ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English
Агаси Айвазян

ПРЕДМЕТ ВСЕГО

Не скрою, впечатление играло большую роль в моей жизни, я много вопросов решал с первого взгляда. Если войдете в мою комнату, почувствуете эту сторону моего характера. Я не коллекционер, но у меня можно найти что хотите: настольные часы из Неаполя, чучело, изображающее схватку кобры и мангусты, из Бомбея, китайские акварели и даже плакат-информацию о событиях русско-турецкой войны, отпечатанный в 1914 году. О последнем: смотришь на войну, изображенную скромным ремесленником, и не можешь не улыбнуться и не почувствовать облегчения. Написана классическая битва - учебник жизни, миллион раз повторенный, азбука человеческого поведения, весьма нехитрая. С одной стороны турки в красных фресках, с другой - храбрые русские солдаты, они колют друг друга по всем законам рукопашного боя. И так как отважное русское войско занимает Эрзерум, Баязет и Сарыкамыш, то, естественно, умирающих и убегающих турок больше. И обнаруживаешь, что мир очень прост. Пейзаж на плакате, как и все здесь, представлен крайне наивно: «Это небо, это земля, это пушка, это ружье, это турок, а это русский. Если вонзить штык в человеческое тело, пойдет кровь, она красного цвета...» И все это обязательно, это игра мира, простая и забавная. Какой там геноцид, какие слезы! Нужно иметь богатое воображение, чтобы представить потрясающие картины геноцида. Как можно так остро воспринимать самые обыкновенные события? Если армия хорошо вооружена и численно превосходит врага, то она занимает город и продвигается вперед. (Если вы заметили, я опять руководствовался первым впечатлением, описывая все это.)
У меня дома есть бинокль и микроскоп. Они тоже результат первого впечатления. Увидев в ленинградском комиссионном магазине микроскоп, я пришел в восторг от того, что можно наблюдать микробы собственной слюны! А увидев в Севастополе подзорную трубу, я замер в предвкушении наслаждения. Представляете можно вблизи видеть звезды, Луну и еще многое другое.
Но здесь есть одна опасность: если вы заметили, говоря о первом впечатлении, я стараюсь избежать возникновения второго впечатления. А оно поднимается, заявляет о себе и приносит за собой третье впечатление, которое уже и не назовешь впечатлением, а... как бы то ни было, я продолжаю свой необычный рассказ.
Предмет, о котором я хочу рассказать, - картинам неизвестного художника. Говоря о впечатлении, я пытался в первую очередь подчеркнуть эту особенность моего характера, чтобы вы поверили в мои страдания, возникшие из-за этой моей черты.
Золоченая рама размером двадцать на пятнадцать сантиметров заключала в себе некое угольно-черное пространство. Вначале я ничего не понял. Кто знает, может быть, это образец абстракционизма в старинной раме? Что только не делают иной раз! Картина казалась сплошной темнотой, в которой ничего не различалось. Я посмотрел на стоящих рядом и увидел, что они внимательно и даже многозначительно всматриваются и что-то замечают. Я тоже напряг зрение и стал взглядом ощупывать темноту. Постепенно я начал кое-что различать. На полотне был изображен густой темный лес с золотистым отливом, из которого стали по одному вырисовываться стволы деревьев, и чуть позже стала выделяться земля - бронзово-коричневая. И вдруг на ней проступила серебристая река, и было удивительно, отчего не сразу бросилась в глаза эта блестящая лента. Потом показались верхушки деревьев, появились новые оттенки, пока еще мало различимые, но вскоре выяснилось, что это горы. Они были как плавное продолжение неба, которое, ширясь, уводило своз дали до загадочной беспредельности... А у этой беспредельности такие густые цвета, что различить какие либо оттенки казалось уже невозможным. Неожиданно я почувствовал, а потом и обнаружил, что все это отделяется друг от друга и становится видимым лишь свете, что исходит из правой стороны картины. То был золотистые отблески от нагого тела женщины, он» словно факел, разбрасывали лучи в темном пространстве, позволяя различать мягкие границы местности...
И на миг кажется: прикрой ладонью это размером с палец тело женщины - полотно поблекнет и исчезнет, пропадет его золотистое волшебство. Первое впечатление от картины было пьянящим. Это было нечто большее, чем просто впечатление. А когда я узнал, что ее можно купить, в ту же секунду во мне созрело решение заполучить ее за любую цену. Мой знакомый повел меня к хозяину картины Бек-Мармарчеву, который уже знал о моих намерениях и с какой-то усмешкой смотрел на мою не очень представительную наружность.
- Я вас слушаю... говорите, - обратился он ко мне с такой учтивой снисходительностью, что даже заикнуться о покупке показалось мне геройством или, по крайней мере, посягательством на святыню.
Кое-как преодолев свою провинциальную застенчивость и не веря собственному голосу, я спросил:
- Сколько стоит?
Бек-Мармарчев вдруг засопел, но тут же стало ясно, что то был смех, который все ширился и куда-то падал, а кашель и хрип изображали хихиканье.
Бек-Мармарчев был человеком старого закала, я знал, мне рассказывал наш общий знакомый. Еще при царе он часто бывал во Львове, Варшаве, Петербурге.
- Картину не покупают, как яблоки, - наконец смог произнести он. - Покупать - тоже искусство. Может, акт купли-продажи тоже своего рода высшая цель. Тогда только и осмысливается товар, произведение, вообще все на свете. Да-с, молодой человек. Именно тогда чувствуешь, что ты владелец полотна, ощущаешь свою связь с ним, свое творческое отношение к нему. Кто знает, может, мы, продавцы или собиратели, творим более, чем сами художники. Может быть, именно ради нас, для нашего бесконечного, вечного творчества и создали они картину. Ведь цель всего на свете - вступать в контакты.
Он рассказал, что купил картину на одном из киевских рынков. То был целый период жизни, даже отдельная осмысленная жизнь, не имевшая никакой связи с полотном. Сам Геворк Башинджагян приходил смотреть на картину - и какие были встречи! Башинджагян рассказывал всякие истории, даже прочел свой неопубликованный рассказ. Жаль, что Мармарчев забыл... что ж, старость, склероз... Но ведь был же Башинджагян, был же рассказ! Был же этот отрезок его жизни!
Наконец, Мармарчев назвал цену - для меня прямой таки фантастическую. То, что сумма была почти недосягаемой, еще больше распалило меня и возбудило мое упорство. Я сказал Мармарчеву, что все равно куплю, но не знаю когда. И попросил разрешения навещать его.
Не поверив, он дружески похлопал меня по плечу и так, похлопывая, проводил до старинной двери, на которой бронзовая львиная ручка была такой же впечатляющей, как и все остальное в его запыленной квартире.
С этого дня я только и думал, что об этой картине.
Я стал постепенно распродавать свои вещи, но скопил только половину суммы. Я откладывал деньги три года, экономил на всем. Но когда набралось то, что требовал Бек-Мармарчев, я узнал, что старик умер. Я бросился к нему домой. Во все дни панихиды я сидел возле гроба и не сводил глаз с картины, висящей на стене.
Вдова Мармарчева была одета в траурное платье,! долго провисевшее в шкафу, сильно побитое молью и. теперь так старательно и дотошно выглаженное, чти казалось, при малейшем прикосновении превратится в пыль, развалится, как истлевший пергамент. У нее никого не было, и, приняв меня за родственника, она стонала и что-то шептала мне, из чего я ничего не понимал.
Прошло два дня после похорон, а я все еще не смел заговорить о картине. Без Мармарчева квартира как-то полиняла, словно потеряла печать своего времени. Вдова казалась одной из вещей в комнате, только подвижной. На третий день утром я пошел к ней и увидел несколько человек - они приглядывались к вещам старика. Я встревожился - старуха начала кое-что продавать. Я поспешно и без околичностей договорился с ней и, сунув ей в руку собранную мной полную сумму, снял со стены мое овеществленное вожделение и вернулся домой.
Наконец картина была у меня. Она была МОЕЙ. Трехгодичная моя пристальная устремленность к ней| перешла в самозабвенное любование. Дома у меня было большое богатство - этот маленький шедевр. Я ходил взад-вперед по квартире и упивался картиной. Открывая дверь, я сразу обращал взор на это оправленное в раму чудо. Сидел напротив и не отрывал глаз; идя на кухню, бросал на нее взгляд.
То, что художник неизвестен, еще больше интриговало меня. Я старался представить его себе, мысленно создать биографию. Я получал огромное удовольствие, когда гости (не так уж часто навещавшие меня) в темноте пейзажа начинали один за другим различать границы местности - сначала реку, потом маленький деревянный мостик - целый мир был на этом полотне, бесконечный и загадочный. Вероятно, это и было самой характерной особенностью картины: на маленьком пространстве - бесчисленное множество вещей. За несколько месяцев я обнаружил около шестидесяти мелких подробностей. Поистине, надо было быть волшебником, чтобы на таком крохотном куске ткани поместить целую беспредельность - и по глубине, и по ширине, и по длине. Полотно, словно живой мозг, имело извилины, где хранило каждое впечатление, настроение и воспоминание. Картина стала моим основным занятием. Она заменила мне книги и телевизор, я приходил домой, ложился перед ней и часами смотрел: сбоку, под углом, со всех сторон, вблизи - я старался выявить, сделать ощутимыми те цветовые переходы, которые отделяли землю от подножия горы. Что это были за два цвета, создававшие иллюзию бесконечной глубины? Неужели слой какой-то краски на поверхности предмета мог дать возможность проникнуть в глубины материи? Я дошел до того, что просмотрел поверхность картины под микроскопом. Мазки были такими крупными и грубыми, что я отвел глаза, а потом, досадуя на свое любопытство, посмотрел снова - место скрещения двух грубых ниток холста даже не полностью было покрыто краской. В середине сверкающего и сводящего с ума женского тела была голая ткань холста, такая, какой соткала ее машина, - ничего другого. В самой дальней точке горизонта, откуда начиналось другое настроение - то ли рай, то ли ад, - отчего тебя охватывала робость, наполняющая душу таинственным томлением по непостижимому для нас закату всего на свете, - краска сошла, полотно осталось открытым, хотя его цвет очень гармонично продолжал пейзаж. На мгновение показалось смешным: значит, я наблюдал две простые нитки, две чистые двухмиллиметровые нитки, метр которых в любом магазине стоит копейки. Я увидел предмет, и в душу прокралось сомнение. Постепенно я почувствовал банальность картины. И все более стал замечать саму мешковину. Я заинтересовался технологией изготовления такого полотна: где это выткано, каким методом? Дошло до того, Что я стал рассматривать под микроскопом обратную сторону ткани. Даже нашел на холсте маленькую заплату. Гнилая, заплесневелая мешковина размером двадцать на пятнадцать была покрыта несколькими граммами засохшей, потрескавшейся краски. Я узнал все виды красок на полотне и рассмотрел каждый уголочек мешковины.
Я пошел еще дальше: стал распускать нитки холста. Они не имели даже длины, какие-то гнилые обрывки. Благодаря моим стараниям исчез один кусок пейзажа, разрушилась часть картины, и стала очевидной бессмысленность остальной части. Река кончалась простым полотном и уже не была рекой, ноги женщины входили в мешковину и уже не были ногами. Вся остальная часть картины в соседстве с материальностью холста казалась лишенной смысла чернотой. Вскоре я видел только мешковину и краски, а картина делалась все проще и грубее и в конце концов исчезла из моих глаз. Как я ни старался найти тот гармоничный мир, чудную иллюзию, - увы! Даже восхитительная нагота женщины была всего лишь двумя мазками, всего лишь двумя одноцветными слоями краски. Я страдал, сравнивал друг с другом вещи в комнате, выглядывал в окно, вновь мысленно воссоздавал пейзаж на картине и говорил себе: «Ну же, ну, это же вечность, красота, мысль!» Но другой голос уже твердил: «Это старые, грязные краски, это кусок холста, такой ты найдешь в любой мусорной яме, на ткацкой фабрике... Собирать такие отбросы - самое нелюбимое дело уборщиц». От этих двух голосов меня охватывала нервная дрожь. Все уже казалось двойственным. Предметы вокруг теряли свое значение, и я заболел.
«Унесите этот предмет», - попросил я лечащего меня врача. Он снял со стены картину, поставил в углу комнаты, но она притягивала к себе внимание, и я продолжал страдать. «Почему этот кусок мешковины все еще в комнате? Уберите, доктор», - попросил я. Врач, который, казалось, понял меня, припомнив обрывки институтских лекций, вдруг заколебался.
«Если хотите, возьмите себе, - предложил я, - или отнесите, выбросьте... Поступайте как хотите».
Доктор унес картину. После его ухода я нашел ее на кухне. Осторожно взяв, я завернул ее вместе с мусором в пакет, крадучись вышел на улицу и бросил его в урну.

Дополнительная информация:

Источник: Агаси Айвазян. «Кавказское эсперанто». Повести, рассказы. Перевод с армянского. Издательство «Советский писатель», Москва, 1990г.

Предоставлено: Ирина Минасян
Отсканировано: Ирина Минасян
Распознавание: Ирина Минасян
Корректирование: Ирина Минасян, Анна Вртанесян

См. также:

Интервью Наталии Игруновой с Агаси Айвазяном.
«Дружба Народов» 2001г.

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice