ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English
Агаси Айвазян

ЦЕНА ОБЫКНОВЕННОГО ЧЕЛОВЕКА

Аветис Япунджян был сыном Киркора Япунджяна, грузчика константинопольского порта, сына грузчика Япунджи.
Трагические события 1915 года начались именно с грузчиков константинопольского порта, ставших словно тем волоском, на котором опытный брадобрей испытывает остроту только отточенного лезвия. И, надо сказать, лезвие полоснуло умело - долго еще море выбрасывало на берег растерзанные в клочья паланы* грузчиков, и трудно было определить, который из них принадлежит отцу, Япунджи, который сыну, Киркору.
_______________________
* Палан - подушка на спине грузчика, облегчающая перенос груза.
_______________________

Аветису удалось укрыть свою сестренку в каморке старого лаза, и теперь на жалкие свои сбережения он содержал и нищенствующего лаза, и больную, парализованную на обе ноги сестру.
Переждав некоторое время, Аветис взвалил на плечи сестру и, подталкивая вперед лаза, прикрываясь им как щитом, темной, безлунной ночью покинул город.
Шли они берегом Черного моря, на восток. Лаз остался в Ерегли, а брат и сестра Япунджяны побрели дальше, но направлению к Кавказу, - медленно, таясь от людей, с трудом добывая хлеб.
Спина Аветиса покрылась ранами, болел позвоночник, и боль непрестанно напоминала о том, как дорога ему ноша, как любит он свою сестренку Гаран, самую беззащитную из всех Япунджянов. Боль словно была! пророческой, предвидящей дальние дали, противостояв щей им. Боль давала силы и волю, рождала упорство, напрягала мышцы, заставляя делать шаг за шагом.
Аветис не представлял, как сложится дальше их судьба, что ждет их, он не заглядывал в будущее, упорно и целеустремленно шел вперед. Это лишь оставалось Аветису, это было его величайшей целью.
Трудно приходилось и Гаран - ныли парализованные ноги, грудь, живот, тяготило и смущало то, что она стала тяжкой ношей для брата. Только песнями могла облегчить его участь - ласковыми, безысходными песнями. Склонялась к уху Аветиса и тихо пела ему про море, про горы, про небо... Никто не слышал этих песен принадлежали они только им - им двоим и всему белому свету. И еще Гаран нашептывала: «Братец, милый братец, ты заменил мне и мать, и отца... Добрый Аветис, бедный Аветис, храбрый, несчастный Аветис...»
Шепот сестры криком отзывался в ушах Аветиса, отчаянным криком, вырывался, взлетал к горам и возя вращался назад, метался в поисках брода и, не найдя его, возвращался назад, достигал конца их пути и возвращался назад... И казалось Аветису, что шепот сестры белым саваном стелется по миру, один конец савана закрывает истерзанные паланы Япунджянов, другой солнце, заходящее на горизонте...
Люди, встречавшие их в пути, видели не просто в путника, несущего на спине больную сестру, а несчастных скитальцев, олицетворяющих собой горькую судьбу человека. И каждый повстречавшийся в пути вбирал в глубину своего сердца, в память свою какую-то частичку их боли, страданий, их беды...
В феврале 1916 года Аветис добрался до Батума. В далеком и долгом пути, в безмолвии гор Аветиса словно сопровождало его второе «я», его подобие - многократно увеличенное, бесплотное и незримое, но имеющее сердце и душу. Аветис мог разговаривать с ним, обижаться на него, смотреть на себя его взглядом, жалеть себя его сердцем... Рядом было нечто большое, значительное. И зыбкие сумерки, и мрачные, непроглядные ночи, и рассвет внимали Аветису, разделяли его печаль, сопереживали ему, и он мог доверить им свое огромное горе, тревогу за Гаран, поведать об отце и дяде, об истерзанных паланах, сиротливо плывущих по волнам Мраморного моря. А здесь, в Батуме, людей было много, и они заполнили все вокруг, но Аветиса окружало безмолвие. Не знал он их языка, не смотрел им в глаза, не мог ни довериться, ни обмануться, ни даже обидеться на них. Многие, нередко и армяне, бросали вслед ему, как оскорбление, презрительное «гахтакан».
Такой же, как они, гахтакан, такой же беженец по имени Степан дал им приют под лестницей двухэтажного дома господина Земмеля. Сам Степан жил по соседству, в подвале, а под лестницей хранил свои веники и ведра. Степан бежал раньше Аветиса, и жизнь его уже несколько наладилась - вместо платы за жилье он подметал по утрам двор господина Земмеля, а днем работал на заводе Манташева.
Аветис тоже нанялся на завод Манташева - грузить бочки. А вечерами, взвалив на плечи Гаран, он бродил по берегу моря, выбирая для прогулок укромные, безлюдные места.
Гаран прибирала в каморке под лестницей, стряпала и ждала Аветиса с работы, ждала, чтобы заглянуть брату в глаза, вытереть пот со лба, полить ему руки водой...
Каждая добытая копейка казалась Аветису тысячей, ибо приносила ему радость, давала жизнь, дыхание, залечивала раны на спине.
В мае 1916 года рабочие Манташева восстали, вышли на улицы, и город охватили суматоха, паника. Аветис ничего не понимал в происходящем. Прошли солдаты, открыли стрельбу по рабочим. Рабочие стали швырять в них камнями, раздалось даже несколько ответных выстрелов. Было убито шесть рабочих и два солдата. Многих рабочих арестовали. Вместе с другими схватили Аветиса и так поспешно затолкали в вагон с зарешеченными окнами, что он даже не успел спросить: «За что?..» Он и в самом деле не знал за собой вины - не бунтовал, не протестовал, был благодарен и Манташеву, и солдатам, и двадцати пяти копейкам, добываемым тяжким трудом... Как-то раз он сказал об этом в вагоне, но никто не понял, не посочувствовал ему, арестанты даже запрезирали его.
«Не видели они, как плывут по морю клочья паланов», - думал Аветис, и спина его тосковала по тяжести манташевских бочек, по тяжести своей драгоценной ноши - Гаран. Как справится она с этой новой бедой, как прокормит себя?.. Одна-одинешенька, хрупкая, беспомощная, беззащитная Гаран...
В марте 1917 года Аветис возвратился в Батум. Под лестницей, служившей и крышей и потолком, нашел свою Гаран. Аветис смотрел на нее и ничего не понимал - увиденное казалось нереальным. Да, это была его сестричка, его Гаран, и в то же время это была иная, чужая Гаран, с младенцем на руках... Аветис уже знал, что жизнь таит в себе много таинств и неожиданностей, является людям в разных обличьях, - он понял это в Константинополе, на берегу моря, понял и сразу стал старше своих лет, и Земля тоже дрогнула, постарела на несколько лет... И то, что видел сейчас Аветис, увеличило возраст Земли, и сам он за несколько секунд стал еще старше...
Сердце его сжала тоска по прежней Гаран, по обагренным отсветом кровавой резни дорогам, которыми шел он, неся сестру на плечах, слушая песни, нашептываемые ею. Сердце сжала тоска по отчему дому - неприглядной хибарке в районе Беры. Такую же тоску испытал Аветис, глядя на паланы, плывущие по Мраморному морю в те уже далекие, трагические дни. И подумалось Аветису, что пройдет время, и он испытает тоску и по этим вот мгновениям, явившим ему еще одно таинство, еще одно обличье жизни - Гаран, кормящую белоснежной грудью младенца.
У Аветиса и в мыслях не мелькало, что сестра может когда-нибудь родить ребенка.
Гаран благодарно посмотрела на брата:
- Это моя дочка. Моя кровинка...
Она потянулась к Аветису, и ему почудилось, что сестра сейчас встанет на крепкие здоровые ноги, но Гаран подползла к нему, волоча ноги по земляному полу. Нет, ничего не изменилось, и мир не дрогнул, не перевернулся... Слезы комком стали в горле. Порывисто наклонившись, Аветис обнял сестру.
- Это моя дочь, - повторила Гаран, глядя на Аветиса влажными глазами, - она похожа на нашу маму, на тебя...
И не сказала ни слова о том, как свершилось это чудо. Припав головой к лестнице, ставшей им кровом, всю ночь нашептывала она ребенку песни, и Аветису вновь вспоминалась та долгая дорога... В шепоте Гаран были скорбь и слезы, в шепоте была душеспасительная мольба, но, адресованная вечности, она спотыкалась о ступеньки лестницы и затухала, слившись с отзвуком шагов запоздалого жильца.
Лишь несколько дней спустя узнал Аветис о том, что Степана насмерть придавил пресс на заводе и некому было помочь Гаран: она добывала себе пропитание тем, что мыла и протирала лестницу до самого верха. А потом ее полюбил юный гимназист...
- Он мне ноги целовал, - сказала Гаран, словно оправдываясь.
Аветис немного успокоился, хоть и подумал, что, наверное, очень уж голоден был этот гимназист. И пожалел сестру за ее наивность: «Поистине святая у меня сестра! В каморке под лестницей, под грохот чужих шагов произвела на свет ребенка... Поистине святая! Пройдя через столько дорог и страданий, беспомощная, прикованная к земле, свершила она главное назначение женщины - произвела на свет человека. Дала жизнь еще одному армянину, еще одному Япунджи. Сестра моя свершила больше, чем я...»
Аветис работал теперь носильщиком - таскал в батумский порт чемоданы, баулы, тюки. Офицеры и чиновники, дипломаты и купцы, сбежавшиеся в Батум из разных концов страны, спешили на пароходы и тащили с собой картины, статуи, лошадей... Шел 1920 год. В России началась эмиграция. Аветис без устали гнул спину, и в ладонь ему совали самые разные деньги - русские керенки, грузинские боны, дашнакские чахараки, случалось, даже турецкие золотые.
- Эй, муша! - кричали Аветису и взваливали груз ему на плечи.
- Эй, гахтакан! - кричали с верхних этажей и стучали каблуком по ступеньке.
В стремительном водовороте событий Аветис, Гаран и маленькая Лусик были не нужными никому жалкими гахтаканами, не знающими французского, не знающими русского, грузинского, ни даже нормального (то есть тифлисского) армянского языка, были песчинками, которые можно не заметить, растоптать...
В один из дней Аветис, взвалив на плечи Гаран и маленькую Лусик, поднялся по трапу на пароход «Хризантема». Одни говорили, что пароход этот направляется в Румынию, другие - что к Босфорскому заливу, а «Хризантема» бросила якорь в одесском порту.
Одесские дворы очень походили на батумские, и Япунджяны вновь нашли приют под лестницей. Вместо «муши» или «жалкого гахтакана» Аветиса окликали сейчас как собаку - свистом или причмокиванием, и он спешил на оклик, и на спину ему взваливали что попало; как-то раз привелось перенести на пароход даже огромного сенбернара.
Иногда на пристани люди сталкивали друг друга в воду, но с собой брали сиамских котов и обезьяноподобных собак...
Вновь оказались под ногами беженцы - Аветис, Гаран и Лусик. Чистые полы никому не были нужны, и по ночам стреляли в лестницы. Добровольное беженство в России уже началось - оно бушевало, буйствовало. Уже беженец, уже подхваченный вихрем, Аветис вновь попал в общее течение. Он взвалил на спину Гаран и, маленькую Лусик и взошел на пароход «Континенталь».
Палуба была забита людьми. Япунджянам достался самый маленький, самый неудобный уголок, открытый всем ветрам. Аветис заслонял от ветра, прижимал к себе Гаран, сжимавшую в объятьях малышку. Над ними была бесконечность, под ними бурлящая пучина, вокруг безбрежный синий простор. Ни стен, ни колонн - лишь ребенок поддерживал небо над головой Гаран и Аветиса.
Корабль входил в Босфор. Первым это почувствовал Аветис - далекая влажная грусть легонько коснулась его лица. Брат и сестра молчали, глаза их полны были слез. На какой-то миг малышка оторвалась от груди, посмотрела на мать. Кто знает, что передавалось ей с материнским молоком. Тоска? Протест? Или молчаливая покорность судьбе? И не было уже знакомого берега отчего дома, близких сердцу мест. Глазами гахтаканов, глазами отверженных смотрели они с палубы на этот всеобщий, но для них отторгнутый мир.
Долгие годы Аветис скитался по городам и дорогам Европы, мечтая где-нибудь осесть, избавиться от бродяжнической жизни. Наконец обосновались в Марселе. Гаран - на прибрежном кладбище, он с Лусик в деревянной хижине на окраине города. На лестницу своего дома Аветис ступал осторожно, словно боясь потревожить прошлое, притаившееся под нею. Но разве только под лестницей жило его прошлое? Аветис наконец-то осел, обосновался на одном месте, но внутренне он шел и шел дорогой скитальца, и в конце этой дороги ждал его бесплотный покой с прозрачными кисейными занавесками, за которыми была нескончаемая чужбина. Прошлое пропитано слезами, потом, смертоносным дыханием резни, будущее виделось бессмысленным одиночеством. И с удивлением осознал вдруг Аветис, что боль и страдания, горькая участь беженца заменили ему счастье, смысл жизни. Так проявилось внимание мира, отношение мира к Аветису, к его судьбе. И понял он, что скоро избавится от страданий, удалится из этой жизни, этого мира...
Аветис так и не обучился французскому. Люси не говорила по-армянски, Аветис - по-французски...
В 1945 году Аветис готовился покинуть этот мир, и ничего у него не было, нечего взять с собой. Волосы вылезли, остались на дорогах Анатолии, зубы - в топке корабля «Франциск Асизский», левое легкое высохло на мюнхенском химическом заводе, позвоночник был поврежден на одной из тулонских строек. Износился Аветис, весь, до конца. Нечего было ему взять с собой в тот мир, и ничего не оставлял он здесь, кроме дочки Гаран, Люси, - миловидной, светлолицей, так не похожей на всех остальных Япунджянов.
Где б ни был Аветис, он всегда спешил домой, к Люси спешил, словно на встречу со всеми Япунджянами. Лусик была связующей нитью, она и обрывала эту нить, и начиналась непостижимая уму беспредельность, где не было брода назад, не было памяти поколений. Люси, как стена, поднялась между прошлым и настоящим - по ту сторону оставались все Япунджяны, по эту - начиналось новое существование. Так кончаются старые ценности и начинаются новые.
На все был готов Аветис ради Люси, всем своим существом служил ей. И результатом его самоотречения, его забот, усилий, отчаяния, нежности была эта девушка, уверенно шагающая на стройных, здоровых ногах. Обыкновенная гражданка Франции, обыкновенный человек на земле. Через какие только муки, через какие бури не прошел Аветис, пожертвовал собой ради того, чтобы жила на свете еще одна обыкновенная девушка. Да разве только он? А Гаран? А все Япунджяны? И кто знает, как далеко тянутся корни обыкновенного человека?
А Люси была благодарна только Аветису и не заглядывала дальше. Впрочем, это и не было нужно. Ей суждено было пройти свою жизнь, отмеченную своими взлетами и падениями.
В день бракосочетания Люси Аветису стало совсем худо. Земля тянула его к себе, звала к себе бедного грузчика-гахтакана.
Люси и ее жених, Люсьен Хризоскано, пришли к Аветису - единственному родственнику Люси. Поцеловали его, получили благословение на жестком и непонятном армянском языке.
Все было хорошо, благопристойно, соответствовало обычаям этой страны. Но Аветису казалось, что он предает прошлое. Это было бредом, бессмыслицей, и все-таки грусть щемила ему сердце.
Только одна просьба была у Аветиса Япунджяна к Люси Хризоскано, но и ее высказал он робко, застенчиво. Сказал: «Люси-джан, девочка моя родная, об одном только прошу тебя. Родятся у тебя дети, знаю, будут они французами. И дети твоих детей могут быть немцами, болгарами... Не будут они помнить нас, не будут знать наш язык... Я не жалуюсь, таков, видать, закон жизни... Но об одном прошу тебя: объясни им, внуши им, чтобы,. если встретят армянина на дорогах жизни, каким бы плохим, каким бы недостойным он ни был (люди ведь разными бывают), пусть будут к нему милостивы, будут к нему добры, помогут всем, что будет в их силах... Считай, что делаешь это для меня... Вот все, о чем я тебя прошу...»
- Bien*, - сказала Люси Хризоскано.
И умер Аветис, отдал душу легко и спокойно.
_______________________
* Bien - ладно (франц.).

Дополнительная информация:

Источник: Агаси Айвазян. «Кавказское эсперанто». Повести, рассказы. Перевод с армянского. Издательство «Советский писатель», Москва, 1990г.

Предоставлено: Ирина Минасян
Отсканировано: Ирина Минасян
Распознавание: Ирина Минасян
Корректирование: Ирина Минасян, Анна Вртанесян

См. также:

Интервью Наталии Игруновой с Агаси Айвазяном.
«Дружба Народов» 2001г.

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice