ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Саркис Кантарджян

РАЗНЫЕ СУДЬБЫ. ХРОНИКА ЖИЗНИ ОДНОЙ СЕМЬИ

Previous | Содержание | Next

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КОМАНДИРОВКА В АД

О МОЕМ ГЕРОЕ

Вардан Бояджян умирал мучительно. Еще в феврале 1929 года ему поставили страшный диагноз – рак легких, после чего все его помыслы свелись к одному: любой ценой, хотя бы на день вызволить из советского плена старшую дочь Амалию, которую он с двумя малышами на руках и нелюбимым зятем оставил в Армавире. Сам он в апреле 1914 года, почувствовав приближение войны и опасаясь, что в нее втянут и Россию, принял решение переехать со своими неженатыми сыновьями и незамужней дочерью в традиционно нейтральную страну – Швейцарию. С тех пор его не покидала мысль, что он предал семью старшей дочери, перенесшую из-за этого все муки революционных преобразований, включая голод в Крыму, и наконец обосновавшуюся в Ереване.

Ему удалось добиться, чтобы Амалия в конце 1929 года на целых два месяца приехала в Невшатель и успела пообщаться с ним, сестрой Ольгой и братом Бюзандом (другой брат, Мурад, уже давно перебрался в Америку, в Детройт). Накануне своей кончины 31 августа 1930 года Вардан обратился к детям с одной-единственной просьбой: не забывать о старшей сестре и ее сыновьях.

Вот как Ольга описала в письме Мураду смерть отца:

Надо только удивляться, с каким мужеством он воспринял свой диагноз. А каких усилий ему стоило добиться приезда Амалии! Предчувствуя всяческие сложности, отец обратился с письмом к своему младшему другу Алексею Карповичу Дживелегову. Ты должен его помнить, он гостил у нас в Армавире. Уроженец Ростова-на-Дону, он, как и папа, окончил историко-филологический факультет МГУ. Сейчас он известный литературовед и театровед, человек очень авторитетный. Алексей Карпович откликнулся на просьбу, использовал все свои связи, и разрешение, слава Богу, было получено.

Дорогой Мурад! Ты, конечно, помнишь – когда мы остались без мамы, ee любовь к детям словно добавилась к папиной любви. Он осыпал нас подарками, но при этом внимательно следил за нашей учебой, был строг и требователен и постоянно повторял, что всецело отвечает за жизнь и здоровье детей и за все происходящее в семье.

Как жаль, что ты не видел его лица сразу же после смерти. Отец лежал в постели, и его окружало глубокое безмолвие. Это был последний урок хороших манер, выправки, осанки, который он нам преподал. Я вдруг почувствовала, что все рушится, со смертью отца рушится построенный им дом. И, стоя наедине с успокоившимся телом отца, ощутила такое качество и глубину молчания, которое не было простым отсутствием звука.

Все мы убиты горем, и переносить его с каждым днем тяжелее. Чтобы как-то развеять наши грустные мысли, папа пытался убедить нас, что предстоящая разлука временна, что все годы после смерти мамы, вплоть до нашего отъезда из Армавира, он получал от нее весточки с того света. Мама сообщила, что ее душа попала в созвездие Большой Медведицы. По армянской мифологии семь наиболее ярких светил созвездия – они напоминают ковш или кастрюлю, – это кумушки, превращенные Богом в небесные тела. Кумушки пригрели мамину душу, и она непрерывно наблюдала за нами, связывалась с отцом и помогала ему советами. Отец убеждал нас, что воссоединится там с маминой душой, и в своей второй жизни они по-прежнему будут поддерживать связь с нами, следить за нашими успехами и неудачами. Жаль, что тебя не было в эти минуты с нами.

Вардан Бояджян умер так же просто и благочестиво, как и жил. В последние минуты он протянул руки к обступившим его детям и близким, словно связывая их со своей уходящей душой. Перед затухающим взором Вардана с калейдоскопической скоростью пронеслась его семидесятилетняя жизнь – частица истории армянского народа, народа, который в силу исторически сложившихся обстоятельств, особенно вследствие опустошительных нашествий извне, вот уже десять веков вынужденно покидал свою родину и искал пристанища в чужих краях.

Так поступили и далекие предки Вардана. Когда в ХI столетии в Армению вторглись турки-сельджуки, они навсегда перебрались в Крым. В летописи крымской армянской колонии, содержащейся в Четьях-Минеях – рукописи, созданной в 1690 году, – утверждается: тамошние армяне в основном были выходцами из Ани. На новом месте они продолжали заниматься тем же, чем занимались на родине, – торговлей, садоводством, земледелием. Они построили десятки церквей, школы, торговые дома, караван-сараи, ремесленные мастерские.

В период борьбы с Турцией за Крым русское правительство, стремясь ослабить ханство, решило переселить армян в низовья Дона. Под каким предлогом? Есть, мол, опасения, что если турки захватят Крым, они устроят очередную резню. На самом деле в Петербурге заботились не столько об армянах, сколько о заселении безлюдного тогда Новороссийского края. Переселенцам обещали на новых местах привилегии, чтобы те активнее развивали торговлю и промышленность. Обосновавшись в устье Дона, армяне сохранили свои национальные традиции, устои, обычаи и привычки и наладили полноценную жизнь.

Свидетелем расцвета армянского города Нахичевана-на-Дону стал великий князь Николай Александрович, старший сын Александра II. Он посетил город в 1863 году, и, когда проезжал по улицам, его приветствовали тысячи обитателей.

Стоял в уличной толчее и мой герой. Правда, ему было тогда только три года, и он вряд ли запомнил праздничную суету в городе. Появившись на свет в феврале 1860 года в семье купца Айкарама Бояджяна, ребенок рано лишился родителей – те погибли во время кораблекрушения на пути из Ростова в Варну. Айкарам направился туда с очередной партией овчины, захватив с собою красавицу жену и оставив малыша на попечение соседей.

Соседи заменили мальчику родителей. Сначала они определили сироту в уездную школу, где учителя быстро заметили у Вардана способности к языкам, во многом предопределившие его дальнейшую судьбу. По их совету Вардана отправили в Москву и отдали в армянское Лазаревское училище, ставшее к тому времени Лазаревским институтом восточных языков. Это учебное заведение с пансионатом находилось в центральной части Москвы, в Армянском переулке.

Обучавшиеся в институте армянские дети, равно как и представители других народов России, приобретали знания по истории, этнографии, различным языкам. Занятия велись по-армянски и по-русски.

Получив среднее образование, мой герой в 1880 году поступил на историко-филологический факультет Московского университета. В студенческие годы он с помощью первоисточников основательно познакомился с историей Османской империи. Поэтому, поступив в 1885 году в магистратуру по специальности “Международное право”, выбрал темой своей диссертации “Роль армянского фактора в русско-турецких отношениях”.

При сборе архивных материалов у Вардана возникли проблемы из-за того, что информация, предоставлявшаяся Министерством иностранных дел, была весьма ограниченной. Большинство важнейших документов, не говоря уже о секретных договорах, определяющих основы внешней политики, не публиковалось. О многих внешнеполитических акциях России можно было узнать только из иностранной прессы.

Получив разрешение директора Московского архива, Вардан приступил к сбору материалов. По ходатайству того же директора Вардану позволили работать в Государственном архиве МИД в Петербурге. Там он познакомился с директором Учебного отделения восточных языков при Азиатском департаменте МИД Матвеем Авелевичем Гамазовым. Оценив, как глубоки познания Вардана в турецком языке, тот привлек его к преподаванию. И мотивировал это тем, что приезжавшие из Турции педагоги часто сменялись и, главное, не блистали профессионализмом. Кроме турецкого, на восточном отделении преподавались персидский, арабский и французский языки.

Гамазов познакомил Вардана с бывшим послом России в Константинополе и Вене Евгением Петровичем Новиковым. Опытный дипломат почувствовал в молодом преподавателе родственную душу и взялся походатайствовать о его приеме на службу в посольство России в Турции на должность драгомана – переводчика с восточных языков. Предварительно он навел о моем герое справки у других преподавателей отделения. Коллеги охарактеризовали Вардана как одаренного человека с прекрасной памятью и большими знаниями.

В кастовом составе дипломатической среды произошли в те годы определенные сдвиги. МИД смягчил свои консервативные требования к будущим дипломатам, и теперь на службу принимали не только лиц дворянского происхождения: отныне дипломатами могли стать высокообразованные люди, давшие клятву хранить “всякую вверенную тайность”, служить “верно и нелицемерно”, “по совести”. Но предварительно необходимо было сдать экзамены, которые отличались повышенными требованиями. Кроме хорошего знания русского и французского языков (владение другими языками давало преимущество), моему герою пришлось основательно попотеть, дополнительно изучая дипломатические науки, международное и морское право. Работа над диссертацией на время прервалась. Экзамены были сданы успешно, и для зачисления на дипломатическую службу Вардану не хватало самой малости – расстаться с холостяцкой жизнью и побыстрее обзавестись семьей.

Изменения в личной жизни наметились у Вардана Бояджяна в сентябре 1887 года. Вся Россия отмечала тогда пятидесятилетие творческой деятельности выдающегося живописца Ованеса (Ивана) Константиновича Айвазовского. Юбилейные торжества проходили в античной галерее Академии художеств Петербурга. В числе приглашенных оказался и мой герой, судьба которого в этот вечер круто изменилась. Именно на юбилейных торжествах он и познакомился со своей будущей невестой – племянницей Анны Никитичны Саркисовой, второй жены великого мариниста. Замуж за Айвазовского вдова феодосийского коммерсанта вышла совсем недавно.

На выставке последних работ художника в античной галерее бросался в глаза её портрет. Сразу заметив его, Вардан обратил внимание на женщину с восточными чертами, с легкой полуулыбкой, тронувшей губы, с выразительными темными глазами, выдающими ум, спокойствие, женственность. С племянницей Анны Никитичны мой герой познакомился после того, как официанты разнесли угощения, названные в честь картин Айвазовского.

С фужером шампанского “От штиля к урагану” Вардан подошел к столу, на котором лежали пирожки “Хаос”, и увидел молодую девушку, удивительно похожую на Анну Никитичну, дочь ее младшей сестры Берсабе Никитичны. Дав себе слово непременно познакомиться с нею, мой герой шагнул к окну, долго разглядывал юное создание, а потом набрался храбрости, взял в руки две вазочки с мороженым “Северное море” и направился к ней. Представившись историком из Москвы, он выяснил, что родом Наталья из Феодосии, окончила там основанное Айвазовским Халибовское училище и по ходатайству своей тети два года поработала в открывшейся в 1880 году при доме художника картинной галерее. Затем переехала в Москву и теперь учится в Лазаревском институте, где кроме армянского и русского углубленно занимается французским и турецким языками.

Будущего дипломата, собравшегося в Турцию, привела в восторг специализация Натальи и, чтобы поближе познакомиться с девушкой, он предложил ей возвратиться в Москву вместе. Новый знакомый показался Наталье более чем привлекательным, и она согласилась.

Позже, наезжая по диссертационным делам в Москву, мой герой принялся усиленно ухаживать: свидания, цветы, спектакли то в одном, то в другом театре. Вардан познакомил девушку со своими коллегами и дал им понять, что собирается сделать ей предложение. Поскольку чиновники МИД имели право вступать в брак только с разрешения начальства, те, понятно, заинтересовались генеалогией Натальи и не нашли в ее прошлом ничего предосудительного. А вот ее родственные связи произвели на них сильное впечатление, ведь они позволяли ей быть косвенной наследницей состояния, “достаточного для приличного содержания в семейном быту”. Короче, выбор Вардана они одобрили.

Летом 1890 года Наталья окончила Лазаревский институт, и через месяц после пышной свадьбы, состоявшейся в Феодосии, на которой новобрачные получили от великого мариниста в качестве подарка картину на библейскую тему, молодая чета сошла с парохода в константинопольском порту. На календаре значилось: 1 сентября 1890 года, суббота.

ТОЧКА ОТСЧЕТА

На причале морского порта молодоженов встречал второй секретарь посольства Владимир Павлович Христенко. Он отвез их на квартиру, предварительно снятую в районе, где располагалось посольство, недалеко от посольской школы. Через час второй секретарь уже представил новоприбывших послу Александру Ивановичу Нелидову. Тот пообещал принять нового драгомана в понедельник утром и поручил Христенко ознакомить молодую пару со зданием посольства.

Оно было построено в стиле русского классицизма. Потолки и стены расписал итальянский художник-декоратор Альберто Форнари. Высота главного колонного зала составляла тринадцать метров. Вообще все залы различались между собой. Так, например, потолок одного из них украшали фрески с видами Петербурга. Наталья пришла в восторг от увиденного и даже позавидовала мужу, который будет ежедневно общаться с истинным искусством. Впрочем, она и сама не осталась внакладе. Нелидов предложил ей преподавать в посольской школе французский язык, и Наталья с радостью согласилась.

Служба службой, однако Вардан намеревался закончить в Турции свою наполовину написанную диссертацию. Даже на пути к месту назначения он старался не терять времени зря и, отправив молодую жену музицировать в гостиный зал, практически не вылезал из каюты: перечитывал выписки из собранных в Москве и Петербурге архивных материалов и литературу по теме. Первая глава диссертации была посвящена истории Армянского вопроса, которая в кратком изложении сводилась к следующему.

Турецкая Армения была не просто географическим понятием, а родиной предков моего героя. По некоторым достоверным данным армяне в ее пределах составляли в начале XVII века свыше девяноста процентов населения. Даже к середине XIX столетия они все еще оставались там в большинстве.

Однако постоянные преследования со стороны турецких властей, насильственное обращение в магометанство, резня, выселение и эмиграция со временем изменили ситуацию. В архивах МИД Вардан обнаружил интереснейшие материалы. Выяснилось, что в 1869 году Фауд-паша в своем политическом завещании призвал султана Азиза ассимилировать нетурецкие народы империи. А в политической программе Абдулa Гамида, написанной в первые годы его правления, в конце 1870-х, говорилось: “Если в европейской Турции мы пригрели на груди змей, то мы не должны повторять ту же глупость в азиатской Турции; благоразумие требует уничтожить и стереть с лица земли нашей все те элементы, которые могут впоследствии угрожать нам и служить объектом вмешательства и орудием в руках европейских держав”. И далее: “Для осуществления этой программы у нас имеются такие средства, как курды, черкесы, областные начальники, судьи, сборщики податей, полиция, наконец, все те, кто объявляет священную войну той нации, которая не имеет оружия и защиты; мы же, напротив, имеем оружие и армию и самую великую и богатую державу мира в качестве нашей союзницы и покровительницы наших владений в Малой Азии”. Далее султан раскрывает эту великую державу: “…Теперь, и во всяком случае сегодня, наши интересы и интересы Англии требуют, чтобы в Малой Азии (мы и Англия не признаем слова “Армения”, и даже челюсти, произносящие это слово, должно размозжить) наши территории были свободны от источников вмешательства других” (имеются в виду Франция, Германия, Америка, и прежде всего Россия).

Весь цинизм его призывов отражен во фразе: “Армянскую нацию мы должны стереть с лица нашей земли и бесследно, беспощадно истребить. Если армянская нация будет истреблена и христианская Европа не сможет отыскать в Малой Азии ни одного христианина, тогда она оставит нас в покое, и мы сможем заняться нашими внутренними делами и государственными преобразованиями... “

Претворению в жизнь намеченных планов мешала активная позиция некоторых европейских государств, в том числе и России. Так, например, в декабре 1876 года послы великих держав устроили в Константинополе конференцию, на которой выработали коллективное решение об автономии христианских народов Турции. Сразу же после конференции четыре тысячи армян Константинополя от имени армянского населения Османской империи обратились к Католикосу всех армян Геворку IV с просьбой “набраться решимости, дабы разъяснить и показать народам христианским бедствия сынов древней Армении и попросить помощи для облегчения нашего положения”.

Спустя год к Католикосу обратились более трехсот жителей Даралагяза (теперешний Ехегнадзор). Они ходатайствовали “представить русскому императору нашу верноподданническую просьбу и просьбу всех армян, в России проживающих, чтобы его величество, простирая свое милосердие на многострадальных армян Турции, удостоило их тех прав, которыми должны пользоваться иные турецкие христиане... “

Отказ Турции предоставить автономию христианским народам, восстание болгар и последовавшие в ответ жестокие карательные меры Порты привели к тому, что в апреле 1877 года Россия объявила Турции войну. Боевые действия развернулись как на Балканах, так и на Кавказском фронте. Зашифрованные депеши командующего кавказским корпусом генерала Михаила Тариеловича Лорис-Меликова свидетельствовали о деятельном участии в них турецких армян, которые помимо того снабжали русскую армию продовольствием, ухаживали за ранеными, сообщали командованию сведения военного значения. Именно поэтому по настоянию России в Сан-Стефанском мирном договоре, заключенном 19 февраля 1878 года, но так и не вступившем в силу, предусматривалась особая статья (16-я). Она требовала от султанского правительства осуществить в Западной Армении реформы и гарантировать ее населению безопасность. Реформы надлежало осуществлять при военном присутствии России.

Сравнивая русско-турецкий договор с итогами состоявшегося через четыре месяца Берлинского конгресса (в нем участвовали Англия, Австрия, Германия, Франция и Италия), мой герой обратил внимание на значительные уступки, сделанные русским правительством. Если, например, в феврале турки согласились под давлением России признать независимую Болгарию, то четыре месяца спустя Россия подписала соглашение, по которому северная Болгария стала всего-навсего вассальным княжеством, а южная получила автономию.

Что касается Турецкой Армении – вопрос о ней стал с 1878 года называться Армянским вопросом, – то в Берлин прибыла представительная делегация западных армян во главе с популярнейшим общественно-политическим и церковным деятелем Мкртичем Хримяном. Армяне призвали участников конгресса учредить для них национальную автономию. Увы, призыв остался гласом вопиющего в пустыне. Вместо 16-й статьи Сан-Стефанского договора в Берлинском трактате появилась 61-я статья, и с ведущей ролью России в Армянском вопросе было покончено.

Контроль за проведением реформ отныне возлагался на все страны-участницы, а Россия лишалась особых полномочий. Кстати, наблюдая в последние годы за безуспешными попытками решить карабахскую проблему, автор пришел к выводу, что политика ведущих держав практически не изменилась.

Позднее, уже став эмигрантом, Вардан в полном недоумении обсуждал со своими друзьями-армянами в Швейцарии шаги большевистского правительства. Мало того, что предательский Карсский договор поставил крест на Западной Армении, “братский” Азербайджан наградили вдобавок и доброй половиной Восточной Армении. Тысячу раз прав был Уинстон Черчилль, еще в 1918 году вскрывший истинную суть злоключений нашего народа: “Увы! Армянская кровь оказалась дешевле нефти”.

Прослужив в российском посольстве восемь лет, Вардан Бояджян многократно становился свидетелем двуличной политики русского правительства, которое заботилось не столько об армянской автономии, сколько о добрых отношениях с Турцией, потому что та контролировала черноморские проливы.

Другим приоритетом было для России усилить свое влияние на Балканах и ослабить английское влияние на Порту. Претворению в жизнь имперских замыслов во многом способствовал тогдашний посол в Турции, назначенный на этот пост летом 1883 года. Мой герой имел счастье работать под его началом вплоть до середины 1898-го. Вардан быстро понял, что Александр Иванович Нелидов – сторонник активной ближневосточной политики. Умный и опытный дипломат, он обладал тонким политическим чутьем и хорошо разбирался в балканских делах. Помимо официальных донесений в министерство, посол, случалось, обращался непосредственно к царю, и тот прислушивался к его мнению. Так, на одной из заметок о двух вариантах возможного занятия Босфора, вооруженного и мирного – Нелидов представил ее в МИД, – Вардан увидел собственноручную пометку Александра III касательно мирного варианта: “Конечно, это было бы самое желательное”. Именно Нелидову царь поручил заверить султана, что стремится к сближению между двумя странами.

Уловив, что великие державы вовсе не озабочены решением армянского вопроса, Порта снова взялась за старое. Чтобы сделать население сплошь мусульманским и обеспечить в определенных областях его численное превосходство, власти начали искусственное административное деление страны, стараясь ликвидировать сугубо армянские вилайеты. В Восточной Анатолии возникли новые административные единицы, в каждой из которых армяне оказались в меньшинстве (сравните с политикой советского Азербайджана в Нахичеване и Карабахе). Много лет спустя, накануне мировой войны, московская газета “Новое время” отметила: “...всё, начиная со здравого смысла и кончая государственной экономикой, было принесено в жертву той идее, что армяне должны быть рассованы по разным губерниям”. На это-то обстоятельство и обратил внимание министра иностранных дел России Комитет армянских патриотов в Европе. Из письма, попавшего в руки Вардана и датированного 27 октября 1885 года, мой герой понял, что несмотря на все ухищрения турецкого правительства, “армяне все еще составляют компактное большинство” в Себастии, Трапезунде, Эрзруме, Ване, Диарбекире и Киликии. В письме указывалось, что за время “непродолжительной военной оккупации в стране можно было бы восстановить порядок и спокойствие в условиях реформированного режима…” И далее: “В случае подобной оккупации немедленно открылся бы путь к использованию естественных богатств, чему будет способствовать склонность к торговле и промышленности, которая отличает армянина и заставляет его стремиться к установлению связей с европейскими странами”. Кроме штампа министерской канцелярии, Вардан не обнаружил на письме никаких пометок.

Это был последний официальный материал, касающийся Армянского вопроса, с которым мой герой ознакомился до отъезда в Турцию.

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С ПОСЛОМ

В понедельник в 9.45 утра Вардан сидел в приемной посла. Посол появился в 9.55, пожал Вардану руку и пригласил в кабинет. Еще в субботу Вардан обратил внимание на весьма презентабельное убранство кабинета, которое досталось Александру Ивановичу в наследство не от предыдущего посла Новикова, а от его предшественника Николая Павловича Игнатьева. Во время субботнего знакомства с посольством второй секретарь Христенко сказал, что первую скрипку в благородном оформлении посольских интерьеров сыграла жена Игнатьева, Екатерина Леонидовна, урожденная княжна Голицына. Эта блестящая женщина, красивая и умная, была верным другом и помощницей мужа и родила ему шестерых детей. К тому же за ней дали богатое приданое: помимо дома в Москве, ей принадлежали обширные владения в Могилевской и Киевской губерниях.

Посол счел необходимым ввести нового драгомана в курс ближневосточной политики России и сформулировал ему концепцию борьбы за “византийское наследие". Он раскрывал ее четко, пункт за пунктом: первое, говорил он, второе, третье. Вот как Нелидов изложил их.

1. Преемница духовной и политической византийской гегемонии на Балканах и на всем христианском Востоке, Россия должна контролировать территории, ставшие колыбелью православной цивилизации. При этом Константинополь должен принадлежать империи непосредственно, а соседние государства – Болгария, Сербия, Греция и др. – составят дружественный ей военно-политический союз.

2. Как оплот восточно-христианского мира, Россия не может более терпеть надругательства над православными святынями. Крест над Святой Софией, поверженный в 1458 году, надлежит восстановить, а Константинополь должен стать духовным центром союза единоверных государств с Россией во главе.

3. Военный контроль над черноморскими проливами и коммуникациями на Ближнем Востоке и в Средиземноморье (быстрый выход к Суэцу, Гибралтару) позволит прочно обезопасить наши юго-западные рубежи не только от слабеющей Турции, но и от посягательств Англии; с этой целью следует качественно усовершенствовать Черноморский флот и получить оперативный простор для его действий.

Вардан отметил про себя, что, излагая свою концепцию, посол ни разу не упомянул проблем, связанных с армянским меньшинством в Турции. А ведь он знал, что новый драгоман армянин, и заговорить о статьях Сан-Стефанского договора, затрагивающих Армянский вопрос, было бы так естественно. Но посол о них почему-то не заговорил.

В конце пространного монолога о ближневосточной политике России посол коснулся роли своих предшественников в ее претворении. В частности Нелидов сказал, что Игнатьев и сменивший его Новиков с помощью константинопольских христиан развернули в столице агентурную сеть. И после минутной заминки спросил:

– С вас взяли подписку о неразглашении секретных сведений?

– Разумеется, Александр Иванович. Перед отъездом мне дали прочесть инструкцию о разведывательной деятельности сотрудников наших посольств за рубежом. Она, конечно, звучит очень общо, но всё, что нужно на первых порах, там есть. И, между прочим, в ней сказано, что в разведывательной деятельности МИД особое место принадлежит именно Турции. Она – среди приоритетных направлений этой деятельности

– Еще бы. Турция, нравится это нам или нет, контролирует Босфор и Дарданеллы, а через них проходит очень значительная часть нашего экспорта. Касательно же того, что министерская инструкция слишком обща... Детали вы узнаете здесь. Вот одна для начала. Шестая часть штатных сотрудников МИД за границей служит у нас, в Турции. Персонала у нас побольше, чем в Китае и Германии, не говоря уж о Персии. Потому и агентурная сеть, налаженная в Константинополе, довольно разветвлена. Благодаря ей нам удается быть в курсе здешних дел. К сожалению, мы гораздо хуже осведомлены о том, что творится на периферии.

– А как здесь обстоит дело с открытой информацией?

– Скверно. Ей попросту нельзя доверять. Двоедушие и ложь господствуют повсеместно. Так что раздобыть сколько-нибудь точные сведения можно только секретными путями.

– Судя по всему, вам это удается.

– На наше счастье уровень общественной нравственности здесь крайне низок, а патриотизм... это настолько редкое исключение, что его не стоит и брать в расчет. Словом, будут деньги – будут и сведения.

Со временем Вардан узнал, что русская разведка в Турции поработала на славу и заполучила надежные источники информации буквально во всех слоях общества. Как-то ему в руки попал интересный документ. В нем содержался перечень оперативных расходов посольства за последние десять лет. Чаще всего там назывались такие выплаты: за секретные сведения – чиновнику в Порте (то есть в правительстве), лицу, находящемуся в сношениях с чинами администрации, лицу в Министерстве иностранных дел, известному только послу лицу во Дворце, лицу в Великом Везирате (то есть в администрации премьер-министра). Ну а чиновников рангом пониже было и вовсе множество. Упоминался, например, телеграфный служащий, предоставлявший телеграммы, причем не только секретные. В специальной приписке указывалось, что услуги оказывались в течение всего года.

При этом основной упор делался на агентуру из служащих среднего звена. Лица этой категории располагали подчас не менее ценными сведениями, чем высокопоставленные сотрудники госаппарата, а устанавливать и поддерживать с ними конспиративные отношения было значительно проще. В итоге на протяжении ряда лет посольство постоянно располагало важной политической информацией по самому широкому кругу вопросов.

Но это было потом. А при первой беседе с послом Вардан поинтересовался, насколько достоверна получаемая от агентов информация.

– Как вам сказать? Проверка информации – это ведь альфа и омега оперативной деятельности. Без нее любому разведывательному органу грош цена. Нас, например, обычно устраивает и копия секретного документа, но бывает, мы требуем предъявить подлинник. Это, кстати, коснется и вас, имейте в виду. А вообще-то наши агенты дорожат постоянным вознаграждением, которые мы им выплачиваем. Они знают: их конфиденциальные данные подвергаются негласной проверке, по крайне мере, могут быть ей подвергнуты. Вряд ли они захотят лишиться нашего доверия, а с ним и вознаграждения, весьма для них существенного.

Вардан не раз убеждался, как важны деньги – и не только для тайных агентов, но и для самого посольства. В январе 1897 года ему довелось помочь Нелидову, когда тот писал министру иностранных дел Владимиру Николаевичу Ламздорфу. В письме помимо прочего затрагивался вопрос “об истощении особого кредита на добывание секретных сведений": “Ныне, имея в виду огромную пользу, приносимую интересам Императорского Правительства возможностью получать агентурным путем самые секретные и важные сведения, о чем хорошо известно Императорскому Министру, я считаю долгом в интересах службы ходатайствовать о возобновлении этого кредита, поскольку для нового Посла еще важнее будет иметь средства следить негласным образом за изменчивою и неискреннею деятельностью Султана и Его Правительства”. В письме среди прочего говорилось, что необходимо сохранить на службе лицо, оказывающее “посольству неоценимые услуги. Лицо это, Викентий Хаджибиар, человек, душою преданный своему делу, пользующийся всеобщим доверием и уважением, вместе с тем умеющий ловко употребить свои многочисленные связи в Турции, в христианских и иностранных кругах, для доставления Императорскому посольству полезных сведений".

А под конец первой беседы с Варданом Нелидов все-таки заговорил об армянских делах. И, тонко связывая их со сбором разведывательных данных, неожиданно сказал:

– Вам придется наладить связи с иерархами армянской церкви и регулярно с ними встречаться. Сделайте так, чтобы эти встречи не были в тягость ни вам, ни им. Нас интересуют не только важные сведения, которые кроме них никто нам не предоставит, но также их мнение по тому или иному поводу. Желаю вам успехов на новом поприще. Кстати, ваша жена производит самое приятное впечатление. Уверен, дети ее полюбят. Отчего-то мне кажется, что она прирожденный педагог.

Поручение посла показалось моему герою интересным. Он немедленно занялся им и в ближайшие два месяца погрузился в него с головой. Нелидов был искренне удивлен, к такому рвению он не привык.

ДНЕВНИК НАТАЛЬИ

Встреча с шефом продолжалась более двух часов. После нее второй секретарь Христенко провел Вардана по кабинетам сотрудников посольства и перезнакомил его с ними. Так что в отведенный ему кабинет Вардан попал не скоро. Не прошло и месяца с той поры, как его место занимал предшественник, прослуживший здесь четыре года. А теперь драгомана Николая Вишневского перевели в посольство России во Франции, на прежнюю должность. Может, это и не считалось повышением, однако же Париж есть Париж...

Поскольку наутро Наталье предстояло приступить к занятиям в школе, Вардан направился туда. И никого там не застал, одного только преподавателя математики. Впрочем, ответить на немудреные вопросы Вардана тому не составило труда. Выяснилось, что в школе числится ни много ни мало семнадцать учеников, они разделены на две возрастные группы: старшую, в которой шесть человек, и младшую, в которой трое занимались по программе третьего класса, двое – четвертого, а остальные шестеро были пятиклассниками.

– Ты, милая, будешь обучать французскому всех до одного. Признаться, не совсем представляю, как ты справишься с этой нагрузкой, – встревоженно сказал Вардан, возвратившись домой. – У тебя ведь совсем нет опыта.

К своему удивлению Вардан не заметил особого страха в глазах жены. Наоборот, она с юмором восприняла его тревогу, хотя и не могла скрыть некоторого своего возбуждения. При этом она всячески давала понять, что приберегла для мужа тайну и что ей не терпится поскорей ею поделиться.

Здесь я прерву повествование, а продолжат его записи, заимствованные из дневника Натальи. Годы спустя дневник передала Вардану его теща Берсабе Никитична, на руках которой и умерла дочь. Это случилось летом 1898 года в Феодосии, куда Наталья приехала с тремя малышами рожать четвертого ребенка.

Перечитывая перед смертью отдельные страницы из дневника, Вардан внезапно понял, отчего он остался после смерти жены бобылем. Виной тому был дух Натальи, долгие годы, вплоть до его эмиграции в Швейцарию, не порывавший с ним связей, следивший за рано осиротевшими детьми и всячески дававший понять, что самое главное все-таки не изменилось. Да, Натальи нет в живых, однако муж и дети по-прежнему ею любимы и всё так же ей дороги.


29 сентября 1887 года.

Мы встретились на перроне Московского вокзала за полчаса до отхода поезда. Зайдя в купе, я вытащила из саквояжа модный женский журнал и сделала вид, что погружена в чтение. На самом же деле журнальные статьи занимали меня меньше всего, потому что напротив сидело мое Счастье. Так я назвала Вардана еще позавчера вечером, просто не могла не назвать. У Счастья был богатырский – чуть ли не три аршина – рост, тёмные бархатные глаза, чёрные красиво изогнутые брови и иссиня-чёрные волосы. И улыбка, какая может быть лишь у Счастья – такая родная, что задаваться вопросом, моё ли это счастье, не приходилось.

Он смотрел на меня словно завороженный, совсем как в то мгновенье, когда мы чуть не столкнулись у столика с мороженым. Через минуту после этой встречи я уже молила Бога: “Пусть он заговорит со мной! Мне это необходимо…”

Вардан уселся напротив и продолжал улыбаться. А я боялась поднять на него глаза. Почему Счастье так нерешительно? Мысленно Счастье ласкает меня, оно так близко, но на поверку мне не принадлежит. Увы. Поезд тронулся, и, кажется, всю дорогу мы проговорили без умолку. До чего же быстро мы приехали! Почему время пролетает безжалостно именно тогда, когда ты ждёшь от него милосердия, то есть медлительности? Вардан довез меня до дому, поднес саквояж до самых дверей и, очевидно, надеялся, что я приглашу его в свою съёмную комнату. Но я замешкалась, и мы договорились встретиться завтра вечером. Как мне пережить эти сутки?


30 сентября 1887 года.

Сегодня я с самого утра отвечала на расспросы подруг. Их интересовали подробности чествования Айвазовского, а я не удержалась и рассказала о своем знакомстве с Варданом. Может быть, это несколько поспешно, но почему бы и нет? Наконец я оказалась дома. До прихода Вардана оставалось целых шесть часов, но мне было, чем себя занять: я тщательно прибирала комнату, а после готовилась к свиданию. Два часа выбирала, что же надеть. Остановилась на платье, которое мне подарила мама в связи с поступлением в институт. В последние минуты раз пять подходила к зеркалу, чтобы поправить прическу. Вардан сказал, что мне к лицу распущенные волосы, вот я их и распустила.

Раздался легкий стук, и на пороге появился Вардан. В его глазах я увидела то же чувство, что одолевало и меня. Он протянул мне букет желтоватых роз:

– Ты ведь не веришь в приметы, правда?

Я не верю в приметы. Кто придумал, будто жёлтые цветы к разлуке? А если это мои любимые цветы и мне дарит их моё Счастье? Я поставила розы в воду.

А потом мы вышли погулять в Сокольнический парк, бродили по аллеям и говорили обо всём на свете. Хотя говорить было вовсе не обязательно. Вардан рассказывал о своем сиротском детстве. Мне и самой не верится, но я пережила услышанное каждым фибром своей души. Под конец я уже предугадывала каждое его слово, будто бы знала, как он ответит на любой вопрос. Уверена, он тоже с лёгкостью читал мои мысли. Оказывается, если любишь, это несложно.

А ещё мы стояли на мосту и смотрели на звёзды. Сейчас я думаю, действительно ли вокруг сгустилась непроницаемая тишина или мы просто не хотели ничего слышать?

Когда пришла домой, казалось, уже далеко за полночь, а на деле не было и одиннадцати. Я долго не могла уснуть, лежала и думала. Больше всего о том, почему он так и не взял меня за руку.


14 ноября 1887 года.

Вардан сказал, что в следующий раз мы увидимся через полтора месяца, раньше он в Москву не приедет. Меня это устраивало, не хотелось, чтобы наши отношения развивались слишком стремительно. И все же было немного обидно.

Снова и снова думаю, как мне повезло: он у меня необыкновенный, к тому же мы оба армяне. Он, конечно, красив, но не это главное. Никто прежде не читал мои мысли. Никогда прежде я не чувствовала себя такой защищённой. И потом, он такой умный! Это ведь не шутка – писать в России диссертацию на армянскую тему.

Сегодня мы наконец встретились, и те шесть часов, что мы провели вместе, стоили нескольких лет моей прежней жизни. Мы ходили к роднику – прекрасное место, чтобы наслаждаться природой и обществом любимого. Я кормила голубей, он наблюдал за мной. Приятно было сознавать, что он смотрит на меня. Потом началась гроза, и мы побежали наутёк. Оказалось, мой Вардан очень любит дождь и грозу.

Дома мы только и делали, что смотрели друг другу в глаза и держались за руки. Вардан объяснил, почему в поезде не пересел ко мне. Он все время хотел видеть мои глаза, которыми не перестаёт восхищаться. Говорит, они того же цвета, что у моей мамы и ее сестры, и этот цвет очень верно схвачен Ованесом Константиновичем. Он сводит его с ума, этот цвет, и Вардан не в силах угадать, что значит мой взгляд. А что кроме любви может он значить? Его восхищение смущает меня. Внешность у меня самая обычная, и я очень переживаю – искренен ли он. Хотя... зачем ему лукавить?

Как же мне не хотелось его отпускать! Как я ждала, что он меня поцелует! Но, похоже, он боится ко мне прикасаться. Ну что ж, ожидание делает его ещё желаннее.


15 декабря 1887 года.

Прошел месяц со дня нашей последней встречи. Я успела на неделю съездить в Феодосию – проведать заболевшую маму.

Это ужасно, когда болеет близкий человек. Смотришь, как он мучается, а помочь не можешь, и поневоле начинаешь считать себя ни на что не способным ничтожеством. Тетя встретила меня на вокзале в Симферополе, сказала, что у мамы воспаление легких. Первый мамин вопрос был о Вардане. Оказывается, она заметила в тот памятный вечер, как он на меня смотрит, и не сомневалась – мы подружимся.

Все родители говорят, что желают своему ребенку только счастья. Чтобы он был счастливее их и чтобы жизнь у него сложилась удачнее. Так и мама. Она отозвалась о Вардане с симпатией, я не выдержала и призналась ей, что безумно по нему скучаю. Сказала, что мне хочется проводить с ним каждую минуту, хоть я и понимаю, как он занят. Но ведь ему тоже одиноко. Предложила ему поехать со мной – отказался, сослался на преподавательскую работу. В ответ я сделала вид, будто обиделась. Я знаю, как это называется, – эгоизм. Я эгоистка. Это надо признать. Правда, я пытаюсь с этим бороться.

Сегодня я возвратилась домой. Его розы высохли. Я раздумывала, может, оставить этот высохший букет на память? Но сохранила в вазе один-единственный наполовину раскрывшийся бутон. Это не беда, что мне так одиноко без него. Значит, он стал неотъемлемой частицей моего существа. Причем очень значительной, важной, весомой и необходимой. Придется смириться, что он очень занят.


4 января 1888 года.

Мы вернулись из Новгорода, куда ездили на три дня встречать Новый год. Нас пригласил к себе близкий друг Вардана Алексей Козлов. Алеша стал нашим экскурсоводом, его можно было слушать часами (а я очень люблю всё новое и интересное). Стоило поехать уже ради этого, а ведь еще были прекрасные русские кушанья и гостеприимство Алёшиных родителей. Кстати о кушаньях. Я захватила с собой баночку маринованных виноградных листьев и приготовила толму, первое, чему научила меня когда-то мама. Лучше бы я этого не делала – таких комплиментов в свой адрес я еще не слышала. Глаза Вардана сияли гордостью.

Как это чудесно – встретить Новый год в незнакомом окружении, в чужом городе. А самое главное и единственное по-настоящему важное – с любимым человеком.

Не в силах больше сдерживать эмоции Вардан отложил дневник и выскочил из комнаты. На веранде сушились Оленькины пелёнки. Он бросился в детскую комнату. Кормилица только что приложила ребенка к груди. Он выхватил дочь из ее рук и, осыпая поцелуями, принялся безотчётно повторять: “Счастье ты моё, солнышко моё!” В дверях появилась Берсабе Никитична, вся в черном, и увела Вардана в столовую. За столом чинно восседали Мурад и Бюзанд, а за ними на правах старшей присматривала Амалия. На лицах детей было написано столько скорби, столько растерянности, что Вардан выдавил из себя подобие улыбки. Обнял и поцеловал каждого из троих, прочёл молитву. Он знал, что проштудирует дневник Натальи от первого до последнего слова.


3 сентября 1890 года.

Месячные не наступили. Конечно, день задержки – ещё не повод нервничать. Однако никогда я так не боялась забеременеть, как сейчас.

Даже не представляю, что буду делать, если опасения подтвердятся. Аборт исключён, это не обсуждается. Но и рожать и растить ребенка без маминой помощи... смогу ли я? Рассказать Вардану? Нет, лучше не портить ему впечатлений от первого дня на службе. Надо преподнести новость иначе – как естественный и долгожданный итог нашей красивой любовной эпопеи.

После свадебных торжеств Вардан и вправду стал частицей моей души. Каждая секунда, проведенная рядом с ним, неповторима. Дело в гармонии двух душ, обретших себя. Он говорит, я лучшая на свете. Да нет же, просто я – его.

Теперь-то мне понятно: счастье складывается из мелочей. Вдыхать вместе с ним возбуждающий морской воздух на палубе парохода – разве это не счастье? Чувствовать прикосновение его губ – не блаженство?


4 сентября 1890 года.

Грех не присесть к дневнику в такой необычный день! С утра до вечера ходила счастливой. Я – учитель! Весь день на меня смотрели семнадцать пар пытливых и разных глаз. А я одна на всех!

Давно-давно, в тот сентябрьский день, когда мама впервые отвела меня в школу, услышала я притчу о двух гномиках. Я повторила её сегодня дважды, в обеих возрастных группах. Притча сводится к тому, что в сердце каждого ребенка со дня рождения поселяются два гномика, один добрый, а другой злой. Растет малыш и вместе с хорошим гномиком совершает добрые дела. Сегодня сказал взрослому спасибо, убрал за собой постель, почистил зубы, помыл посуду, выучил урок, завтра помог старику, навестил бабушку с дедушкой, посадил дерево. Плохие же поступки совершаются за компанию с дурным гномиком. Сегодня он не вымыл посуду, прогулял урок, а завтра обидел друга, сломал дерево, нагрубил маме.

Так вот, если ты помогаешь ближнему, внимателен и заботлив к окружающим, даришь им радость приветливым словом, трудишься и обогащаешь свой разум, тогда хороший гномик здоров и счастлив. И тогда рядом с тобой приятно любому, потому что само твоё присутствие радует.

Если же ты груб, обижаешь друзей, безразличен ко всем и равнодушен, тогда весел и доволен плохой гномик, а доброму, наоборот, больно. “Люби себя, оберегай себя, будь эгоистом”, – призывает плохой. И к тебе даже подойти неприятно, такие холодные и колючие у тебя глаза.

Какого же гномика тебе хочется взрастить у себя в душе? Всё зависит от тебя. Ты ведь хочешь, чтобы к тебе относились тепло и доброжелательно? Тогда и сам будь отзывчивым и доброжелательным. И строго спрашивай с себя за каждый прожитый день. Уже в постели, засыпая, пробегись по прошедшему дню – какому гномику ты нынче помог? – и постарайся завтра не повторять сегодняшних ошибок. От того, какому гномику от нас больше пользы, зависит в итоге, какими людьми мы вырастаем.

Мои первые ученики слушали притчу, затаив дыхание. Да я и сама, как первоклассница, снова прочувствовала её в душе. Будь что будет, я очень постараюсь, чтобы в душе у меня всегда нашлось место добру и доброте...

Вардан мысленно перенёсся на восемь лет назад. Он и не предполагал, что жена так легко завоюет сердца своих учеников. Прошло несколько дней после того, как она провела первый свой урок, и Нелидов сказал Вардану: “Я, кажется, не ошибся в своих предположениях. О вашей жене отзываются только и только положительно. И ведь это лишь начало!” Жаль, что спустя три-четыре месяца Наталье пришлось уйти из школы и посвятить себя в дальнейшем исключительно воспитанию собственных детей. Дети у них рождались один за другим с двухлетним интервалом: Амалия в 1891-м, Мурад в 1893-м и Бюзанд в 1895-м. Только теперь Вардан осознал, какие поистине героические усилия приложила Наталья, ограждая их от страшной действительности, царившей за стенами посольства. Сколько мужества и уверенности в себе должно было найтись у хрупкой женщины, решившейся подарить мужу четверых детей.

Жизненный опыт подсказывал Вардану, что после полосы удач непременно наступает полоса невезений. Жизнь, она чёрно-белая. И чем ослепительней белая полоса, тем беспросветней чёрная. Вот и теперь – после восьми самых счастливых своих лет он погрузился в черную, как беззвездная ночь, путину.

Вечер производил гнетущее впечатление. Берсабе Никитична и её сестра решили всё за него. Они уверены, детям лучше остаться на их попечение, потому что он снова женится, а новая избранница ни за что не согласится добровольно взвалить на себя тяжкую обузу. Они не знают и знать не хотят о мечтах, надеждах и планах Вардана с Натальей. Нет, он не опустит рук и в одиночку осуществит то, что они собирались осуществить вдвоём. То, что предлагает тёща, – полный бред. Ему больно, а ей с сестрой это невдомёк! Ему чертовски больно. Но он не сдастся. Он вырастит детей, да так, что они ни на минуту не ощутят ущербности и сиротства.

Но мы забежали далеко вперёд.

ПОРУЧЕНИЯ ПОСЛА

При очередной встрече посол поинтересовался, как продвигается сбор материалов об иерархах Армянской церкви. Вардан показал несколько досье, составленных на её видных представителей.

Первое из них касалось одного из уважаемых и самоотверженных деятелей армянского духовенства – теолога, филолога и философа епископа Хорена (в миру Абраама) Мхитаряна, подготовившего после русско-турецкой войны ряд документов и материалов о положении армян в Османской империи.

Второе досье характеризовало видного епископа Гарегина (в миру Ованеса) Срвандзтянца. Сразу же после русско-турецкой войны константинопольский патриарх специальной энцикликой направил его в населенные армянами вилайеты, где тот проводил демографические исследования, знакомился с политическим и социально-экономическим положением народа. Но не только. Человек широких интересов, он публиковал этнографические труды, собирал фольклор и первым записал народный эпос “Давид Сасунский”. Обвинив Срвандзтянца в неблагонадёжности, власти сначала удалили его из Вана, позднее же, в 1888 году, когда он возглавлял одну из крупных епархий, и вовсе отозвали в Константинополь.

Наиболее подробное досье Вардан составил на самого, пожалуй, видного в ту пору армянского церковного деятеля в Турции Гевонда (в миру Ншана) Шишманяна.

За время службы Вардана в посольстве правительство султана Абдула Гамида II не раз организовывало массовую резню, жертвами которой в 1893–1896 годах стали около трёхсот тысяч армян. Гевонд Шишманян как истинный и самоотверженный духовный пастырь не мог остаться безразличным к страданиям соотечественников. Он решительно протестовал и гневно осуждал варварство турецких погромщиков. Важное значение имели его тесные связи с рядом европейских деятелей. Он поддерживал, в частности, постоянные контакты с ирландским арменоведом и журналистом Эмилем Диллоном. Весной 1895-го тот в качестве корреспондента лондонской “Дейли Телеграф” находился в Турции, бывал в армянских вилайетах. Диллон специально поехал в Карин (Эрзрум), чтобы осветить в прессе происходившие там события. После страшного погрома 18 октября 1895 года местные власти пригласили влиятельных армян города и угрозами вынудили их подписать донос, что Гевонд Шишманян якобы натравливал свою паству на турок. Чтобы как-то успокоить людей и установить мир, участники собрания потребовали от Шишманяна вернуться в Константинополь, однако епископ отказался сложить полномочия епархиального начальника. Два месяца спустя по приказу султана и под надзором сотни конных полицейских епископа Гевонда силой привезли в Константинополь и сослали от греха подальше в Иерусалим.

Но все это было потом. А пока что, внимательно просмотрев последнее досье и узнав, что в настоящее время Гевонд Шишманян находится в Константинополе, Нелидов поручил Вардану пригласить его в посольство. Епископ не стал отказываться. На его встрече с послом Вардан выступал в роли переводчика. Иерарх говорил о постепенно нарастающих волнениях, о недовольстве, охватившем даже самых умеренных армян, и о том, что великим державам, особенно России, пора бы вплотную заняться Армянским вопросом и потребовать у Порты провести наконец реформы, предусмотренные статьёй 61 Берлинского трактата.

Точку зрения епископа посол в тот же день изложил в депеше, посланной 1 ноября 1890 года министру иностранных дел России Николаю Гирсу. Он процитировал в ней слова епископа: “Мы ничего не просим у турок. Нам не нужно никаких уступок или милостей, мы требуем то, что нам принадлежит по праву, признанному за нами всей Европой. И право это дала нам Россия, добывшая его ценой крови своих сынов. Вы впервые вписали в Сан-Стефанский трактат имя Армении, вы не можете отказать нам в поддержке наших справедливых притязаний. Пусть Порта даст нам удовлетворение, и она увидит, что народ успокоится... “

Довольный тем, как оперативно Вардан исполнил его задания, Нелидов поручил ему встретиться кое с кем из иерархов и тоже пригласить их в посольство. Через три недели визит состоялся. В новом донесении министру посол сообщал: “Хотя высшее духовенство и протестует против безумных замыслов своих соотечественников, нельзя не видеть, однако, что в глубине души представители армян далеко не искренни в уверениях своих о том, что они “живут счастливые и довольные под отеческим правительством султана и наслаждаются всеми благами”. Посол закончил депешу сообщением, что, несмотря на шаги видных армян к примирению, аресты и преследования их соотечественников продолжаются...

ПУТЕШЕСТВИЕ НА РОДИНУ ПРЕДКОВ

На Рождество посол собрался в отпуск, в Россию, и Вардан попросил у него разрешения съездить на развалины Ани, города, который некогда покинули их с Натальей предки. Заодно сказал, что жена ждёт ребенка и более удобного случая показать ей родину предков у него не будет. Тем паче что, подменяя заболевшего преподавателя словесности, она провела с учениками дополнительные занятия по французскому языку. Теперь словесник поправился и согласен в свою очередь заменить Наталью. Посол не возражал.

Ещё школьником, изучая историю Армении, Вардан узнал, что первой столицей армянских Багратидов был Карс, но царь Ашот III в 961 году перенёс престол поближе к Арарату, в более удобное и намоленное место, где в языческие времена стоял древний зороастрийский храм. Местом этим и был Ани. Став столицей, город преобразился и обрёл подлинное великолепие. Как раз на X–XI века падает его расцвет. В ту пору Ани называли “городом тысячи и одной церкви", а его население превышало сто тысяч человек. Он был больше любой современной ему европейской столицы и соперничал с Багдадом, Каиром и Константинополем.

В далеком XI веке Армения подверглась разрушительному нашествию византийцев, а в 1065 году её наводнили турки-сельджуки, вконец разорившие окровавленную страну. Её богатая и цветущая столица, блиставшая высокоразвитым искусством, архитектурой и самыми передовыми ремёслами, так и не оправилась от этого удара. Её жители, как и население окрестных сёл, в XII и XIII столетиях потянулись в поисках безопасного прибежища на чужбину. Караваны беженцев дошли до Северного Кавказа, южной Руси, Галиции, Польши, Киликии...

На смену сельджукам явились татаро-монголы, а в 1319 году страшной силы землетрясение уничтожило множество церквей. Множество, но не все: через несколько десятилетий путешественники из Европы насчитали в городе до двухсот храмов. Вскоре, в 1386 году, Ани захватил и разграбил Тамерлан, а год спустя он взял и Карс... В 1513 году в городе окончательно утвердились османские турки. Впрочем, это был уже не город, а брошенные Богом и людьми руины.

Морозным ноябрьским утром Вардан с Натальей отправились на станцию и купили билеты на дилижанс, отправлявшийся в сторону русско-турецкой границы. К этому времени Вардан по совету посла отрастил усы и внешне напоминал респектабельного турецкого предпринимателя. Колёса дилижанса, обутые резиновыми шинами и наполненные воздухом, смягчали дорожную тряску, так что для восьми пассажиров путешествие прошло в довольно комфортабельных условиях.

Дорога в Карс отличалась живописностью. Один из ее участков тянулся вдоль речки, названия которой Вардан не знал. В конце ноября осень почти уступила зиме свои права. Голые деревья стояли впритык к воде. Тени от их стволов покачивались на волнах, и создавалось впечатление, будто тонкие верхушки то выглядывают из-под воды, то снова прячутся. У берегов этой безымянной речки вода была светло-зелёная, потому что лучи солнца проникали до самого дна, а чуть поодаль, на глубине, – синяя, как и отражавшееся в ней небо.

Свернув в сторону от безымянной речки, дорога потянулась ущельем и запетляла крутыми поворотами по горам и взгоркам. В окне дилижанса мелькнули развалины армянской церкви на придорожном холме. То по одну, то по другую сторону дороги попадались одинокие минареты. На городских станциях по пути следования пассажиры выходили размять ноги и выпить чаю. Наконец, миновав на четвертые сутки последний турецкий пост на границе с Россией, супруги вечером прибыли в Карс и расположились в станционной гостинице. Вардан договорился с дремавшим у ворот извозчиком, и тот рано поутру повёз их в Ани, в полусотне вёрст от Карса.

К полудню впереди показались крепостные стены средневековой армянской столицы, ставшей необитаемой пятьсот лет назад. За три часа, что Вардан и Наталья провели на развалинах, им не встретилось ни души. Единственным целым сооружением среди бесконечных руин оказалась сельджукская мечеть. Камни, из которых она была сложена, ее общий вид и даже интерьер – всё напоминало о соседних армянских церквах, да и на полу мечети валялись обломки хачкаров. По всему городищу тускло желтели остатки пожухлой травы, трава пробивалась и сквозь фундаменты давно рухнувших строений.

На холме, где исторически начинался город, лежал в руинах дворец – резиденция царей Багратуни, повелителей Ани. Вардан и Наталья обнаружили там три разрушенные церкви. Повсюду, даже на спуске в ущелье виднелись остатки множества храмов. Они были наслышаны о грандиозности кафедрального собора, и его величие не обмануло их ожиданий. Купол собора частично обвалился в XIV веке, окончательно же – каких-то несколько десятилетий назад, когда землетрясение придало сооружению странную форму куба. Высеченные на стенах письмена повествовали о событиях, пережитых собором. В XI веке его превратили в мечеть, однако ненадолго и скоро вновь освятили как христианский храм. На внутренних стенах что-то грубо было замазано белой краской — может быть, фрески, а может, армянские надписи.

К востоку от собора расположилась строго симметричная церковь Сурб Аменапркич (Святого Всеспасителя). Остатки фресок и барельефов свидетельствовали о ее былой красоте. Наиболее сильное впечатление произвела на Вардана церковь Григора Лусаворича ( Григория Просветителя) на склоне, ведущем к реке. Изнутри и снаружи стены ее были покрыты фресками, теперь облупившимися и потускневшими. Фрески покрывали даже внутренние поверхности арок и тоже были кое-где замазаны краской или соскоблены. Церковь царя Гагика напоминала Звартноц – храм, откопанный вблизи дороги, соединяющей Эривань с Эчмиадзином: такой же большой круглый фундамент и колонны со схожими каменными узорами.

Повсюду были церкви, церкви, церкви. Армяне с фанатичной верой строили их – одну лучше другой, – украшали, совершенствовали, чтобы потом оставить на волю стихий и времени. Окинув Ани прощальным взглядом и восстановив силой воображения разрушенные строения, Вардан и Наталья вообразили на мгновенье большой город с домами из розового туфа, с куполами бесчисленных церквей, с улицами, полными людей...

Извозчик ждал их, закутавшись в овчинный полушубок. Всю обратную дорогу мои герои молчали. Они думали о своих предках, построивших эту великолепную столицу и волею горькой армянской судьбы поневоле покинувших её.

Поскольку из двух недель, любезно отведённых супругам послом Нелидовым, они потратили меньше недели, Вардан решил дать Наталье денёк отдохнуть и поехать в Ван.

С утра, оставив Наталью в гостинице, Вардан отправился в единственную сохранившуюся в Карсе церковь – Сурб Аракелоц (Святых Апостолов), – функционировавшую теперь в качестве русского православного храма. Возведенный в X веке, собор стоял у подножия Карсской крепости. Как и в любой армянской церкви, Вардан увидел здесь и ажурно вырезанные каменные кресты на стенах, и фигуры двенадцати апостолов на куполе, но нигде не заметил армянских письмен. Видимо, их уничтожили турки. Вардан поднялся в крепость, обошел город и задумчиво вернулся в гостиницу.

Явно застигнутая врасплох и смущённая, Наталья поспешно убрала со стола какую-то тетрадку. Только через восемь лет Вардан узнал, что жена все эти годы вела дневник, тщательно скрывая от него свои записи.

– Как ты себя чувствуешь? – Вардан сделал вид, будто ничего не заметил, и поцеловал Наталью в щечку.

– Отдохнула и готова ехать.

– Не спеши, сперва спустимся в трактир пообедаем. А завтра в дорогу.

Через два дня они были в Ване. Разместившись в довольно-таки приличной гостинице, первым делом они решили осмотреть город и высящуюся на скале близ озера древнюю урартскую крепость. Путь до неё занял не более часа. Подъём на скалу – ещё минут двадцать. Супруги побродили у мощных крепостных стен, возведённых воистину на века, спустились вниз, и фаэтон направился к озеру.

Им повезло: они увидели знаменитую ванскую кошку. Та преспокойно разгуливала по деревне, которую они проезжали. Кошки этой породы водятся только в Ване и примечательны тем, что один глаз у них голубой, другой желтый, а шёрстка белая, без единого пятнышка. И ещё: рыбу они ловят прямо из озера, с которым, поговаривают, связаны некими таинственными узами.

Озеро Ван прозрачно у берегов, вода в нём бирюзовая и солёная, почти как в море. Да и само оно столь велико, что армяне иначе как морем его и не зовут. По озеру разбросано несколько островов, на одном из которых – Ахтамаре – стоит главная ванская достопримечательность – церковь, построенная в X веке васпураканским царём Гагиком. Когда нанятая Варданом лодка причалила к острову Ахтамар, супруги поняли, что славится она не зря. Церковь, сложенная из камня темно-песочного цвета, снаружи сплошь украшенная барельефами, а внутри — фресками, отличалась удивительной, редкой красотой. Вокруг неё стояли великолепные хачкары и лежало много камней неправильной формы с вырезанными на них крестами. Вообще кресты, кажется, вырезались армянами буквально на первом попавшемся под руку камне. Чем ещё объяснить этот феномен?

Через час Вардан с Натальей покинули остров. Близился вечер, небо заволокло тучами, пошёл дождь вперемежку со снегом. Резко похолодало. Надо было спешить, пока дороги не размокли. Выскочив из лодки, супруги бегом кинулись к фаэтону. Возвращались уже в темноте.

Назавтра они посетили Варагаванк – огромный монастырский комплекс из полудюжины церквей, трапезной, служебных помещений. Варагский монастырь овеян многими славными именами. В здешнем училище получил образование епископ Гарегин Срвандзтянц и многие армянские интеллигенты, здесь издавал ежемесячник будущий католикос Мкртич Хримян. Если бы Вардану сказали, что через несколько десятилетий этот переживший века и с виду процветающий очаг просвещения прекратит существование и будет варварски разрушен, он бы не поверил.

Спустя четыре дня мои герои достигли Константинополя. По сути дела они съездили в Россию и возвратились в Турцию. Но если в Ани их влекла надежда, что, припав к истокам, они наберутся сил и терпения, то обратный путь бесследно развеял их благие намерения. Вот как описала Наталья впечатления от этой поездки:


15 декабря 1890 года.

Ночью случился приступ острой депрессии. Я всю ночь проплакала. Утром чуть не сказала Вардану, что не желаю ничего больше видеть, но сдержалась. Он так мечтал увидеть родину наших предков. Кроме того, поездка была ему нужна по службе. Наверное, поэтому посол так легко нас отпустил.

Собственно, Вардан не скрывал, что встреча с развалинами Ани пугает его, и даже заставил меня прочесть перед поездкой первую главу своей диссертации. Ему хотелось, чтобы я представила себе реальную обстановку в стране, где нам ещё предстоит жить.

Нет, я стерва! Промолчать всю обратную дорогу, сознавая, что делаешь любимому человеку больно. Чувствую себя виноватой и потерянной. Мне казалось, он первым заговорит об увиденном, а он отмалчивался. Мы уже два дня дома, Вардан молчит. Это меня убивает. Все бы отдала, только бы он улыбнулся!

Теперь укорял себя Вардан. Прочтя эту запись, Вардан мысленно перенесся назад и вспомнил, какая напряженность внезапно возникла между ними после той злополучной поездки. Он очень пожалел тогда, что повёз с собой беременную жену. Не учёл, что, готовясь к материнству, она подсознательно думала о безопасности будущего ребенка. В России описания турецких зверств казались ей абстракцией и воспринимались весьма спокойно, но поездка по древним столицам выбила у неё из-под ног твёрдую почву.

РОЖДЕНИЕ ПЕРВЕНЦА

Страх, возникший у Натальи, как только она поняла, что у них будет ребенок, и лишь усилившийся после поездки, передался Вардану. Он пытался успокоить жену, но едва заводил разговор, чувствовал, что Наталья уходит в себя, замыкается и не настроена обсуждать своё подавленное состояние. Только теперь, прочитав дневник, он узнал наконец о причинах её страха.

Опыт их супружеской жизни подвёл его к выводу: их любовь была комплексом ощущений, вызванных ожиданиями и тревогами, с которыми они жили в Турции, которые прятали друг от друга и о которых забывали, лишь когда отдыхали с детьми в Феодосии. Любовь, как они её понимали, не могла стать предметом манипуляций, поскольку манипуляция – прежде всего ложь. А любовь и враньё несовместимы.

Сразу же сообщив Наталье, что намерен связать с ней свою судьбу, Вардан за три года ухаживаний испытал самые разные, самые полярные ощущения. Открыв дневник на странице, где Наталья описала сцену их расставания, он отчётливо вспомнил последний разговор с женой.


13 июня 1898 года.

Возбужденные предстоящим путешествием, Амалия, Мурад и Бюзанд выскочили во двор, как только Вардан запыхавшись прибежал со службы. Никогда ещё он не смотрел на меня столь грустно, да я и сама не понимала, что со мной творится. Потому и сказала, что мне никто на свете не нужен кроме него, что меня вовсе не тянет к маме и что уезжаю я ради наших малышей, которые уже настроились на поездку. По лицу побежали слёзы, и я отвернулась, чтобы он их не увидел.

Он обнял меня:

– Повернись ко мне, пожалуйста…

У меня не хватило духу повернуться.

– Нам пора? – спросило моё Счастье.

– Я люблю тебя! – в тысяча первый раз призналась я.

– Повтори, – попросил Вардан и силой повернул меня к себе. Я повторила. – И я люблю тебя!

Он подхватил меня на руки и закружил, легонько прикасаясь губами к моим волосам.

– Нам пора, да? – спросила я. – Когда ты приедешь?

– В начале августа, когда прибудет новый драгоман. Раньше меня не отпустят.

“Значит, буду рожать без тебя” , – подумала я, уверенная, что он читает мои мысли.

– Ты не можешь столько ждать? – огорчился он, видя, как скривились мои губы. – Но ведь новому послу не обойтись без драгомана.

– Не ставь мне ультиматумов! – истерично, как фурия, крикнула я. – Приезжай, когда посчитаешь нужным. Мне всё равно.

– Совсем? – он опять огорчился, и мне стало стыдно. Но фурия, засевшая во мне, неожиданно выпалила:

– Жена рожает, а он, видите ли, не желает быть рядом!

Надо было видеть выражение лица Вардана.

– Кажется, за одиннадцать лет у тебя не было ни одного повода думать, что ты мне безразлична. Я был уверен, ты меня знаешь. Но если это не так…

Я не стала дослушивать, что последует за этим “если”, просто прижалась к нему покрепче. Язык тела красноречивее слов.

– Так ты дождешься моего приезда?

– Дождусь!

Мысленно Вардан перенёсся в дни, когда они ждали рождения Амалии – их первенца, девочки, которой предстояло взвалить на себя нелёгкую заботу о младших братьях и сестре. В Турции у моих героев родилось трое малышей – серьёзное испытание семьи на прочность. Несмотря на свои страхи, Вардан и Наталья с ними справились. Все восемь лет их совместной жизни были посвящены детям. Появление ребенка каждый раз словно переворачивало и встряхивало семейную жизнь и добавляло к прежним трудностям новые. Случалось, они чувствовали себя подавленными, поскольку обстановка в Турции так или иначе давала о себе знать и в конце концов побудила Наталью рожать четвёртого ребенка в Феодосии.

Забегая вперёд, скажем, что в пользу такого решения говорило три обстоятельства. Во-первых, уехала в Россию Ольга Васильевна Христенко, жена второго секретаря посольства, опытная акушерка, трижды принимавшая у Натальи роды, во-вторых, уже в августе истекал срок службы Вардана, а пускаться в плавание с новорождённым и тремя малолетками в придачу было довольно рискованно. Наконец, многолетнее общение с тещей подсказывало Вардану, что Берсабе Никитична, души не чаявшая во внуках, обеспечит их всем необходимым.

К апрелю 1891 года Наталья предупредила Ольгу Васильевну, что Вардан будет присутствовать при родах .

– Это полезно для душевного здоровья ребёнка, – настаивала она. – Пусть малыш с первых мгновений ощутит поддержку отца.

– Это глупо, милочка, а вовсе не полезно, – возражала Ольга Васильевна, – дети начинают различать окружающих в лучшем случае на третьем месяце жизни.

– Напрасно вы так думаете, Ольга Васильевна. По-моему, новорожденные не могут не понимать, что происходит вокруг. Голоса, например, они слышат, ещё не родившись. Я читала это собственными глазами. А вдруг наш первенец решит, что отец безразличен к нему. Вы же этого не хотите?

Супруги Бояджяны ждали мальчика. Собственно, они ничего не имели против девочки, больше того, возвращаясь из Вана в Константинополь, Наталья вдруг отдала себе отчёт, как ей хочется, чтобы родилась именно девочка. Но ещё сильнее ей хотелось угодить мужу. Словом, оба с энтузиазмом готовились к появлению на свет сына. Будущие родители выделили своему наследнику комнату под детскую и долго обсуждали, какого цвета должны быть её стены и занавески на окнах. Затем пришла очередь чепчиков, носочков, штанишек, рубашечек. Одежды, которую они накупили, с лихвой хватило бы на десяток малышей. Ну и, конечно, игрушки. Как бы то ни было, в семье царили мир, спокойствие и единодушие. Рано утром 28 апреля Наталья растолкала Вардана и сообщила, что начали отходить воды. Вардан помчался за Ольгой Васильевной, и через час всё было готово к таинству рождения человека.

По дороге Ольга Васильевна попыталась ещё раз отговорить Вардана от его затеи. Вардан возбужденно возразил:

– Поражаюсь вам, Ольга Васильевна! Умная женщина, а не понимаете простых вещей. Женщине так важно почувствовать поддержку мужа в столь ответственный момент!

– Не понимаю, и всё. Как во время родов можно чувствовать что-то, кроме боли? – пожала плечами Ольга Васильевна. – И совсем уж не понимаю, в чём она, эта ваша поддержка.

Наследник рода Бояджянов появился на свет до странности гладко. К немалому удивлению Ольги Васильевны роженица не впадала ни в панику, ни в истерику, только тужилась и молчала. Волнения Вардана прервал её вскрик. Он поспешил в спальню. В изножье кровати стояла Ольга Васильевна и приговаривала:

– Очень хорошо, милочка, я уже вижу его. Ещё несколько усилий…

Наталья страдальчески скривилась и ухватилась за руку Вардана. Тот вне себя от ужаса погладил её по лбу. Она из последних сил, едва не теряя сознание, сжала его руку.

– Замечательно, Наталечка, осталось совсем немного! – ободряюще воскликнула Ольга Васильевна.

– Ещё чуть-чуть…всё!

Комнату огласил пронзительный вопль, оповестивший всех – свершилось.

– Поздравляю, милочка, у тебя… у тебя… девочка.

Вардан не верил своим глазам – ошибка была поистине невообразима. Мальчик, вот кому следовало родиться! Увы, сейчас эта невообразимая ошибка громко кричала на руках Ольги Васильевны.

Наталья виновато улыбнулась Вардану.

– Прости, ты так ждал сына, – хрипловато прошептала она, но глаза на бледном лице сияли. – Могу я на него взглянуть?

– Да, конечно. Минутку…

Обмыв младенца тёплой водой из кувшина, Ольга Васильевна торопливо завернула его в пелёнку и почему-то протянула Вардану. Руки новоявленного отца дрожали, а улыбка вышла какой-то неестественной, но внимание женщин было сосредоточено на ребёнке.

– Какая она… – Вардан замялся, рассматривая скривившуюся в гримасе мордашку. – Похожа на Наташу.

Наталья счастливо улыбнулась:

– Крошка моя…

Вардан положил ребёнка рядом с Натальей и, присев на край кровати, поцеловал жену в лоб.

– Какая разница, мальчик или девочка! У нас будут ещё дети, много детей, и я всех буду любить. Но эту малышку больше всех.

Наталья облегчённо вздохнула – Вардан, кажется, не огорчён. Она закрыла глаза и мгновенно уснула.

Стояло прекрасное утро. Ставни на окнах наконец-то были распахнуты, солнце заливало комнату. Ощущение счастья и покоя, охватившее Наталью ещё накануне, вернулось, едва она увидела рядом с собой крошечный свёрток. Младенец мирно сопел. Через минуту он пискнул и зашевелился, и Наталья испытала наслаждение, знакомое каждой матери: она покормила младенца грудью. Малышка, чмокая, жадно припала к соску.

...Ольга Васильевна столь же успешно приняла Мурада и Бюзанда. Супруги Христенко стали крёстными всех троих наследников четы Бояджянов, и те в знак благодарности преподнесли им картину Айвазовского, полученную ими от великого мариниста в день свадьбы. Это произошло осенью 1896 года на проводах, устроенных в честь возвращения супругов Христенко на родину. В тот вечер Наталья громко пообещала: если у них с Варданом снова родится девочка, они нарекут её Ольгой.

САСУНСКИЕ СОБЫТИЯ

Первые годы службы Вардана в посольстве совпали с резким осложнением ситуации. Положение армянского народа ещё больше ухудшилось. Султан Абдул Гамид начал воплощать в жизнь разработанный им план всеобщей резни. Основной задачей, поставленной перед специально созданными в 1890—1892 годах по его приказу курдскими конными отрядами, было учинять армянские погромы. Отряды эти стали называться по имени их создателя “гамидие”.

В связи со зверствами, чинимыми турецким правительством, в те годы участилось самовольное пересечение армянскими семьями русско-турецкой границы. Перешедшие границу армяне сосредотачивались в Эриванской губернии и Карсской области.

Что армяне в массовом порядке эмигрируют в Россию, подтвердил английский консул в Эрзруме Рональд Грейвс. В начале октября 1893 года он уведомил посла Клера Форда, что из долины Басена и Алашкерта в течение года переселились в Россию не менее четырёхсот семей (более двух тысяч душ). Переселенцев было бы гораздо больше, если бы местные власти не препятствовали им и не опасности, подстерегавшие их в пути.

Те из армян, кто не хотел мириться с произволом турок, оказывали погромщикам вооруженное сопротивление. Особенно упорно дрались жители Сасуна, традиционного центра армянского освободительного движения. Не случайно султанское правительство решило прежде всего расправиться с ними. Подстрекаемые местными властями, в 1893 году курдские банды напали на эту горную область, но, встретив яростное сопротивление, отступили.

Летом 1894 года 4-я турецкая армия под командованием Зеки-паши двинулась на Сасун. Сасунцы, как всегда, сражались отважно и самоотверженно. Но силы были слишком неравными, враг одержал верх и вырезал более десяти тысяч человек. Область подверглась опустошению.

В русском посольстве внимательно следили за развернувшимися в Сасуне военными действиями. Вот что писал послу Нелидову в своей депеше от 20 августа генеральный консул в Эрзруме Владимир Максимов:

“...Сасунцы оставили свои селения и ушли в горы, отличающиеся большей неприступностью и более скалистой местностью, чем Черногория. Турки начали стягивать к Сасуну войска.

Можно предполагать, что турки намерены обложить сасунцев в их горах и голодом вынудить к сдаче с целью частью истребить, частью выселить в более доступные для администрации местности. В Сасун привлечено несколько полков гамидие; хлебные поля сасунцев, по полученным здесь частным сведениям из Муша, или выжжены, или истреблены скотом. Пять деревень сожжены. Несмотря на это, сасунцы продолжают оставаться в своих горах. Здесь говорят, что один курдский род с ними в союзе. По-видимому, такого рода союзов правительство сильно опасается.

Считаю нелишним упомянуть, что, по слухам, положение христиан – не только в Сасуне – минувшей весной было крайне безотрадное. Люди ходили “как мертвецы”, ибо турки еще осенью отобрали у армян весь хлеб, обещая разделить его между жителями, а раздали его одним туркам и курдам, оставив армянам только хлебные суррогаты: просо, другое мелкое семя, известное у нас под именем канареечного, и т. п. Такое питание вызвало у людей болезни, сопровождавшиеся смертными случаями. К этому добавился падёж скота...” Позднее Максимов дополнительно сообщил, что в течение двадцати пяти дней турки разрушили в Сасуне тридцать деревень, истребив около четырёх тысяч армян.

Сасунские погромы и кровавая политика султана вызвали возмущение во многих странах. Уезжая в отпуск, Нелидов поручил Вардану сделать подробный обзор того, что пишет иностранная пресса о сасунских событиях, и передать его советнику посольства Владимиру Жадовскому.

Проверив достоверность материалов, собранных драгоманом, Жадовский послал в МИД депешу. В последние дни, сообщалось в ней, Порта запретила доступ в страну почти всех иностранных газет, освещавших возмутительные военные меры против сасунских армян. “В сложившихся условиях, – предупреждал Жадовский, – трудно определить последствия, которых можно ожидать от всеобщего негодования, охватившего общественную совесть Европы, не исключая и стран, где доселе из политического расчета или корыстных видов закрывали глаза на вопиющее варварство турецких властей в некоторых отдаленных областях”.

Как показали последующие события, политический расчет и корыстолюбие сильных мира сего и по сей день играют определяющую роль в их подходах к Армянскому вопросу.

Возвратившись из отпуска, Нелидов показал Вардану копию письма в МИД, написанного по поручению Католикоса всех армян епископом Геворком Суренянцем. Вардан отметил про себя фразу, совпадавшую с одним из тезисов его диссертации: “Преданность армян России, проявленная во всех ее войнах с Турцией, есть одна из главных причин ненависти и преследования их Турцией”.

Вардан, в свою очередь, показал послу новые материалы, добытые для него “источником”. Это был отзыв английского консула Грейвса на донесение вице-консула в Ване, содержавшее подробности сасунской резни. Получив отзыв, британский посол переправил его в Лондон.

Эти материалы лишь укрепили в сознании Вардана негативное отношение к позиции, занимаемой великими державами в Армянском вопросе. Позднее Вардан написал в диссертации: “Информируя свое правительство о событиях в Сасуне, английский посол меньше всего думал о судьбе армянского народа. Он только добросовестно описал кровавые события”.

Вардан поделился своими выводами с Нелидовым. Перечитав материалы, предоставленные драгоманом, посол немедленно переслал их в Петербург. Он приложил к ним зашифрованную депешу, в которой рекомендовал, чтобы Россия, исходя из своих политических интересов, инициировала создать специальную русско-англо-французскую комиссию по расследованию сасунских кровопролитий.

Вот как описал Вардан в диссертации последующие события: “Комиссия по изучению сасунских столкновений и погромов начала свою работу в январе 1895 года. Одновременно вновь был поднят Армянский вопрос. Английский, французский и русский послы в Константинополе разработали программу реформ для Турецкой Армении и вручили ее султанскому правительству для утверждения. Программа была представлена султану в мае 1895 года и получила поэтому название “Майские реформы”. Она включала в себя 40 статей, носила характер административных реформ и предусматривала для Армении местное самоуправление. Реформы предполагалось осуществить в Ванском, Битлисском, Харпуртском, Диарбекирском, Эрзрумском и Сивасском вилайетах.

Вначале султанское правительство уклонялось от предложенной программы, а затем под разными предлогами затянуло ее рассмотрение. Осенью послы Англии, Франции и России пересмотрели и частично изменили Майскую программу. Почувствовав, что великие державы ведут в Армянском вопросе двуличную и лицемерную политику, на этот раз Абдул Гамид подписал программу. Но положение в Западной Армении не изменилось”.

Дальнейшие события Вардан изложил следующим образом: “В сентябре 1895 года гнчакисты организовали в Константинополе демонстрацию и потребовали от правительства принять разработанную тремя державами программу реформ. Полиция силой оружия разогнала демонстрантов. В столице началась резня армянского населения. Следом погромы прокатились по населенным армянами провинциям. В конце сентября они имели место в Трапезунде, в октябре – в Ерзанджаке и Марате, затем в Сивасе, Эрзруме, Ване, Баязете, Харпуте (Харберде), Диарбекире и других местах. Их совершали как регулярные войска, так и разбойничьи банды, действовавшие с неслыханной жестокостью. Массовые погромы продолжались и в следующем году. Были разрушены села и города, опустели целые районы. Летом 1896 года в Константинополе наблюдалась новая волна погромов. Поводом для неё послужила громкая акция.

14 августа группа вооруженных молодых людей, принадлежавших к партии Дашнакцутюн, напала на Оттоманский банк, захватила заложников и предъявила султану ультиматум – положить конец погромам и публично пообещать провести реформы в Западной Армении. В противном случае террористы угрожали взорвать банк, уничтожить заложников и все хранившиеся в нем ценности. Султан медлил с ответом, в городе началась паника. В дело вмешались послы европейских держав. Они убедили террористов освободить заложников и удалиться из Турции. Вслед за отъездом боевиков во Францию правительственные войска и толпа напали на армянское население. Погибло несколько тысяч человек, разграблено множество домов”.

Уже покинув дипломатическую службу и чувствуя себя свободным, Вардан прямо написал в диссертации о своем отношении к двуличному поведению великих держав, в том числе и России, в отношении Армянского вопроса. Тем самым он поставил крест на своей научной карьере. Вот строки, возможно, сыгравшие роковую роль в его дальнейшей судьбе: “В период резни середины 90-х годов представители различных слоев армянского общества неоднократно взывали к великим державам о заступничестве и помощи. Их призывы, однако, не возымели действия; ни одно государство, включая и Россию, не предприняло реальных шагов для предотвращения или прекращения резни. Напротив, некоторые из них покровительствовали султанскому правительству. Им было глубоко безразлично, что в годы массовой резни погибло несколько сот тысяч армян. Доступ к черноморским проливам и контроль за ними оказался важнее безвинно пролитой крови”.

НАСЛЕДНИКИ РОДА

В ожидании ребёнка Наталья попросила родительниц всех своих учеников и учениц – а их было семнадцать – принести сохранившиеся у них книги по домоводству и воспитанию детей. После занятий она усердно штудировала эту литературу и, приходя мало-помалу к определенным умозаключениям, делилась ими с Варданом. Он, естественно, с полной серьёзностью выслушивал её мнение, иногда не соглашался и спорил, но в основном поддерживал. Так что к рождению Амалии мои герои подошли во всеоружии.

Амалия родилась 28 апреля 1891 года – ровно через девять месяцев после свадьбы родителей. Хотя Вардан и считал её похожей на мать, все, кто заходил поздравить их, находили, что в чертах маленького ещё личика проглядывало едва уловимое сходство с обликом обоих супругов.

Считается, будто человек не может помнить себя до двух лет. Амалия же запомнила: когда у неё родился братик Мурад – это случилось 20 июня 1893-го – семья переехала в новый, более просторный дом. Амалия оказалась на редкость смышлёной и бойкой, быстро научилась ходить и говорить. В гости к ним часто заглядывала Ольга Васильевна. Оставшаяся в Москве дочь Христенко была не замужем, и свою нерастраченную любовь к малышам они, прежде всего Ольга Васильевна, отдавала детям Натальи. Предметом ее особого обожания стал Мурад, как две капли воды похожий на отца.

Мурад, как и Амалия, рос очень спокойным и смышлёным мальчуганом. Как и она, быстро научился ходить и говорить, радуя родителей своими успехами. Ещё не очень устойчиво стоя на ногах и едва произнеся первые слова, потянулся к познавательным играм, к которым его старшая сестренка выказывала полное равнодушие.

По вечерам Наталья рассказывала Вардану, что, как она заметила, Амалия тайком ревнует к ним братика. Вардан согласно кивал – они ведь еще до рождения детей вычитали, что конфликты между братьями и сестрами из-за ревности к родителям, – явление обычное и закономерное. Дети словно бы борются за место в душе родителей, страшась оказаться менее любимыми и отвергнутыми, лишиться родительского тепла и заботы, которая, как им часто кажется, распределяется несправедливо.

Амалия целых два года росла единственным ребенком, любимым и неповторимым. Вся любовь, все внимание родителей безраздельно адресовались ей. И вдруг появился новый член семьи. Рождение Мурада для нее, первенца, должным образом абсолютно не подготовленной, стало полной неожиданностью. Внезапно всё вокруг изменилось. Ей чудилось, что родители забыли про нее – всё время суетятся возле маленького кричащего существа, а ей уделяют гораздо меньше внимания, чем она привыкла.

Действительно, младенец отнимал львиную долю материнского времени. Амалия никак не могла понять, отчего отошла на второй план, и смириться с этим. Когда же родился Бюзанд, оба старших, Амалия с Мурадом, продолжили сражаться за любовь и внимание родителей.

Еще до женитьбы Вардан сказал невесте, что мечтает иметь много детей. Теперь, когда у них родилась Амалия, они неизбежно задались вопросом, какая разница в возрасте между детьми будет наилучшей. И решили – два года. В этом случае, полагали они, при правильном распределении родительских обязанностей им удастся хорошо воспитать детей. Всячески подчёркивая, как беспомощен малыш, они поручали старшим ухаживать за ним и выполнять посильные задачи. Наталья часто приговаривала: “Как бы я без тебя справилась, Амалечка? Ты такая добрая и заботливая. Принесла бутылочку? Молодец! А теперь постой у кроватки, братику это нравится. Умница!” Эти похвалы вызывали у трех-четырехлетней малышки гордость, удовольствие, самоуважение. Знала бы Наталья, какая участь ожидает в скором будущем и её, и детей...

С появлением Бюзанда в семье произошли большие перемены. Очаровательный комочек очень быстро превратился в упрямого и строптивого мальчугана. Такой же черноволосый, как и брат, Бюзанд, в отличие от него, совсем и ничему не хотел учиться. Даже посадить его на горшок стоило нервов – он неправдоподобно долго осваивал эту науку. Ходить и говорить научился поздно. Привить ему с помощью игр какие-то серьёзные навыки никто и не мечтал – освоил бы самое необходимое для жизни.

Впрочем, автор опасается надоесть читателю своими педагогическими банальностями. И поэтому вновь возвращается к дневнику Натальи – к записям, в которых она описала свои самые последние дни.


20 июня 1898 года.

Позавчера на борту эсминца “Жаркий” мы прибыли в Севастополь. Прежде, в 1892, 1894 и 1896 годах, мы приплывали в Одессу на пассажирских пароходах. На этот раз Вардан попросил нового посла Ивана Алексеевича уговорить своего старого знакомого командира корабля Александра Манштейна сделать исключение и взять на борт эсминца беременную женщину с тремя малышами на руках. Вардан мотивировал свою просьбу близостью Севастополя к Феодосии, в моем положении это существенно. Всю дорогу, несмотря на исключительно теплое отношение командира и команды, я думала, встретят нас или нет: не была уверена, что мама получила телеграмму.

Всё получилось, как нельзя лучше. Из окна каюты, любезно предоставленной нам помощником капитана, я увидела в толпе встречающих маму с тетей. Сразу же отлегло от сердца. С превеликим трудом удалось удержать в каюте детей: капитан попросил переждать, пока не разойдутся встречающие.

Надо было видеть, как едва сойдя с трапа, Амалия и Мурад помчались навстречу бабушке и ее сестре и повисли у них на шее. Маме с тётей не терпелось взглянуть на трехлетнего Бюзанда, которого они видели целых два года. Он им очень понравился.


28 июня 1898 года.

Вчера тетя водила меня к знакомому гинекологу. Он определил неправильное положение плода и предупредил, что если оно не исправится, придется делать кесарево сечение. Чтобы излишне не беспокоить маму, мы с тетей решили ничего не говорить ей об этом.

...Ну вот и всё. Я со своими крошками наконец вырвалась из ада, именуемого Турцией. Хоть я и не хотела уезжать без Вардана, разлука не испортила мне настроения. Зато дети навсегда избавились от горькой участи своих соплеменников. Я получила почти всё то, чего безумно хотела, чего ждала. Даже не верится, что через месяц-другой я снова обниму самого любимого человека. Я счастлива. Кажется, это сон. Причем замечательный.


14 июля 1898 года.

...Сегодня снова были у гинеколога. Плод по-прежнему в поперечном положении. Пока я одевалась, тетя о чем-то озабоченно перешептывалась с врачом, а потом с беспечной миной на лице сообщила, что через две недели мне необходимо лечь в больницу. В голове мелькнула страшная мысль... и меня словно молнией ударило. Начала себя успокаивать – всё будет хорошо, так, как было задумано, как я хочу.

Но что-то нехорошее царапает душу и давит, давит. Во мне борются две силы – надежда и отчаяние, и я пока не знаю, какая победит.


28 июля 1898 года.

Вот уже два дня, как я нахожусь в родильном отделении больницы. Здесь достаточно чисто, только очень жарко. Вчера вечером мама привела сюда моих малышей. Они никак не могут понять, почему я не ночую дома. Я облобызала их и угостила ими же принесенными персиками.

А сегодня увидела удивительный сон и до сих пор сама не своя. Когда Вардан еще ухаживал за мной, как-то зимой мы с ним оказались на Новодевичьем кладбище. Во сне же нашу прогулку сопровождала божественная музыка, от которой по всему телу пробегала дрожь, а на глаза наворачивались слезы. Я восторгалась видом зимнего кладбища. Припорошенные снегом статуи ангелов и могильные камни навевали какой-то нездешний, неземной трепет. Я расплакалась от восторга. Этого не передать словами. Это надо видеть и слышать.

Во сне я услышала голос Вардана. Как я счастлива! Это прекрасно, замечательно – любить и быть любимой. Это самое непередаваемое чувство на свете, оно придает силы жить дальше, творить, радоваться жизни. Я безумно люблю его! Вся моя жизнь связана с ним. Когда я думаю о нем, сердечко начинает бешено биться. Этого тоже не передать обыкновенными словами. Это надо прочувствовать. Я счастлива, потому что скоро увижу его, потому что люблю его. Как хорошо, что он отец моих детей.

Это была последняя запись в дневнике. Через три дня, ровно через восемь лет после их с Варданом бракосочетания, Наталья скончалась от внутреннего кровоизлияния. После того как врачи извлекли на свет божий Оленьку, минуло полчаса. Четверо детей, четыре наследника остались без матери.

ТУРОК, ОН И ЕСТЬ ТУРОК

Воспользовавшись отъездом Натальи, Вардан взялся систематизировать собранные им за восемь лет дополнительные материалы и, может быть, написать хотя бы еще одну главу диссертации. Чтобы обосновать заголовок “Турок, он и есть турок”, автор книги приведёт отдельные выписки из этих материалов. Они свидетельствуют о подлинном лице нации, стремящейся при покровительстве тех же великих держав стать сегодня равноправным членом европейского сообщества. Выписки приводятся в хронологическом порядке.

1. Резня в селе Гелиегузан, середина августа 1893 года.

“Много молодых людей были связаны по рукам и ногам, положены в ряд, покрыты хворостом и сожжены живыми. Другие были схвачены и изрублены на куски”.

2. Резня в селе Талворик, конец августа 1893 года.

“Детей ставили в ряд друг за другом и стреляли в один из концов ряда, очевидно, чтобы узнать, сколько человек можно убить одной пулей. Малолетние и грудные дети клались один на другого и головы отрубались. Солдаты окружали дома, поджигали их и штыками заставляли людей возвращаться в пламя, когда те пытались выбежать из него. Пока шла расправа в деревне, в церковь было приведено до 600 женщин. 50 из них, наиболее красивых, вывели, а всех остальных оставили на произвол войска и курдов. Они были изнасилованы и потом перебиты.”

3. Резня в Шабин-Карахисаре, ноябрь 1894 года.

“Тягчайшие преследования обрушились преимущественно на три категории населения: интеллигенцию, молодежь, торговцев или капиталистов. Им отказывали в пище, стегали хлыстом, терзали тело щипцами, подвергали пыткам, распяв на кресте, или обливали горячей водой, душили, насиловали и т. д.”

4. Резня в Сасуне, январь 1895 года.

“Каждый день группы разбежавшихся жителей приходили и предавали себя в руки командующего офицера. Приблизительно через два часа после захода солнца пленников, собравшихся таким образом в течение дня, выводили в соседнюю долину, и воздух оглашался их раздирающими душу криками”.

5. Резня в Муше, февраль 1895 года.

“Офицер выделял из крестьян группы от 10 до 20 человек и отдавал приказ: “Убейте их и бросьте в яму”. Солдаты убивали крестьян штыками, бросая трупы в ямы в низу уступа. Так делалось каждую ночь в течение довольно продолжительного времени; иногда убивали до 300 или 400 человек за одну ночь”.

6. Резня в селе Гелиегузан, март 1895 года.

“Два солдата, увидев беременную женщину, держали пари: один заявил, что ребенок, которого она носила в чреве, – мальчик, другой сказал, что девочка. Они вскрыли ей живот и вынули ребенка, которого проткнули на груди матери”.

7. Зверства в деревне Андреас, август 1895 года.

“Мусульмане убили армянина по имени Саак Айвазян; там же убили другого армянина, Саака Карабеяна, и сбросили его с вершины скалы, известной под названием Шемше; в той же деревне восемнадцатилетний турок Мехмед, сын дервиша Кара-бал-оглы, ударом кинжала убил армянского мальчика Азарика, четырнадцати лет от роду” .

8. Резня в Марзване, ноябрь 1895 года.

“Как только кончилась полуденная молитва, многочисленные турки, вооруженные кинжалами, штыками и топорами, вышли из мечетей, к ним присоединились воинские части, а также жители ближайших турецких деревень. Вся эта толпа внезапно напала на рынок и под оглушительные звуки фанфар сметала всё на своем пути, убивая каждого армянина без разбора возраста и пола”. И далее: “... По подсчетам армян-могильщиков убито 80 мужчин, 13 детей и 5 женщин. В это число не входят убитые вне черты города: на полях, в садах, в турецких селах. Их число, по имеющимся сведениям, значительно больше. В настоящее время раненых около 500 человек, большинство из них находится в тяжелом состоянии, ежедневно умирает от 4 до 6 человек”.

9. Резня в деревне Дадем, декабрь 1895 года.

“В этой деревне вожак Хаджи Бего проявил чудовищную жестокость: он заставил разрезать на четыре части одну женщину и повесить куски ее тела на столбах для всеобщего обозрения; по приказу этого палача другая женщина была раздета догола и проведена обнаженной по деревне. Говорят, что он убил своими собственными руками около ста человек. Селение совершенно разграблено, погромщики унесли все, вплоть до строительных лесов, дверных запоров и т. д.”

10. Резня в деревне Соганлу Бейбурдской казы, декабрь 1895 года.

“Были изнасилованы молодые армянки, убиты и затем голыми и обагренными кровью брошены повсюду; грудные дети их были умерщвлены отрезанием головы, руки и ноги; некоторые же из них, будучи еще живыми, уперлись об обледеневшие груди своих матерей, высасывая с ужасными криками их обагренные кровью и засохшие груди”.

11. Резня в Урфе, январь 1896 года.

“Армянская церковь, где укрылось более 2500 человек, главным образом женщин, детей и стариков, была облита керосином и подожжена. За исключением пятидесяти лиц, которым удалось вовремя выбраться на крышу, все остальные погибли. В подвалах церкви задохнулось 400 человек”.

12. Избиение армян в Кесарии, февраль 1896 года.

“Согласно списку армянского католического епископа убитых армян 359, раненых – около 400, похищенных девиц – до 60, разграбленных домов – 500, лавок – до 200, сожженных домов – 27”.

13. Резня в деревне Гандзак Ванского вилайета, март 1896 года.

“ В деревне Гандзак некто Али-бек и Надыр-оглу бросили в глубокую яму до 20 детей и 10 старух и побивали камнями этих несчастных до тех пор, пока яма не наполнилась камнями и дня два еще оттуда потом доносились стоны брошенных”.

14. Резня в Константинополе, август 1896 года.

“Убито за два дня более 5500 беззащитных армян. Резня не производила бы, кажется, такого вдвойне ужасного впечатления, будь она не здесь, в столице, в присутствии властей, а где-нибудь в глуши, в каком-нибудь захолустном городишке. Это не была стычка, подавление восстания, а просто какое-то отвратительное, массовое убийство, охота на человека”.

Систематизировав записи, Вардан пожалел, что показал Наталье некоторые из десятков писем малоазиатских армян, изданных в Париже в 1896 году и переведенных им на русский язык по поручению посла Нелидова. Мысль об издании этих писем принадлежала европейским армянам, желавшим познакомить Европу с истинным положением вещей в Западной Армении. Теперь, после отъезда жены, Вардан осознал, что на ее решение рожать четвертого ребенка только в России повлияли среди прочего и эти письма. Особенно подействовал на Наталью следующий отрывок:

“Вот что пишет свидетель резни в Урфе: “Армяне не знали, что делать, у них не было даже перочинного ножа для защиты (всё оружие власти отобрали раньше), они плакали, прятались, молили Бога сжалиться над ними. Турки разбивали двери лопатами и входили в дома, убивая и изрезывая на куски всех, кого встречали, молодых, стариков, мужчин, женщин.

Нельзя ни перечесть, ни описать их бесстыдства и чудовищные вещи, которые они совершали. Они опозорили большое количество женщин и девиц на глазах их отцов и мужей, отрывали у опозоренных груди, четвертовали и убивали их, продолжительно и страшно мучая. С утонченной жестокостью они резали сначала детей, а потом уже родителей, тешась тем, что истязуемые молили поскорее покончить с собою. Были звери, которые удовлетворяли свою страсть над трупами девиц, наложивших на себя руки, чтобы избежать позора. Армяне пытались сопротивляться, но их усилия слабы против потока неприятелей, со всех сторон нападавших на них. Сопротивление это только продолжило избиение, так как мусульманам, несмотря на их количество, понадобилось много времени для истребления массы армян. Бойня прекратилась только с наступлением ночи. Солдаты еще продолжали осаду домов, но толпа, утомленная и пресыщенная истреблением, отхлынула...

Сотни армянских жен и девиц были опозорены в эту ночь в мусульманских жилищах. В воскресенье утром снова послышался звук трубы, и толпа, возвратившись в армянский квартал, снова принялась за резню. В этот день кровь текла ручьями, окрашивая улицы и дома, и ниоткуда никакой помощи, никакой жалости. Матери бросались к ногам убийц, кидавшихся на их детей, сестер, братьев, мужей, отдавали убийцам всё золото, которое имели, всё свое имущество, прося пощадить жизнь близких; но звери топтали бедных женщин и, ходя по их телам, перерезывали членов их семейств.

В полдень толпа собралась перед собором, в котором пытались спастись до 3000 армян. Через полчаса двери были разбиты, нападающие ворвались туда и решили, что им пришлось бы потратить много времени, если б они захотели убивать армян поодиночке. Последние скопились в храме в таком количестве, что давили друг на друга, дети умирали от удушья. Тогда нападающим пришла страшная мысль. Во дворе собора стояло до пятидесяти сосудов с керосином. Турки разлили керосин по церкви и подожгли ее, и через немного времени в огне сгорело до 3000 несчастных. Те, кто пытался бежать, безжалостно убивались озверевшей толпой. Из всей массы армян спасся только один человек, раненный в нескольких местах, пролежавший три дня под трупами.

Архиепископ Хорен Мхитарян видел все это ужасное зрелище с крыши своего дома. Он был настолько потрясен увиденным, что в отчаянии с плачем ушел в свою комнату, перерезал себе вены и, обмакнув перо в свою кровь, написал письмо мутесаррифу (уездному начальнику). “Вы уничтожили мой народ; мне, его пастырю, нельзя оставаться на этом свете, я пойду за ним. Вы причина этих насилий и этих строк, написанных кровью, и, так как никто не хочет на этом свете защитить мой народ, я поручаю его Богу, заступнику невинных”. Архиепископ пользовался уважением у турок за свою честность и ученость. Мутесарриф, прочитав это письмо, несколько смутился и по совету влиятельных людей отправил врачей к архиепископу. Последним удалось спасти его. Архиепископ жив до сих пор, хотя и слаб.

Число убитых доходит до 10 000 человек. Ежедневно умирает от 25 до 30 человек, тяжело раненных и изувеченных. Ничего не осталось, ни народа, ни пастыря; из восьми священников уцелел только один, протестантский викарий изрезан на куски. Остающиеся в живых находятся в крайней нужде, а палачи еще не насытились”.

В переведенных Варданом письмах были и такие, где упоминались мотивы совершенных преступлений и назывались фамилии их организаторов. Вот строки из еще одного письма:

“Чтобы хоть несколько оправдать разгром, а равным образом сильнее возбудить местное население против армян, власти делали попытки до, во время и после избиения обвинить армян в ряде преступлений и представить их провокаторами. Обвинение в восстании было пущено в ход властями в Урфе. В Трапезунде бегущим армянам турки кричали “сдавайтесь”, как будто те были повстанцами. В Урфе же турки распространили слух, что армяне хотели напасть на мусульманский квартал, но это им не удалось. Жандарм Габгар сознался, что выстрелы, которые были слышимы ночью в Урфе, производились турками, но их хотят приписать армянам; в Порту была послана телеграмма с уведомлением, что армяне разрушили мечети и избили тысячу мусульман. В Трапезунде власти распространяли слух о том, что армяне хотят в союзе с англичанами разрушить династию Османа и уничтожить магометанство; в будущую пятницу здешние армяне с оружием в руках нападут на мечети и перережут мусульман; мы должны опередить этих неверных собак, чтобы не быть ими истребленными. В призывах к избиению, отпускаемых по инициативе властей, говорилось, что настоящей целью разгрома было истребление армян, грабежи же играли второстепенную роль. В Муше, например, одно официальное лицо так высказалось в присутствии большого числа курдов и армян: “Курды действовали дурно. Мы им дали приказание уничтожить армян, они же скорее грабили, чем убивали”. В Балу муфтий и вожаки движения кричали нападающим: “Главным образом убивайте и не теряйте времени на грабеж”; в Эрзынгенде высшие чиновники кричали толпе: “Режьте гяуров, не бойтесь ничего”. В Арабкире еще до избиения глашатаи прогуливались по деревням, крича: “Дети Магомета должны исполнить свой долг – истребить всех армян, ограбить и сжечь их дома; ни один армянин не должен уйти живым”. В Урфе Гассан-паша приказывал толпе: “Идите, дети мои, у вас в распоряжении 48 часов, вырежьте всех гяуров, и их богатства будут принадлежать вам”; такие же приказы отдавал своим подчиненным стоявший здесь офицер. Подобным же образом власти возбуждали толпу в Трапезунде, в Сгерде, в Палу”.

Ну как тут не вспомнить погромы армян, имевшие место в советском Азербайджане через девяносто лет после описываемых событий? Резня в Сумгаите, в Кировабаде, в Баку, издание материалов с показаниями свидетелей этих событий, нелепые попытки властей уравнять действия преступников с ответными действиями их жертв – не это ли результат политики всепрощения и вседозволенности, проводившейся партийной номенклатурой ради мифической “дружбы народов СССР”. Безнаказанность организаторов резни 1890-х годов породила через двадцать лет уничтожение полутора миллионов.

Чем закончить эту главу? Вынужден воспользоваться восклицанием, вычитанным в одной из публикаций: “Турок, он и есть турок! Его девиз – убить-нахапать-завладеть”.

РОССИЯ И АРМЯНСКИЙ ВОПРОС

Именно так назвал Вардан один из последних разделов своей магистерской диссертации. Он успел написать только первые две страницы, когда новый посол Иван Алексеевич Зиновьев пригласил его к себе и показал телеграмму о рождении четвертого ребенка и трагической кончине Натальи. Раздел он дописал уже в Москве после ухода с дипломатической службы. Вот ее краткое содержание.

На рубеже XIX–XX веков в колониальной политике великих держав на Ближнем Востоке наступил новый этап: Англия, Германия, Франция, Россия, Австро-Венгрия, Соединенные Штаты Америки, Япония и Италия готовились к решительной борьбе за передел мира.

Хотя основные устремления российских промышленно-финансовых и военно-политических кругов в тот период были направлены на Дальний Восток, Россия стремилась также укрепить или, по крайней мере, сохранить свои позиции в Малой Азии.

Между тем, стремясь реализовать планы по искоренению армян, турецкое правительство сформировало из курдов подвижные воинские подразделения. Россия законно воспринимала их как угрозу безопасности своих закавказских границ, ибо именно в середине 90-х годов позапрошлого века здесь начались многочисленные инциденты.

Спасаясь от погромов, армяне в массовом порядке пересекали русско-турецкую границу. Преследуя их, отряды гамидийцев нередко совершали набеги на армянские селения Карсской области и Эриванской губернии, то есть уже в России. Турецкое правительство и армейское командование фактически поощряли эти набеги. Эриванский губернатор граф Тизенгаузен писал, что в сопредельных с Россией районах Турции нет “сдерживающего и устрашающего начала для турецких курдов", которые смотрят “на русскую территорию, как на лакомый кусок и всегда для них доступный". Главноначальствующий на Кавказе князь Голицын видел причину этих вторжений не только в бездействии, но и прямом попустительстве турецких властей, в частности баязетского мутесаррифа. Эту же мысль подчеркивал новый посол Зиновьев: “Равнодушие турецкого правительства к нашим жалобам на пограничные беспорядки зависит не столько от его недобросовестности, сколько от политики, которой держится султан относительно курдов, коих он считает оплотом безопасности своих малоазиатских владений".

Систематически натравливая курдов на Россию, турецкие правящие круги преследовали вполне определенные военно-политические цели. Во-первых, Османская империя хотела создать постоянную угрозу российским стратегическим коммуникациям на Кавказе и превратить курдские набеги в источник давления на внешнюю политику своего северного соседа. Во-вторых, султанское правительство мечтало использовать закавказских курдов – их было несколько сот тысяч – для подрыва внутренней безопасности района. В-третьих, Абдул Гамид замыслил объединить всех курдов под властью Стамбула. В какой мере повлияли описанные события на ближневосточную политику России?

Найти ответ на этот вопрос Вардану помог доступ к поступавшим в посольство директивным документам. Так, например, в одобренной царем инструкции министра иностранных дел, датируемой апрелем 1897 года, говорилось о том, что неизменная цель России – “сохранить неприкосновенность и целостность Турецкой империи, дабы путем этим предотвратить возможность всяких осложнений. В поддержании власти султана мы видим в настоящее время лучшее средство достигнуть столь желаемого успокоения на Востоке, полагая, что неосторожно вступив на путь расчленения Оттоманской империи теперь, когда во всех частях ее заметно брожение, мы дадим лишь широкий простор притязаниям балканских государств и народностей Турции, вызовем и усилим соперничество их между собой и, таким образом, неизменно приведем к результатам, совершенно несогласным с намеченной выше целью, в противность к неуклонному стремлению нашему к охранению мира и высших начал права, порядка и справедливости".

Вардан убежденно считал политику царского правительства по Армянскому вопросу страусиной. Это подтвердила инструкция, полученная Иваном Зиновьевым в связи с назначением его послом. В ней задачи русской политики были определены более детально: “В настоящее время преимущественное внимание наше отвлечено на Дальний Восток, где самой силою вещей на первый план выдвигаются жизненно важные для России вопросы, для разрешения которых необходимо располагать полной свободой действия. Обеспечить таковую со стороны Турции, соблюдая вместе с тем неприкосновенными достоинство, права и интересы России, – такова главная предстоящая Вам задача, и для ее исполнения необходимо прежде всего стремиться к поддержанию и укреплению дружественных отношений, установившихся у нас с Турцией". О событиях в Турецкой Армении в инструкции говорилось: “С грустью взирая на кровавые сцены мятежа, мы не могли однако же им воспрепятствовать из опасения поднять Восточный вопрос во всем его грозном объеме.... Но при всем этом, конечно, нельзя упускать из виду вековую задачу и долг России – покровительство христианскому населению Турции". “Славное покровительство, - подумал Вардан, – закрывать глаза на резню...”

Он сделал три основных вывода из всего прочитанного: во-первых, российское правительство заинтересовано в нормализации обстановки на востоке Малой Азии и скорейшем прекращении армяно-турецких и армяно-курдских столкновений; во-вторых, Россия намерена обеспечить безопасность своих закавказских территорий и добиться на турецкой границе полного спокойствия; в-третьих, и это главное, достичь указанных целей дипломатическими средствами.

Как драгоман Вардан в течение 1894–1896 годов не раз переводил устные представления посла Нелидова великому визирю. Они делались в связи с нарушениями гамидийцами русской границы и беспорядками на турецко-иранской границе. Эти представления не дали никаких результатов. В январе 1895 года Нелидов заявил великому визирю: если набеги курдов не прекратятся, русские войска будут преследовать их и на турецкой территории. Эта угроза подействовала, но ненадолго.

Три года спустя новый посол Иван Зиновьев сделал представление о нарушении курдами русской границы непосредственно султану. Абдул Гамид пообещал принять меры, но одновременно поручил местным властям “тщательно воздерживаться от распоряжений, способных вызвать недовольство у курдов".

Дипломатический нажим оказал все-таки какое-то действие: число набегов и пограничных инцидентов резко сократилось. Однако постоянные внутренние неурядицы на востоке Малой Азии, враждебное отношение курдов к армянам по-прежнему беспокоило российское правительство и накладывали отпечаток на русско-турецкие отношения. В частности, значительные трения вызвал вопрос о водворении в Турцию армян, переселившихся в Россию во время погромов. В 1894–1896 годах в Россию, спасаясь от резни, бежали до тридцати тысяч армян. Царские власти не желали обеспечивать их землей, жильем и работой и предпочли выселить обратно в Турцию. Это вызвало резкое недовольство турок. Те, во-первых, боялись усиления армянского элемента, во-вторых, предвидели, как возмутятся курдские феодалы, захватившие значительную часть земель и имущества армян.

Действительно, возвращение первых армянских беженцев привело к многочисленным актам насилия со стороны беев, за спиной которых стояли турецкие подстрекатели. Запахло новой резней.

Тем не менее Россия продолжала настаивать – армян необходимо водворить обратно. Посольству и консулам предписывалось оказывать переселенцам покровительство и обеспечить их безопасность. Иван Зиновьев сделал энергичное представление Порте. “Но немедленных результатов, – доносил он в Петербург, – ожидать не могу ввиду недостаточных средств воздействия турецкого правительства на курдов и возможности беспорядков”. Порта всячески препятствовала возвращению армян. Зиновьеву приходилось проводить свою линию осторожно, не ссорясь с турками и не давая повода к возобновлению беспорядков и насилий. “Всякое возбуждение армянского вопроса, – телеграфировал ему новый министр иностранных дел Михаил Николаевич Муравьев, – при нынешнем политическом положении было бы крайне опасно и в высшей степени нежелательно". В то же время Муравьев предупреждал, что турецкое правительство готовится силой удержать армян на границе.

Вскоре русское правительство убедилось, что настаивать на своей точке зрения чревато крупными осложнениями. 19 июня 1898 года Николай II приказал приостановить выселение в Турцию армян-эмигрантов. В Петербурге решили действовать дипломатическим путем, не накаляя атмосферу. В письме послу Муравьев рекомендовал по-прежнему настаивать перед Портой – требования России относительно армянских беженцев следует удовлетворить, – однако делать это крайне осторожно, “не теряя из виду необходимость, во-первых, сохранить хорошие отношения с Турцией и, во-вторых и главным образом, не давать повода к возобновлению армянских беспорядков, которые неминуемо повели бы за собой повторение кровавых событий 1895 года, а следовательно, с одной стороны – новый, быть может, более значительный наплыв беглецов в Россию, с другой – вмешательство великих держав во внутренние дела Турции со всеми сопряженными новыми политическими осложнениями".

Здесь турецкие записи Вардана прерываются. Через несколько лет он расскажет своим коллегам – преподавателям Армавирского педагогического училища, что Зиновьев вел долгие и безрезультатные переговоры с Портой по Армянскому вопросу. В середине марта 1899 года турецкий чиновник заявил русскому послу, что вернуть армян в Турцию означает вызвать негодование среди курдов, а это породит смуту и даже новое кровопролитие. Зиновьев возразил, что следует заранее принять меры, ибо повторение событий 1894–1896 годов “может повлечь за собой весьма неблагоприятные последствия". Обменявшись этими любезностями, собеседники разошлись, оставшись, как говорится, каждый при своем мнении.

Весной 1899 года Муравьев выдвинул новый план: выселить в Турцию не тридцать, а всего десять тысяч армянских беженцев, остальных же водворить в другие места, иначе неизбежны новые погромы и вторичная эмиграция армян. Посол Зиновьев ответил, что обстановка в Восточной Анатолии за последние месяцы изменилась к худшему. Курдские беи захватили большую часть армянских земель; чтобы армяне смогли вернуться, следует отнять землю у новых владельцев. Власти же на это не способны, ибо опасаются вызвать мощный антиармянский взрыв у курдов и тем самым опять возбудить “больной" вопрос о реформах. А вопросом о реформах непременно воспользуются великие державы, что весьма нежелательно России. В заключение посол предложил не возвращать в Турцию хотя бы тех армян, которые нашли работу, во всяком случае, повременить с этим. Николай II написал на донесении: “Справедливо".

Муравьев предложил царю “предъявить Абдулу Гамиду, взамен незначительных льгот по армянскому делу, более существенные требования по некоторым политическим вопросам". В таком же духе министр иностранных дел инструктировал и посла Зиновьева. Но вскоре Россия вообще перестала чего-либо требовать от Порты.

Дополнительная информация:

Источник: Саркис Кантарджян. "Разные судьбы. Хроника жизни одной семьи." Издательство "Тигран Мец", Ереван, 2006г.
Предоставлено: Саркис Кантарджян

Публикуется с разрешения автора. © Саркис Кантарджян

См. также:
Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice