери индийского шаха, пришли те, кто не знал, куда приложить свои силы, пришел всякий несчастный люд, которому казалось, что всюду лучше, чем у него дома...
На корабле можно было увидеть моряков в полосатых чулках и испанских грандов, священников в черных одеждах и настоящих морских волков, которые знали каждый остров в океане; пришли и люди, никогда и шагу не ступавшие дальше своего Палоса, пришел даже один рыцарь...
Христофор Колумб смотрел с палубы «Санта-Марии» на поднимавшихся на корабль людей, каждый из которых называл свое имя и род занятий корабельному писцу:
- Чачу, корабельных дел мастер...
- Алонсо, врач...
- Диего, магистр...
- Сангре, лоцман...
- Кастилио, золотых дел мастер...
- Рамо из Сеговы, ничего не боюсь...
- Родриго де Эсковего, нотариус...
- Санчос, цирюльник...
- Мартирос, монах, знаю латынь, итальянский и армянский...
- Томазо, актер из Венеции...
- Мустафа, нищий...
Голоса смешивались, гремели перекатываемые в трюме бочки, шумело море...
Колумб оглядывал каждого молниеносным взглядом и тут же решал, кто на что пригоден, он видел перед собой сильных, но наивных, слабых, но хитрых, Духом сильных, но телом слабых, и телом сильных, но Духом слабых, зорких и недальновидных, верных и неверных... Он никому не отказывал и никого не спускал на берег. Ему нужны были все они для того, чтобы Уравновесить друг друга. Ему нужна была самая разношерстная масса, иначе корабли бы не пошли в нужном ему направлении...
Первая каравелла Колумба вышла в море.
Собравшаяся на берегу толпа разом вскрикнула, зашумела, заплакала, радостно замахала руками. Около сотни гитар зазвенело одновременно, берег сотрясался от голосов и песен. Если бы не было ветра, одних только гитар хватило бы, чтобы наполнить паруса воздухом и двинуть корабли вперед.
Падре поднял большой крест над головой и сказал напутствуя:
- Будьте добрыми друг к другу, будьте честными и справедливыми, будьте щедрыми душой...
На носу «Санта-Марии» стоял Колумб, ему уже никакого дела до берега не было. Он смотрел вперед. Его красный плащ горел на солнце, его зеленые глаза от страсти и воодушевления казались то желтыми, то красными... Над головой Колумба развевался флаг с большим ликом Христа... Юнги на палубе пропели вечернюю мессу, и их детские голоса смешались с грубой бранью и грязью, неделимой частью корабельных будней. Корабли везли в до отказа забитых трюмах порох и оружие, ножи и топоры, Библии, солонину, красное и белое вино...
«Запомни эти минуты, запомни эти минуты»,- шептал себе Колумб. Это была его еще детская привычка, и он знал, что, если ему хочется повторять какое-то слово, так и надо его повторять, что всегда и во всем надо себе доверяться... «Запомни же, запомни...»
А у кормы лицом к берегу и спиной к морю стояли Мартирос, Томазо и Мустафа.
В первые дни на судах было тихо. Они давно уже вышли в открытое море, и неопытному глазу могло показаться, что корабли движутся без направления. Мартирос прошелся по палубе и увидел моряка, спавшего между бочками, чуть дальше, в рубке, лицом вниз валялся боцман Петрес. Эпидемия сна и бездействия царила на кораблях. Человеческие страсти, разум, чувства - все пришло в оцепенение, все молчало, сон владел всем живым, сон распростер свои крылья над морем и над кораблями, где, казалось, не оставалось ни единой живой души. Время от времени какая-нибудь пустая бочка перекатывалась по палубе «Пинты», и грохот ее эхом отдавался на «Ниньо». Трудно было представить, что такая напряженность, такая схватка страстей, нечеловеческие усилия Колумба, такая ювелирная, тонкая работа человеческого ума обернутся этим глухим молчанием. Мартирос никак не мог сообразить, куда все подевались, и если все спят, то где?..
Но вдруг «Санта-Мария» наполнилась шумом, палуба заходила, из всех углов, из всех щелей высыпали люди. Они, казалось, выходили из морских недр, из всех ящиков, из всех бочек, из всех снастей, даже друг из друга. На палубе показался Христофор Колумб, свежий, глаза живые, блестят, движения размашистые, подчеркнутые.
Он прошелся по палубе широким шагом, остановился и громким голосом, словно флаг поднимал, сказал, как ударил:
- Отныне вы не имеете права оглядываться назад... Вы должны смотреть только вперед... И только сильными должны быть... Жизнь такая же короткая, как это путешествие. Мы знаем, чего мы хотим. Нам надо двигаться и только двигаться. Мы обязательно увидим землю.
- Да здравствует адмирал Христофор Колумб! - воскликнули стоявшие рядом с ним моряки.
- Да здравствует Сипанго, наши желания и наши силы, - сказал Колумб. - А сейчас выше головы, пойте, пляшите, покажите, на что вы способны...
Человеческая масса задвигалась. Послышались пение, щелканье кастаньет, звуки гитары, скрипки, трубы, барабана... Какой-то китаец проделывал фокусы, глотал огонь, его окружали матросы плотным кольцом... Зеленые глаза Колумба горели. Ему нравилось движение, огонь, жизнь, все проявления жизни... Неожиданно откуда-то вынырнул Томазо, перекувыркнулся под общие одобрительные возгласы, раскланялся и подошел к Мартиросу.
- Жизнь хороша, сеньор Мартирос, жизнь прекрасна, особенно когда такая карусель кругом...
Боцман Хил Петрес, стоявший рядом с Мартиросом, вдруг с такой силой опустил руку ему на плечо, что Мартирос закашлялся и долгое время не мог успокоиться.
- Ну на что ты годишься, дохлая селедка... а тоже в моряки полез... И боцман отошел, полный презрения Томазо поглядел ему вслед и шепнул Мартиросу:
- Увиди его скорее чем-нибудь, а то всю дорогу житья тебе не будет...
Мартирос понял его, улыбнулся:
- Речь произнести?...
- Убежать ведь некуда, захотят - ив море бросят...
- Сейчас...
Мартирос знал, что в этой пестрой массе отношения между людьми будут жестокие и беспощадные. Каждый день они будут видеть друг друга, взвешивать каждое свое и чужое слово, следить за малейшим движением рядом стоящего, и цена каждого будет зависеть от того, как он сумеет себя проявить. И для того чтобы найти и утвердить за собой место среди стольких людей, нужно было обладать либо недюжинной силой, либо коварством, гениальной лживостью, либо чудовищной выносливостью или же невероятной изворотливостью.
Этот корабль-государство имел уже свои законы, свои нормы человеческого поведения, которые, впрочем, могли меняться в зависимости от обстоятельств...
Логика Мартироса повела себя совсем неожиданно, она сжалась в Мартиросе как пружина, потом с невероятной силой распрямилась - и Мартирос уверовал в то, что любое его действие, любой поступок сейчас увенчаются успехом.
Мартирос выступил вперед и поднял вверх обе руки, и вид у него был такой, что шум рядом с ним мгновенно затих, а когда Мартирос заговорил, все слушали его с непривычным для них вниманием.
- Человек - это целый мир и человек во всем... - начал Мартирос и замолчал. Он не знал, что говорить дальше, не знал, что делать, но был уверен, что сейчас что-то произойдет, что он что-то да сделает. Он был так значителен в эту минуту, что даже Колумб с интересом взглянул на него.
После довольно длительного молчания Мартирос раздельно произнес:
- Пусть кто-нибудь из вас загадает желание. Я прочту его мысли.
Несколько моряков презрительно усмехнулись, кто-то засмеялся.
Колумб заинтересовался еще больше, он любил необычных людей и острые ситуации. На его лице можно было прочитать: «Что это, мошенник или человек с особым даром? Во всех случаях -вива!..»
Мартирос стал обходить моряков, заглядывая им в глаза:
- Ну-ка, кто не боится?...
Это было уже слишком. У Колумба никто не должен был бояться, и задавать такой вопрос было даже опасно. Мартирос тут же почувствовал это и поправился, он обвел всех взглядом и воскликнул:
- Никто не боится, знаю!
Потом он выбрал в толпе юношу с белым лицом и тонкой кожей, с пульсирующей жилкой на шее и сказал:
- Ну давай вот ты... загадай желание... пожелай чего-нибудь...
И, взяв юношу за руку, сделал с ним несколько шагов по палубе. Сначала пошел налево, потом резко направо. И вдруг подошел к Колумбу. Толпа затаив дыхание следила за происходящим. Мартирос протянул руку, снял с пояса Колумба маленький позолоченный нож, подошел к бочкам и ножом вскрыл один из бочонков.
Юноша изумленно воскликнул:
- Что это?! Я как раз об этом думал!.. Что это? Тут дьявол замешан!..
Колумб был тоже удивлен, но ему понравился Мартирос, и он похлопал ему.
Моряки хотели последовать примеру своего адмирала, послышалось несколько слабых хлопков, но происшествие смахивало на чудо, было выше их понимания, и, когда Мартирос приблизился к ним, они испуганно отпрянули.
Вот так Мартирос нашел свое место, утвердился в этом прожженном морском обществе.
Нашел свое место, но это место еще надо было удержать за собой, и это требовало ежеминутной борьбы, и вообще, разве может успех длиться долго, разве может все идти гладко?
В эту же ночь в одной из кают происходил следующий разговор:
- Этого дьявола надо послать ко всем чертям... Если он будет читать мысли каждого, вообрази, что из этого получится.
- Пусть себе читает... мне скрывать нечего...
- Я смотрел сегодня на твое лицо, когда ты наблюдал за мессиром Колумбом... долго так, внимательно... я хотел понять твой взгляд... но не смог. Воображаю какие мысли будут одолевать тебя да и всех остальных когда мы подойдем к Индии... Вот где покажет себя
этот сеньор, вот где он окажет всем услугу... и мессиру тоже...
- Погоди... если люди так легко будут читать мысли друг друга, жить станет невозможно...
- И я того же мнения...
- Что ты предлагаешь?
- В море его! ...
- Идет... у меня есть свой человек... сделает двести мараведи...
Мустафа, который случайно слышал из-за дверей весь этот разговор, бросился к своим друзьям.
- Проснись, проснись, - тормошил он Мартироса.
Томазо, лежавший рядом с Мартиросом, открыл глаза:
- Что такое? ...
- Сеньора Мартироса хотят утопить в море... У Мартироса сон как рукой сняло.
- Утопить? За что? - спросил он обескураженно.
- Говорят - мысли читает...
- Все ясно, - сказал Томазо. - Опять немножко перегнул палку, показать себя, конечно, надо, но нельзя очень выделяться среди других.
Мартирос опять закрыл глаза, ему смертельно хотелось спать.
- С этим шутить нельзя, - сказал Томазо. - Надо бежать.
- Куда? - улыбнулся Мартирос.- Кругом вода, океан...
- На «Пинту».
Томазо, Мартирос и Мустафа на цыпочках двинулись к корме. Томазо посмотрел кругом, прикинул расстояние между «Санта-Марией» и «Пинтой» и, взяв канат с абордажным крюком на конце, забросил его на «Пинту». Крюк зацепился за борт «Пинты».
- Пошли, - сказал Томазо и, став на борт, переступил на канат и пошел, балансируя руками, к «Пинте». Он сделал несколько шагов и оглянулся. - Идите же...
Мартирос последовал примеру Томазо.
С тяжелой от сна головой, со все более усиливающимся страхом, продвигаясь вперед по морскому, скользкому канату, Мартирос понял, что все в мире скользко и холодно, и существует множество сквозных ветров, и что силы могут покинуть его сейчас. Он сжал зубы и сказал себе: «Ну, Мартирос, еще немножечко, иди, Мартирос, иди, иди...»
Он сделал несколько шагов и оступился, чуть было не упал в воду, но успел ухватиться за канат руками.
Томазо на борту «Пинты» и Мустафа на «Санта-Марии» в ужасе закрыли глаза. А когда они открыли их снова, Мартирос полз по канату, изо всех сил прижимаясь к нему животом, и смотреть на это было смешно и грустно. «Давай, Мартирос, нажми... еще немножечко, Мартирос, еще капельку»,- шептал себе Мартирос.
Он дополз до «Пинты», перевалился через борт и оказался на палубе. Руки, лицо, живот и грудь были разодраны в кровь, но ему хотелось только спать... ничего больше...
Теперь был черед Мустафы.
«Иди давай!» - знаками звали его Мартирос и Томазо.
Мустафа посмотрел на канат, и вдруг голова его скрылась за бортом.
Томазо и Мартирос с нетерпением ждали, когда Мустафа покажется снова, но вместо этого над бортом выросла голова совсем незнакомого моряка. Он удивленно посмотрел на канат, оглянулся в поисках какой-нибудь живой души, чтобы поделиться сомнениями, и, не найдя таковой поблизости, побежал по палубе.
Томазо отцепил от борта абордажный крюк и бросил его в море.
Мустафа остался на «Санта-Марии», но Мартирос и Томазо были за него спокойны, потому что Мустафу там никто не знал.
Самый знаменательный и шумный день начался спокойно.
Ночь была душная и тихая... Многие не спали и вяло безжизненно лежали кто где мог. Только один человек спал глубоким, крепким сном. Это был Родригес Бермехо. Вдруг он беспокойно заворочался во сне и проснулся, мокрый от пота. Не открывая глаз, он поднялся на ноги, пошел, покачиваясь, к борту, стал лицом к морю и помочился. Потом в блаженстве открыл глаза и удивленно захлопал ими, он посмотрел еще раз, чтобы проверить себя, открыл рот и завопил;
- Земля! ... Земля! ...
Три корабля, почти сойдясь бортами, подошли к суше.
Колумб в своем темно-красном плаще, с зелеными горящими глазами стоял на «Санта-Марии»...
Мартирос почувствовал где-то близко дух своего Ерзнка и заторопился, захотел тут же очутиться на берегу, скорее, скорее направиться на север, к Армении... Ведь Армения от Индии была не так уже далеко...
Но это была не Индия...
На этом мы кончаем наше повествование.
На новой земле с Мартиросом произошло множество самых невероятных приключений. Потом он с Колумбом вернулся в Испанию и из Испании пешком через всю Европу направился в Армению.
Он шел три года.
За это время с ним приключились не менее интересные истории, но о них мы поведаем вам в другой раз.

Дополнительная информация:

Источник: Агаси Айвазян. «Кавказское эсперанто». Повести, рассказы. Перевод с армянского. Издательство «Советский писатель», Москва, 1990г.

Предоставлено: Ирина Минасян
Отсканировано: Ирина Минасян
Распознавание: Ирина Минасян
Корректирование: Ирина Минасян

См. также:

Интервью Наталии Игруновой с Агаси Айвазяном.
«Дружба Народов» 2001г.

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice