ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English
Агаси Айвазян

СКАЗКА

По вечерам я возвращался в холодную гостиницу и входил в свой холодный номер. В полутьме я ложился на кровать, накидывал на себя еще и одеяло с соседней кровати и весь съеживался - в надежде немного согреться. Ночью от холода то и дело просыпался, наконец набрасывал поверх одеял еще и пальто, снова закутывался в одеяла, и думал: на кой черт я заехал сюда...
Жалкая моя жадность до новых впечатлений, мое бессильное, ребяческое желание успеть взять от жизни как можно больше, так как, уйдя из нее, ты уже не вернешься, побудили меня забраться в эти места... «Но что я еще возьму от жизни? Ну, зачерню еще несколько точек на карте, прошумлю чуть громче других... А потом?..»
Этот город (или село), который значится не на всех картах и не во всех учебниках географии, приманил меня, притянул к себе. «Здесь я могу пробыть лишь несколько дней: у меня мало денег, мало также и времени...» И сегодня весь день я бродил и ощупывал стены, камни, разглядывал дома, впивался глазами в старенькие постройки, похожие на церкви... «Ты должен успеть увидеть и это, и вот это, чтобы ты понял, какова жизнь, и, может быть, постиг ее мудрость, смысл... Спеши увидеть, чтобы не сказали или, вернее, не сказал бы ты сам о себе: болван, бездарь, кто только не бил тебя... ты так ничего и не увидел на свете, ты просто слаб, слаб... и потому ты ничего не взял, не смог взять, даже то, что другие и не желают брать, даже то, что твое...»
Этот город (или село) и впрямь удивителен. В центре его - небольшая площадь, как, впрочем, и во многих других городах и селах; все главные улицы, лучеобразно расходящиеся от этой площади, устремляются высоко вверх и там переходят в зубчатую горную цепь. Вместе все это образует нечто похожее на воронку, края которой имеют вид пилы. На двух из этих каменных зубцов стоят церкви, на остальных пасутся овцы.
Убраться, удрать отсюда почему-то казалось мне делом нереальным. Словно я был обречен терпеть весь век гнетущую скуку этой каменной воронки... На станцию автобус отправлялся в три часа ночи, да и то раз в два дня, поезд отходил в пять часов ночи, да и то в три дня раз... Желание уехать не давало мне покоя, однако я был в состоянии какой-то расслабленности.
Должно быть, меня уже знали все жители. Каждое утро я начинал свой путь с площади, оттуда поднимался на гребень одной из гор, и если приросшие, пригвожденные к площади фигуры лениво поворачивали головы в сторону гребня, где улица обрывалась и где показывался я, то через несколько часов они поворачивали головы в сторону гребня другой горы, потому что я показывался уже там.
Темнело рано, темнота приходила вместе с холодом, улицы делались еще пустыннее, иногда мне попадались мрачные существа, подозрительно косившиеся на меня.
В селе (или городе) рынка не было, и я питался в столовой гостиницы. Я исходил уже все улицы; побывал уже и на кладбище; там были хорошо отесанные плиты, бросались в глаза хачкары - каменные кресты; на одной могиле росла виноградная лоза, могила была огорожена ржавыми спинками железных кроватей.
После обеда сразу наступал вечер, и холод становился удручающим. Возле площади было что-то вроде кинотеатра, где я, коротая время, смотрел забытые, старые фильмы...
Мне необходимо было выйти к трем часам ночи на площадь, сесть в автобус и поехать на станцию - только и всего. И я, как ни странно, не мог, не верил, что могу решиться все это сделать...
Я подолгу смотрел на поднимавшиеся вверх улицы, на церкви, видневшиеся наверху, и уже не взбирался туда, на макушки гор, а, поглядев на них, возвращался в гостиницу...
Я выпил стакан чаю, и одетый в засаленную куртку официант, он же повар и вообще всему делу голова, почему-то попросил у меня паспорт, хорошенько рассмотрел его и вернул. Я выпил еще чаю, слегка отогрелся, сказал «спокойной ночи» и побрел в свой номер.
Под самым потолком висела загаженная мухами лампочка - и свет был тусклым. Я вскочил на стул и попробовал стереть с нее полотенцем грязь. Грязь засохла, и стереть ее почти не удалось. И все же мне показалось, что в номере стало чуть светлее. И в чем был - в шерстяных носках и верхней рубашке - я влез под одеяла, бросил на них еще и матрац с соседней кровати и попытался почувствовать себя защищенным.
Стекло моего окна было замазано кое-как, и от ветра все время вызванивало. Казалось, ветер врывался в комнату, и оттого приятное ощущение слабого тепла моей постели усиливалось... Я понимал, что мне нужно встать и какого укрепить стекло, но я этого не делал, откладывал на потом. Иногда я вставал и подходил к окну, но делал это мысленно и, значит, оставался лежать; получалось, точно в какую-то игру я играл. Мне любопытно было узнать, когда я действительно подойду к окну и как это произойдет. Все мои движения совершались в моем мозгу так, словно я двигался на самом деле, и мне трудно было представить себе, какими же будут или должны быть эти мои движения в действительности... Наконец я вышел из состояния оцепенения - встал и подошел к окну. В окне я увидел себя, протянул руки к стеклу и - оторопел. Видневшаяся в нем фигура была выше меня. Глаза были большие и внимательно на меня смотрели. Я припал лбом к стеклу, подышал на него и убедился - голова смотрела снаружи, она была не моя. И я подумал - бежать, немедленно бежать, и мной овладели все постыдные чувства, и это было отвратительно. Должно быть, от страха я не смог отойти от окна - и вгляделся. За стеклом вырисовывался голый человек. Я отпрянул, но тотчас же выругал себя и снова припал лицом к стеклу. Человек исчез. Я успокоился, отошел от окна и снова увидел в стекле висевшую под самым потолком тусклую лампочку и мое обыкновенное, небритое, недоуменное лицо.
«Игра воображения», - заключил я и лег в постель.
Проснулся от утреннего холода. За окном все белело - улицы, церкви: ночью шел снег.
Глазам сразу же предстало ночное видение. Однако утро выдалось такое белое и было таким ясным, четким, предметным, что видение это показалось мне нелепостью, обрывком сна.
Я все хотел выпростать из-под одеял руки и не мог, но спустя некоторое время в коридоре раздались голоса, и это заставило меня встать...
Горячего завтрака в столовой не оказалось, и я удовлетворился хлебом, сыром и чаем. Просидел я довольно долго, прикладывая озябшие пальцы к поверхности стакана, посматривал на покрытые скучными пятнами стены, на выставленный в буфете рокфор и, размышляя, пришел к заключению, что вечность, вероятно, не что иное, как вот этот сыр, этот неряшливый буфетчик, и наступивший день, и грядущий вечер... Буфетчик долго не спускал с меня заспанных глаз, потом смахнул с моего стола крошки хлеба и спросил:
- Какой у тебя номер?
- Сорок третий, - ответил я нехотя, перехватив его взгляд и машинально выдвинув ногу вперед; был убежден: что бы я ни сказал, он не поверит; скажу, что жизнь хороша, - не поверит; скажу: нехороша, - опять-таки не поверит.
- Сорок третий, - повторил я и собрался встать и уйти, но встал я только мысленно, так же мысленно направился к дверям и вышел.
Он натянул перед собой свое полотенце - точно так, как отмеряют ткань, и приблизил его ко мне:
- Такую ногу ты видел?
- Есть баскетболисты ростом в два метра и тридцать сантиметров. У них ноги приблизительно такие.
- Ты видел?
- Видел.
- Я не видел, - не поверил он мне и, обернувшись к окну, указал рукой на улицу. - Сегодня утром наш хромой набрел на следы чьих-то ног - тянутся до самого верха горы. Я сказал - твои. А? Следы большие. Теперь вижу: не твои. Хромой подумал, что медвежьи. Следы дошли до макушки горы и пропали...
Я вспомнил вдруг случившееся ночью, чуть было не заговорил об этом, но сдержался.
- Медведи же не обуваются, - сказал я.
- Да, ноги были босые.
- Значит, кто-то босиком шел по снегу?
- Медведи иногда проведывают нас, спускаются с гор. Но я подумал, что следы, скорее всего, твои. Ведь здесь только ты добираешься до самого верха гор... - И он захохотал, сразу подняв на смех и мою позу, и бессмысленность моего появления на свет, и бесцельность моего существования, и то, как я был одет, и все, все...
- Смешно?
- Да нет... Отчего же?.. Кроме нашего хромого пастуха, у нас никто так часто не взбирается на эти горы. И притом, он только на одну макушку взбирается, а ты за день успеваешь на всех побывать.
Я понял, каким смешным казался я окружающим, и почувствовал себя лишним, ненужным. И теперь я и сам признал себя действительно сметным: то на этой горе вырастаю, то неожиданно - на другой.
- Хочу получше увидеть ваш город... здесь удивительные улицы... церковь с пятнадцатого века стоит... - пробормотал я под нос, как бы оправдываясь. Потом промямлил что-то о готическом стиле, о персидских фресках, отчего глаза буфетчика приняли другое выражение.
- Ты по церковной линии приехал?
- Нет, - сказал я растерянно, - просто интересуюсь.
В будке сапожника, поставленной возле гостиницы, несколько человек разговаривали о таинственных следах; перед сапожником лежали две картонные подметки, мастерски вырезанные им в форме этих следов.
Моя боязливость заставила меня предположить, что сапожник и его приятели могут подумать обо мне черт знает что, заподозрить меня в чем-то дурном, связать с загадочными следами, и я опасливо и заискивая выложил им все-все, услышанное мной о следах, как последний предатель приукрасив свой рассказ выдуманными подробностями. Чего не сделаешь, когда боишься людской молвы!.. И вдобавок я, как последний трус, ни словом не обмолвился о моем ночном видении. И мне стоило большого труда, чтобы не взмолиться: нет, я вовсе не странный, совсем не сумасшедший... пожалуйста, поверьте... не смейтесь надо мной, я такой же, как вы...
Потом я сказал, что улицы как улицы, что слоняюсь себе, ничем не интересуюсь, просто-напросто боюсь ожиреть... да и врач посоветовал... не то чего ради лазил бы я на ваши горы?
В холодную погоду слухи распространяются еще быстрее. Когда я проходил через площадь, по всему было видно, что историю загадочных следов знали уже все.
Люди, собирающиеся на этой площади, на все смотрят долго - пристально, упорно, томительно долго. Если в поле зрения человек, то они рассматривают его ноги, его голову, шапку, лицо, глаза, уши; они смотрят на него, не мигая, не отрываясь, пока он не исчезнет из виду. Они уже насмотрелись на свои горы, на свои улицы, друг на друга, и теперь уже ничто их не интересовало, кроме меня...
Я опять вошел в столовую.
- Подозревают, что это следы снежного человека, - сказал буфетчик и кивнул на сидевших за столом людей.
Это предположение я расценил уже как дань моде. Я равнодушен к появляющимся в прессе статьям о снежном человеке и вообще о всяких фантастических вещах. Сидевший за столом учитель, разгадав выражение моего лица, тут же начал излагать свои соображения относительно снежного человека, делая при этом ссылки на ученых разных стран. Рассказывая, он изредка взглядывал на меня, чтобы видеть, как я, житель большого города, удивляюсь эрудированности жителя маленького города (или села). Я и действительно удивлялся, хоть мне и были неприятны эта его осведомленность и в особенности его настроение... «Господи, пусть он уличит меня в незнании какого-нибудь элементарного закона физики или, к примеру, таблицы умножения, - говорил я про себя, - и таким образом сразу докажет, что я неуч и профан. Ведь иначе эта демонстрация учености и эрудиции будет продолжаться... Однако ж и после того как учитель достигнет своей цели, я вряд ли проникнусь к нему уважением... Я знаю, он взвешивает, оценивает каждое слово, каждый жест сидящих за столом людей; с помощью своих весов он давно уже определил, что стоит и что значит каждый из них, и буфетчик, и он сам...»
«Ты можешь думать хорошо о человеке, который сделал тебе дурное?» - спросил я его мысленно.
Я направился в угол и сел за маленький столик. Им, учителю и прочим, не понравилось, что я обособился, - они нет-нет да и поглядывали на меня исподлобья.
«О людях я думал хорошо, но относился к ним плохо, следует поступать наоборот: думать плохо, но относиться хорошо», - сказал я, размыслив.
Потом буфетчик положил на стол нарды, и учитель бросил на меня вопрошающий взгляд. «Это по-человечески, он хотел бы сблизиться со мной, - рассудил я про себя, встретив взгляд учителя. - Не подойти - значит преступить закон людей».
Они не много потратили времени, чтобы выяснить, кто я есть, каков запас моих возможностей, какова мера моей находчивости. Прощупывая меня, будто между прочим ощупали и мои мускулы, постукали по коленям, желая узнать, крепко ли держусь на ногах, - и успокоились, вернее - вдруг как-то устали от меня... А главное, они уточнили, какого мнения я сам о себе, поняли также, что по причине своей слабости я, вероятно, уважаю их все-таки больше, чем самого себя... Спустя некоторое время им уже не хотелось отвечать на мои вопросы, и я переспрашивал. И не обижался. Все свелось к этому, и я уже имел право незаметно уйти. Я так и сделал, твердо решив, что завтра непременно уеду, уеду - как бы ни было холодно, как бы ни было трудно проснуться среди ночи, выпростать из-под двух одеял и пальто теплые руки, выйти на площадь и там дожидаться автобуса. И вдруг испугался: а есть ли здесь автобус, поезд? Не за пределами ли мира этот город (или село)?
Земля была еще белее. Тяжелый, сумрачный и грустный свод нависал над моей головой. Я медленно обошел площадь. Потом мне захотелось выйти на одну из поднимающихся вверх улиц и взобраться по ней на вершину горы, на которой ни разу еще не был, - может, оттуда разгляжу вдали железную дорогу, другие какие-нибудь места?..
Спотыкаясь, спускалась навстречу мне женщина с ведрами в руках, метнула на меня искоса благочестивый взгляд старой хитрой грешницы, от которого я почувствовал себя потерянным, жалким. Объятый унынием, я посмотрел наверх и стал спускаться вниз. На мокрой стене шевелился клочок афиши, у стены стояли два человека в сдвинутых набок черных кепках и в длинных, с квадратными плечами пальто. В киоске я купил газеты месячной давности. В номере, не снимая пальто, повалился на кровать и, развернув газету, начал водить глазами по буквам.
Вечер приближался медленно. Я взглянул в замерзшее окно и ясно ощутил, что переносить скуку и нетерпение я более не в силах. Я вышел из гостиницы и выбрел на одну из улиц. Она тоже вела вверх, однако, в отличие от других улиц, сперва немного спускалась. Это была улица старого города (или села), имевшего лишь одну гору, и как раз на ее вершине стояло одинокое строение - не то церковь, не то мечеть. Если б строение было без купола, я не подошел бы к нему... Узкие улочки старого города спутывались, балконы домов налезали друг на дружку, из-под снега высовывались булыжники, выше, там, где мостовая сходила на нет, их сменяли валуны, на которых снег уже не мог держаться.
После утреннего разговора я еще больше тяготился своим одиночеством.
Внизу, под горой, город был весь в тумане. Мысль, что мне придется спуститься вниз, ужаснула меня, и если б впереди была дорога, я так и продолжал бы идти, пока наконец не выбрался бы из этих мест...
Строение оказалось хлевом. Однако в его наружных стенах я увидел украшенные резьбой камни, дверь была в узорах, а внутри стены были расписаны; на них сквозь темноту мало-помалу выступили фрески - очень цветистые и очень простые, изображающие любовь, страсти, смерть и сказки человека. Здесь было все то, что остается от людей, - желание жить, страх, тревоги... Здесь были нарисованы лица людей, от которых ждали помощи, однако глаза на этих лицах выражали испуг и робость.
Я вышел. Неподалеку стояла какая-то женщина в черной шали, смотрела на меня, вобрав голову в плечи. Долго смотрела на меня эта женщина. Я повернулся лицом к строению и дал ей понять, что интересуюсь только им.
До ночи было еще много времени, ходить по скользким валунам было трудно, оставалось снова войти в помещение. И, чтобы убить время, я принялся рассматривать каждую фреску в отдельности. Фрески показались мне слишком старыми, избитыми, убедительно аргументированными железной логикой и временем...
Понемногу темнело. Я боялся взглянуть на часы... «Подожду, пока совсем стемнеет, может, это облака или тени какие». Вскоре темнота сгустилась, и я обрадовался, что время движется; пока спущусь вниз, пройдет еще один час.
Внизу ковылял хромой человек, которого я встретил вчера. Я сделал несколько шагов и обернулся - чтобы лучше запомнить вершину горы, запечатлеть в памяти и его, взять с собой и этот кусочек мира, хотя и тягостный, хотя и грустный.
Из-за выступа скалы кто-то смотрел на меня. Я быстро опустил голову, прибавил шагу, однако удивительный чей-то образ вновь засветился в моем мозгу... «Загадочные следы, ночное посещение... Довольно фантазий!» - прошептал я в раздражении и повернулся, чтобы удостовериться... И похолодел: за выступом скалы стоял голый человек. Это была женщина. На фоне снежной пелены тело ее едва виднелось, только длинные, спадавшие с плеч волосы делали ее доступной для глаза. Она смотрела на меня. Я вспомнил, что белизна снега вызывает обман зрения... «И все же не лучше ли сорваться с места и убежать?» Я вспомнил также разговор в столовой, человека, стоявшего за моим окном. И остолбенел. Так нередко случается ночью - жизнь превращается в сон, и на душе становится легко, и ты отдаешься своему состоянию, своему сну. Это, видимо, и есть то ядро твоей жизни, ради которого живешь, оно сильнее смерти, чувствуешь, что именно его всегда несешь в себе.
Я направился вверх, даже не подумав взглянуть вниз, в воронку, чтобы узнать, есть ли там люди. Но, пройдя несколько шагов, я остановился - и потупился... Мозг мой был возбужден, и мне могло примерещиться что угодно. Я поднял голову. Женщина спускалась вниз. Она шла спокойно, и уже четко вырисовывались ее обнаженные груди, стан, бедра. Большие ее глаза смотрели на меня, лицо ее завораживало. Я забыл все, и мной снова завладела ненасытная моя страсть - поверить и в этот сон, унести с собой и этот обман...
Я протянул руку, провел ладонью по ее плечу, потом по всей руке и слабо сжал ей пальцы. Кожа была нежной, но женщина, по-видимому, не чувствовала холода. Я посмотрел в ее глаза и не смог отвести взгляда. Пришедшая мне в голову первая в моей жизни мысль, которая осталась во мне и которая, по всей вероятности, была продолжением какой-то другой мысли, все страхи, когда-либо испытанные мной, все мои слабости были в ее глазах. Я как бы видел свое подсознание. В ее глазах были и мои затаенные чувства, которые я скрывал из гордости, и моя простительная беспомощность, и мое великое беспокойство. Передо мной стоял не чужой человек. Я поцеловал ей руку, потом поцеловал ее в губы - и больше ни о чем не думал.
- Вчера ты была у гостиницы? - спросил я и по выражению ее глаз понял, что она не поняла моего вопроса, она не понимает моего языка.
Я снял пальто и накинул ей на спину. Она улыбнулась. Пальто сползло и упало. Потом она долго разглядывала меня... Потом она потянулась губами к моим губам...
Я полюбовался ее добрым, открытым взглядом, и вдруг в моем уме мелькнула новая мысль: «Если это видение столь материально, что я ощущаю бока, бедра, грудь, я должен воспользоваться случаем...» И она не могла не появиться - это постоянно, неизменно повторяющаяся в умах, обусловленная многими причинами мысль. «И даже если стоящая передо мной женщина просто снится, я все равно должен воспользоваться ее наготой, ее простодушием, незащищенной доверчивостью...» Она взглянула на меня, ответила лаской на ласку, и я по взгляду се понял, что ничего дурного не произошло и что принизить ее я не могу.
- Кто ты? - спросил я.
Она всмотрелась в мои глаза и показала рукой на горные тропы, вдалеке исчезавшие в белом высоком тумане.
Я почувствовал, что, всматриваясь в мои глаза, она может ответить также и на третий мой вопрос, и на четвертый... И я подумал: ах, бог мой, зачем же мы насочинили все эти слова, предложения, ударения, которые только растягивают, затемняют, запутывают наши мысли, позволяют хитрить, кривить душой?.. Я почувствовал, что она все видит и что лишь одно это - естественно. И я показался себе варваром - вместе со всеми законами и условностями своего языка...
Я крепко держал ее за руку, опасаясь, чтобы она не ушла. Казалось, сейчас проснусь - и все рассеется. Я осязал ее руку и забывал о будущем. И не знал, что дальше делать: спуститься в город? идти куда глаза глядят - с голой моей женщиной?.. Бессвязные и обыкновенные мысли роились у меня в голове. Я вспомнил, что в три часа ночи придет автобус, которого я так мучительно ждал, вспомнил бог весть почему, что еще не обедал, потом - что должен показаться внизу. И вдруг вздрогнул от страха - снова ощутил руку женщины... «Еще раз попытаюсь накинуть ей на спину пальто, доберемся до города, проникнем в гостиницу, там одену ее во что-нибудь, никто ничего не узнает, и ночью уедем ко мне домой, затем - женюсь...» И тут я снова впал в отчаяние: «Но ведь она может так же легко приблизиться к любому другому... ведь соблазнить ее - дело нетрудное: она голая, добрая. Непосредственность, которой она дарит меня, другие используют куда ловчее... Я знаю, как это произойдет... Я здесь один... И только поэтому она со мной». Мне стало жаль себя... «В состоянии ли я буду - такой смешной - бороться внизу за нее?»
Площадь была пустынна, не было ни души и на улицах; в пустой городской автобус, позевывая, ввалился человек с мешком в руках, и автобус тронулся.
Я шел оскальзываясь, крепко сжав руку голой женщины. Дверь гостиницы приоткрылась, задребезжала, я прикрыл собой свою спутницу, и мы втолкнулись вовнутрь.
Уборщица, когда мы вошли в коридор, похрапывала. Она приподняла голову, повернула ее в нашу сторону, не открывая глаз, и тут же опустила на стол.
Чуть свет я побежал в столовую. Вечер и ночь никак не укладывались в моем мозгу... Не выдумал ли я их? Естественный, привычный ход моей обычной жизни здесь прерывался. «Но, может, и такое с людьми случается, я могу поверить, я легковерный...» И теперь минутами приходило в голову - на земле ли я нахожусь? И так мне захотелось возвращения всего знакомого, всегдашнего!.. Я будил в себе каждодневные мои мысли, ощупывал стены, двери... Моя голая женщина была в номере, спала - нагая, без одеяла.
Я обводил глазами наслеженные лестницы, висящие в каморке директора ключи от номеров, сложенные у него на столе истрепанные паспорта - и порывался спуститься на землю, и не понимал своего состояния.
Буфетчик был в пальто, тер глаза - растревоженные, бегающие. Здесь был и сапожник - стоял, нагнувшись над печкой. В такую рань здесь был и сапожник.
Буфетчик уставился на меня, хотел было что-то сказать, сообразил, что это я, - и промолчал. Но поскольку ему все-таки хотелось что-то сказать, он пробормотал, ни к кому не обращаясь:
- Я говорил... чуяло мое сердце... - Потом усмехнулся и адресовался непосредственно ко мне: - Ты спал? Видишь, весь город всполошился...
Я подумал о моей вчерашней встрече. Должно быть, нас вчера заметили - меня и голую женщину. Вот тебе и на!
- Почему?.. - чтобы не выдать своего состояния, попытался я спросить спокойно и - осекся.
- Э-эх! - тряхнул рукой буфетчик и вдруг подскочил к окну. - Вот еще один! - разразился он истеричным криком. - Вот! Еще один идет в эту сторону!
Сапожник бросился к дверям, закрыл их на ключ, затем схватил кочергу и встал у окна.
Из-за их спин я посмотрел на улицу. По мостовой шел голый человек. Я с радостью подумал, что, следовательно, в этом городе ничего необыкновенного со мной не произошло - его, голого человека, видят и сапожник, и буфетчик, и все остальные. И я весь погрузился в мою сказку.
Это был уже голый мужчина. С длинными ногами, длинным корпусом, с белыми руками, широкоплечий. Он гордо двигался плавной поступью по направлению к площади и не оглядывался по сторонам.
И вдруг я испугался, что моя голая женщина, возможно, не одна... что я могу потерять ее... Испугался также, что я другой, совершенно другой - не голый... И меня охватило безумное желание - сбросить с себя все свои тряпки, оголиться. И я испугался своей наготы...
Сапожник взорвался:
- Если б кто-нибудь ударил, убил его! Наверно,
сейчас его видят и мои дочери, и моя жена!.. Ух! Неужели его так и не застрелят?
Внутренняя дверь кухни открылась, и в столовую вошли вооруженные старинными охотничьими ружьями люди - учитель и еще трое.
- Смотрите! Смотрите! - крикнул сапожник. - Вот еще один!.. Их много! Их очень много! Учитель подошел к нему.
- И все идут в эту сторону, - сказал учитель и насупился. Затем лицо его приняло еще более суровое выражение, и он добавил: - Ничего у них не выйдет - не придут! Не так-то это легко, мы не дадим...
Я вздрогнул от его слов и выразил слабый протест:
- Зачем вы так? Что они нам сделают?
- Что сделают? - спросил учитель тоном, совершенно неожиданным для меня. И вдруг вскипел: - Ничего особенного! Просто покажут свои тела, покажут свои голые тела, и все. А после они захотят, чтобы и мы оголились... Вот что они сделают!
- С кем разговариваешь - с ним? - обдав меня холодным взглядом, подосадовал буфетчик.
Учитель, буфетчик и другие стали неузнаваемы. Я подумал о моей голой женщине: «Только бы спасти ее, и больше мне ничего на свете не надо».
- Они голые, безмозглые! Ты что, не видишь? - раздраженно бросил мне пришедший вместе с учителем неизвестный. - Сегодня мы попробовали поговорить с одним из них по-человечески. Не получилось. И мы его - бах! Так-то... - И он звонко прищелкнул языком.
- Теперь разрушатся наши очаги, и не будет у нас покоя!.. Смотрите, они не боятся и не защищаются...
В конце улицы показались еще два голых человека. Это были юноши - рослые, статные, с широко открытыми голубыми глазами. Они были красивы, но красота их вызывала странное чувство, какое-то противоположное чувство - хотелось кричать, причитать, вопить.
- Я больше не могу! Стреляйте! - ломающимся от ярости голосом взвизгнул буфетчик. - Им нет конца.
Показались и две женщины, одна с ребенком на руках, другая, вероятно, ее мать - нагая старушка.
Дверца в воротах с низким козырьком внезапно отворилась, и в сторону молодой женщины полетел кусок железа; железо ударило ей в ногу, женщина удивленно огляделась и повалилась на землю.
- Так! - возликовал сапожник.
Я побежал в гостиницу и ворвался в свой номер.
Кровать была пуста. Я кинулся в коридор, постучался в две-три двери, потом из окна уборной посмотрел во двор. Во дворе, возле кочегарки, на заляпанном черным мазутом снегу лежала моя голая женщина. Вокруг толпилось человек тридцать, и они пинали ее ногами и оплевывали...
Тело женщины было измазано грязью. У нее не было желания защищаться, она не понимала, чего от нее хотят, и удивленными, умными глазами смотрела на измывающихся над нею людей. А те смотрели на ее тело, на ее соразмерные формы, тугие груди, и в их сердцах зарождалось желание любить, но, вместо того чтобы целовать это тело, обожать и боготворить эту женщину, они пинали ее ногами.
Глаза людей убивавших женщину, почему-то улыбались, были полны страсти, ликования. Все эти люди уже и сами не знали, чего они хотят.
Некто веснушчатый, мясистый усердствовал больше всех... Вот он рассчитанно поднял ногу, осклабился и с силой наступил на грудь женщины. Затем, продолжая самодовольно ухмыляться, нажал, женщина закричала, кто-то швырнул в ее открытый рот ком грязного снега.
- Зачем вы так?.. Прошу вас... -пролепетал я, закрыв глаза.
Меня оттолкнули, ударили по голове. Я хотел пробиться к телу, защитить его... Когда я пришел в сознание, голая женщина была завалена снегом.
Голых людей становилось все больше. Они спускались с близких гор и по извилистым, тесным улицам подходили к площади. Было уже довольно светло, и они были не бестелесными существами, а людьми.
Из-за ограды грянул ружейный выстрел. Голый человек упал навзничь. Со всех сторон полетели камни. Голые люди были сильными, их с трудом сбивали с ног. Тут и там распахнулись ворота частных гаражей, выкатились автомашины, рванулись навстречу голым людям. Воодушевление росло...
Голых людей становилось все меньше и меньше. Наконец высыпали из закоулков женщины - с палками и с кухонными принадлежностями в руках, звероподобные мужчины с топорами, из гостиницы вышли учитель, буфетчик и остальные. Со двора гостиницы вывалила сделавшая свое дело толпа, возглавляемая кочегаром... Примчались и дети...
И все наносили удары, стреляли, били - камнями, палками, чем попало.
Мне было уже все равно; я видел восторженное исступление жалких, трусливых и, должно быть, больных людей...
И мне захотелось погибнуть. Можно было бы оголиться и побежать, пристать к голым людям, и увесистый кусок камня покончил бы и с этой моей сказкой... Однако было холодно, и я только мысленно захотел, мысленно сбросил с себя одежду.
На площади скопилось множество неподвижных тел; голые, они гармонировали с белым снегом и напоминали волны. И не было вокруг следов крови, следов смерти - и все случившееся действительно походило на сон.
Вокруг площади теснились возбужденные люди в черных длинных пальто. От них клубами поднимался пар, но им было холодно. Теперь они были в еще более лихорадочно-приподнятом настроении и, быстро повертывая головы, высматривали, нет ли где уцелевших голых людей...
Я почувствовал, что отныне они будут еще более жестокими, еще более жалкими и еще более несчастными.
Я хотел и не мог представить себе, какая сила должна защитить этих вооруженных топорами, ружьями и машинами бедных людей...
Учитель обозревал окружающее, и вдруг вдали, в самом конце улицы, там, где она переходила в нагорную тропу, он увидел голого человека.
Это была старая женщина со струившимися по спине седыми волосами, которая уходила, убегала прочь от площади.
Учитель усмехнулся, сунул в ствол ружья патрон, прицелился и выстрелил.
Старая женщина продолжала идти.
Люди повернулись лицом к учителю.
Учитель снова зарядил ружье и снова выстрелил.
Старая женщина продолжала идти. Она дошла до скалы, и тело ее слилось с чертой горизонта. Несколько человек недоуменно посмотрели на учителя и все вместе вскинули ружья. Раздались выстрелы.
Старая женщина продолжала идти. И я уверовал, что убить ее невозможно.
Долго виднелось ее удаляющееся красивое голое тело, и все почувствовали, что она еще вернется на их площадь.

Дополнительная информация:

Источник: Агаси Айвазян. «Кавказское эсперанто». Повести, рассказы. Перевод с армянского. Издательство «Советский писатель», Москва, 1990г.

Предоставлено: Ирина Минасян
Отсканировано: Ирина Минасян
Распознавание: Ирина Минасян
Корректирование: Ирина Минасян, Анна Вртанесян

См. также:

Интервью Наталии Игруновой с Агаси Айвазяном.
«Дружба Народов» 2001г.

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice