ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Because of multiple languages used in the following text we had to encode this page in Unicode (UTF-8) to be able to display all the languages on one page. You need Unicode-supporting browser and operating system (OS) to be able to see all the characters. Most of the modern browsers (IE 6, Mozilla 1.2, NN 6.2, Opera 6 & 7) and OS's (including Windows 2000/XP, RedHat Linux 8, MacOS 10.2) support Unicode.

Примечание: нумерация страниц сохранена, чтобы данный текст можно было использовать для цитирования. Расположение текста и иллюстраций также по возможности сохранено как в оригинале.

Георг Гоян

2000 ЛЕТ АРМЯНСКОГО ТЕАТРА
ТОМ 2: ТЕАТР СРЕДНЕВЕКОВОЙ АРМЕНИИ


Содержание   Обложка, титульная страница, и т.д.   Содержание (как в книге)
Введение   Глава I   Глава II   Глава III   Глава IV   Глава V   Глава VI   Вместо эпилога

Итоги и выводы   Примечания и источники   Указатель иллюстраций
Указатель имен и названий   Предметный указатель


[стр. 79]

Глава вторая

ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ НА ТЕАТР

1. Отношение Мовсеса Хоренаци к армянскому театру

УСАНЫ и вардзаки, так же как мимы в Византии, имели не только врагов, но и друзей. Не говоря уже о ярых поклонниках среди мирян, которых Иованн Мандакуни называл «гусаноманами», к армянским мимам благожелательно относилась и часть духовенства. Мовсес Хоренаци сообщает, что даже среди представителей высшей духовной иерархии, среди армянских епископов были люди, «любящие базары и комедийные представления»22. Правда он не назвал имен, как это сделали историки Византии по отношению к своим отцам церкви. Известно, что епископ из Эфеса и патриарх Александрии Диоскур были благосклонны к мимам8.

Я хочу напомните, что именно в Александрии и получали свое образование Мовсес Хоренаци и

[стр. 80]

его товарищи. Именно здесь Мовсес Хоренаци в совершенстве овладел греческим языком, изучил не только богословские трактаты вроде трудов знаменитого Кирилла Александрийского, но и греческую философию, риторику, грамматику, литературу и мифологию. Он не мог не познакомиться с классической драматургией Эврипида и Менандра, так же как не мог не видеть процветавший тогда в Александрии театр мимов.

Мовсес Хоренаци проездом в Египет останавливался в Сирии и, закончив длительное обучение в Александрии, этом центре эллинистической культуры, побывал еще в Риме, Афинах и в Константинополе23. А в те времена, то есть в первой половине V века, на воем эллинистическом Востоке театр мимов был широко распространен и обладал виртуозными мастерами сценического искусства. Этот театр пользовался огромной популярностью не только у массового зрителя, но, как уже сказано, даже у некоторых представителей духовенства. Соций приказывал запирать в монастыри священников, посещавших зрелища. Таким образом, взгляды Диоскура, патриарха (!) Александрии, на театральное искусство имели сторонников среди западного духовенства, как современного Диоскуру, так и других поколений.

Это, безусловно, должно было быть известно Мовсесу Хоренаци и его товарищам. При этом армянские иноки, приехав хотя и в чужую страну, не могли, однако, воспринимать взгляды ֊греческого духовенства как нечто чуждое, потому что армянская церковь тогда еще не обособилась от грече-

[стр. 81]

ской. Неодинаковое отношение к театру в среде армянского духовенства связано с расхождениями во взглядах на театральное искусство среди деятелей; византийской церкви.

Если бы такого же расхождения не было и в Армении, если бы к армянскому театру все относились так же нетерпимо, как католикос Иованн Мандакуни, то, конечно, после установления в Армении христианства в качестве государственной религии древнеармянский городской театр погиб бы наверняка. А он еще просуществовал более чем тысячу лет и хранил традиции армянского эллинистического театра не только до тех пор, пока древне-армянские города сохранялись как центры культурной жизни, то есть до последней четверти XIV века, но и после этого.

До нас дошел интереснейший документ, не уступающий речам Иованна Мандакуни по своему значению для истории театра народов СССР. Значение этого документа, относящегося к эпохе расцвета древнеармянского театра, возрастает оттого, что его автор смотрел на театральное искусство иными, нежели католикос, глазами.

Я имею в виду уже упоминавшуюся мною армянскую книгу «Гирк питоиц»24. Она заслуживает значительно большего внимания, чем то, какое ей Уделялось до сих пор историками армянского театра, которые обычно только бегло упоминают о ней и приводят одну-две цитаты.

«Гирк питоиц» — «Գիրք պիտոյից» — это книга правил риторики, так называемых «хрий», и примеров применения этих правил. Многовековая тради-

[стр. 82]

ция называет автором этой книги Мовсеса Хоренаци и относит ее к литературе V века.

В те времена подобного рода трактаты имели широкое хождение на Западе, поэтому некоторые из историков литературы подвергли сомнению традиционную точку зрения и высказались за то, чтобы считать «Гирк питоиц» не оригинальным, а переводным произведением. При этом, однако же, они по-разному оценивали оригинальность упражнений или примеров хрий и изложения самих правил.

Н. Адонц в своей классической работе «Дионисий Фракийский и армянские толкователи» писал, что, говоря о переводе, он имеет в виду не, упражнения или примеры хрий, а «основную часть их, восходящую к ритору Афонию. Знакомые с отношением армянского перевода к греческому оригиналу знают, что при сравнении может быть речь только о контекстуальном сопоставлении, а не о текстуальном совпадении»25.

К сказанному Н. Адонцем добавлю, что книга «Гирк питоиц» заполнена упражнениями или примерами хрий, а «основная часть их, восходящая к ритору Афонию», занимает в ней весьма скромное и притом далеко не «основное» место. Нас, впрочем, интересуют не правила риторики, которые однообразно повторяются у многих авторов, а примеры их употребления. Учебники ораторского искусства, заполненные формулами риторики, напоминают учебники математики, которые отличаются один от другого не правилами арифметики или алгебры, а содержащимися в них задачами.

[стр. 83]

Армянский храм Звартноц

Рис. 7-Б. Армянский храм Звартноц.
Образец древнеармянской архитектуры VII века.

Реконструкция архитектора Тороса Тораманяна.

[стр. 84]

Нет ничего удивительного в том, что Мовсес Хоренаци воспользовался разработанными до него и изученными им, очевидно, в Александрии правилами хрий. Но, как оказывается, даже при этом может итти речь «только о контекстуальном сопоставлении, а не о текстуальном совпадении». В составлении же примеров для упражнений автор действовал свободно. Это вполне понятно, так как Мовсес Хоренаци1 навсегда вошел в историю с почетным именем кертохахайр — քերթողահայր, то есть отец кертохов.

Слово «кертохахайр» трудно перевести на русский язык, так как нет термина для полной передачи содержания понятия «кертох». Слово «кертох» означало творящий, созидающий, поэт, философ, грамматик, оратор—мастер искусства риторики. Мы должны все время иметь в виду, что в ту далекую эпоху риторика, грамматика и литературоведение, эстетика и философия, богословие и историография составляли единый цикл наук, и люди, владевшие им, получали в средневековой Армении почетное наименование кертохов.

Следовательно, Мовсес Хоренаци должен был не только полностью усвоить эту науку-искусство, но и прославиться знанием ее, чтобы заслужить прозваиие «отца кертохов».

Это подтверждается исторически безусловно обоснованным сообщением древнеармянского историка Стэпаноса Таронеци Асохика о том, что в V веке жил «великий армянский философ Мовсес, который ввел в Армении искусство риторики» («ճարտասանական արուեստ»).

[стр. 85]

Вполне естественно было бы думать, что именно Мовсесу Хоренаци принадлежала инициатива создания на армянском языке книги риторики «Гирк питоиц». Коль скоро он в совершенстве владел этим искусством, он, конечно, свободно мог составлять примеры и упражнения применительно к условиям армянской действительности.

Назрела необходимость покончить с двусмысленным словом «приписываемая», которое ставится между «Гирк питоиц» и именем Мовсеса Хоренаци. Необходимо точно установить, что именно принадлежит его перу в упомянутой книге.

Разрешение этой проблемы, естественно, выходит за рамки работы по истории армянского театра. По понятной причине я не могу мимоходом отвечать на сложный и специальный вопрос об авторстве «Гирк питоиц», но изучение материалов истории театра проливает свет на некоторые стороны этой литературоведческой проблемы. Поэтому я позволю себе высказать «несколько соображений ? к вопросу» о праве Мовсеса Хоренаци на «Гирк питоиц» и предоставляю их в распоряжение историков армянской литературы, которые вправе принять окончательное решение. Я хочу несколько развить аргументы, высказанные выдающимся знатоком Древнеармянской литературы советским ученым М. Абегяном, который сделал интересную и плодотворную попытку установить внутреннюю связь между «Гирк питоиц» и «Историей Армении», неоспоримо принадлежащей М. Хоренаци.

Манук Абегян:в своей «Истории армянской литературы», опубликованной в 1945 году в Арме-

[стр. 86]

нии23, в главе о творчестве Мовсеса Хоренаци поясняет армянское слово «питуйк» — «պիտոյք». Этим

термином переводилось греческое слово «хрия». Под «питуйк» понималось то риторическое или версификационное упражнение, при помощи которого какое-либо мудрое изречение, слово или деяние какого-либо лица, или история его распространялись, развивались тем или иным способом или по каким-либо правилам, и в итоге составлялась одна обширная речь, или же «слово».

Далее Манук Абегян переходит к рассмотрению интересующей нас книги.

Он говорит, что в «Гирк питоиц», кроме правил риторики, имеются также образцы. «В этой книге мы находим между прочим «определение панегирика», за которым следует «Панегирик Мовсесу». Затем приводятся правила восхваления существовавших, то есть исторических, личностей, с разделением панегирика на части. Если мы обратим внимание на историю царей Х'айкидов (в «Истории Армении» Мовсеса Хоренаци), то увидим, что вся эта история, вплоть до Вахагна, носит характер такого же панегирика Тиграну. Чтобы убедиться в этом, достаточно лишь сопоставить эту историю с правилами панегирика в книге «Гирк питоиц» (курсив М. Абегяна)23.

Манук Абегян пункт за пунктом анализирует главы «Истории Армении» Мовсеса Хоренаци, посвященные Тиграну II, и приходит к неоспоримому выводу: «В истории Тиграна полностью соблюдены правила из «Гирк питоиц», причем большей частью в том же порядке, какого требует «Гирк питоиц». ;

[стр. 87]

Заглавный лист «Гирк питоиц»

Рис. 8. Заглавный лист «Гирк питоиц».
Автором книги назван Мовсес Хоренаци.

Издание 1796 года.

[стр. 88]

Это тонкое наблюдение Манука Абегяна наталкивает на мысль о необходимости проанализировать под таким же углом зрения материалы о театре в «Гирк питоиц» и в «Истории Армении» Мовсеса Хоренаци. Идя таким путем, мы найдем новые данные для истории армянского театра.

Как известно, Хоренаци неоднократно упоминает о гусанах, вардзаках, катаках и дзайнарку. Но ни разу не употребляет он при этом ни оскорбительных эпитетов, ни тем более ругани, которая обязательно наличествовала бы, если бы «Историю Армении» писал, например, Иованн Мандакуни.

Больше того, в крылатых словах Мовсеса Хоренаци об армянской актрисе-пантомимистке Назиник: «пела руками», явно сквозит восхищение красотой пантомимического искусства вардзак. Мог ли бы так написать о выступлении вардзак автор речи «О беззаконных театрах дьявольских»? Конечно, нет. Но именно так написал бы Philhellenos, автор «Гирк питоиц». Да и вся форма изложения эпизода, связанного с вардзак Назиник, почти полностью процитированного мною в первой части данной работы1, не показывает враждебного отношения Мовсеса Хоренаци к армянскому театру.

Откровеннее писать он не мог. Не забудем горькой судьбы Мовсеса Хоренаци. За свое вольнодумство и недостаточную ортодоксальность он подвергался преследованиям высшего армянского духовенства, среди которого господствовали взгляды, сходные со взглядами Иованна Мандакуни.

До глубокой старости Мовсес Хоренаци оставался только вардапетом и лишь незадолго до

[стр. 89]

смерти был возведен в сан епископа. Однако ненадолго примирилось с ним высшее духовенство26. Даже его смерть не прекратила их счеты с ним. Кости многострадального мужа были вырыты из могилы и брошены в реку. Лазар Парпеци, сообщивший эти подробности, заключил печальную повесть о Мовсесе Хоренаци словами: «неослабными своими гонениями (его противники) вогнали его в могилу; мало того, и теперь, до сих пор еще, упоенные неутоляющим вином ненависти, они не перестают вести борьбу с умершим!» 27.

В заключительной части «Истории Армении» Мовсес Хоренаци отвечает своим противникам из лагеря высшего духовенства. Он пишет: «Монахи лицемерные (!), чванные, любящие почести более, чем Бога. Епископы гордые, скорые на осуждение других (!), суесловные, ленивые, презирающие науку и пастырское наставление, любящие торжища и комедийные представления. Ученики, нерадивые в учении и скорые на наставления других (!): богословы прежде изучения теории»22.

Мовсес Хоренаци, конечно, согласен, что епископам не место на «торжищах» и на «комедийных представлениях». Однако из этого никак не следует, что՛ он вообще порицает театральное искусство. Обратим внимание на то, как формулирует он обвинения, выдвигаемые против своих противников, и в чем он их обвиняет. Его слова, подчеркнутые мною, красноречиво говорят об этом. Мовоес Хоренаци обвиняет своих противников, между прочим, в «лицемерии». При очень большой

[стр. 90]

лаконичности языка, при полном отсутствии длиннот и повторений на протяжении всей книги, бросается в глаза повторение одной и той же мысли в двух фразах, следующих непосредственно одна за другой: «Епископы гордые» прежде всего «скоры на осуждение других». Они «ленивы и презирают науку и пастырское наставление». А дальше мы читаем почти те же слова: «ученики, нерадивые в учении и скорые на наставления других».

Если вдуматься в этот аффективный повтор, то Мовсес Хоренаци, обвинив своих противников в лицемерии, будто перефразируя слова крыловской басни, как бы говорит им: «Чем кумушек считать трудиться, не лучше ль было бы им на себя оборотиться». Тогда, мол, они увидели бы, что занимаются «наставлениями других», а сами «презирают пастырское наставление». Они «скоры на осуждение (!) других», а сами «любят светские развлечения, торжища и комедийные представления».

Ведь именно в таком контексте написана та фраза «Плача Хоренского», которая якобы осуждает «скоморошество». Этим словом Н. Эмин перевел слово катакергутюн — կատակերգութեանց,

стоящее в оригинале22 и 28. Исходя из соображений, ранее высказанных мною о значении терминов «катак» и «катакергутюн», а также не усматривая в контексте «Плача Хоренского» осуждения театрального искусства как такового, я не могу согласиться с переводом Н. Эмина. Для современного нам языка слово «скоморошество» воспринимается как содержащее элемент именно осужде-

[стр. 91]

ния или пренебрежения. Поэтому я считаю более правильным перевести выражение «катакергутюнк» — комедийные представления.

Таковы данные, которые мы можем извлечь из насквозь пронизанной земным, «светским» мироощущением «Истории Армении» Мовсеса Хоренаци. Сопоставим с этими данными то, что сказано в «Гирк питоиц» о театральном искусстве.


2. «Гирк питоиц» о комедиях Менандра

Интересующий нас материал о театре дан в «Гирк питоиц» в виде примеров применения риторических правил — «хрий».

Два примера помещены в рубрике «О назидании», а два — в рубрике «Об опровержениях». Первые из них представляют собою образцы «вольного сочинения на заданную тему». Темы таковы: 1. «Не всем дано одно и то же, и не все приносят одинаковую пользу»; и 2. «Глубочайшая мудрость может многими способами преодолеть силу, а невежество порождает нескончаемые бедствия».

Третий и четвертый примеры помещены под заголовками, которые сформулированы не в виде абстрактных сентенций, как в первых двух образцах, а конкретно: 3. «Опровержение Геракла» и 4. «Опровержение Медеи».

Пятый пример служит ответом на тему, в буквальном переводе звучащую так: «Пределы поведения»; по смыслу следовало бы перевести: «О характерах».

[стр. 92]

В первом примере говорится о комедиях, во втором, третьем и четвертом — о трагедиях и, наконец, в пятом говорится об изображении человеческих характеров в драматических произведениях в связи с общей проблемой художественного образа. В совокупности, вместе взятые, все эти пять примеров составляют стройную и последовательно изложенную концепцию эстетических воззрений, в которой особый акцент сделан на проблеме общественной функции театрального искусства.

О том, что «Гирк питоиц» имеет в виду театр, а не литературу или драматургию как вид литературы, свидетельствует первый же абзац его первого примера: «Много пользы приносит роду человеческому видеть (в оригинале именно так сказано տեսանելով) где-либо труппы29 комедиантов: всегда узнаешь от них причины чудеснейших вещей. В приятных и сладкозвучных (քաղցրալուր) словах они подают различные полезные назидания. Одни из них в поощрение добра, другие во избежание зла; и все это показывается (տեսութիւն) вместе с радостью и наслаждением. Таким образом, (организуемые ими представления) с обеих сторон воздействуют на умы многочисленных слушателей (զբազմաժողով լսողացն)».

Подчеркнутые мною слова не оставляют сомнения, что «Гирк питоиц» обсуждает вопрос о воздействии театра на зрителей, а не литературных произведений на читателей. Поэтому непосредственно следующие ?а приведенным абзацем строки о Менандре надо также понимать как рассуждения о театральном репертуаре, о сценическом

[стр. 93]

Менандр

Рис. 9. Менандр.
Мраморный бюст (Эрмитаж, Ленинград).

[стр. 94]

воплощении комедий Менандра, а не о пьесах его, рассматриваемых в качестве материала для чтения.

«Особенным успехом превзошел всех и возвысился Менандр — глава комедиографов», — говорит автор «Гирк питоиц». Но, понимая, что его современники могут не поверить этому утверждению, так как они привыкли к пышным мимическим ипотезам и пиррихам, к сильно действующим средствам буффонно-фарсовых пьес мимов-гусанов, автор «Гирк питоиц» считает нужным сейчас же пояснить свое мнение о Менандре: «Хотя он по своим средствам и отставал (!) от многих, однако мудростью был так насыщен, что ни один из них не мог превзойти его своими достоинствами и ни одному из них не уступал он мощью своей».

О каких «средствах» идет речь? В чем «отставал» Менандр, да еще «от многих»? Несомненно, автор «Гирк питоиц» имел в виду средства сценической выразительности, потому что «многие» другие драматурги, в том числе и армянские мимографы, разумеется, не могли состязаться с Менандром в литературных достоинствах своих произведений. Но зато в зрелищном отношении спектакли театра мимов действительно превосходили постановки менандровских пьес.

«Гирк питоиц» видит преимущество драматургии Менандра в его «мудрости», которая дала ему возможность никому не «уступать мощью своей». И действительно, в идейно-художественном отношении так называемая «новая комедия» эллинистического театра не была превзойдена театром мимов эпохи Римской империи, хотя и была оттеснена им.

[стр. 95]

Актер-мим

Рис. 10. Актер-мим.

На голове традиционный конус-колпак. Сравн. с головными Уборами армянских дзайнарку-гусанов и гусанов-мимосов (книга I, рис. 36, 39, 42 и 43). В руках палочки-трещотки. Сравн. с такими же палочками хлопушками-кастаньетами у армянского цахрацу X века (книга II, рис. 71).

[стр. 96]

Великий Менандр не мог быть предан забвению: его пьесы продолжали ставиться и в театре эпохи Римской империи, его «назидания» продолжали жить, хотя и не стали уже «до всех доходить». «Гирк питоиц» с полным правом заявляет о Менандре: «Многие знают его по многочисленным назиданиям, но не до всех они доходят».

Выводы о широком включении в репертуар древнеармянского театра комедий Менандра находят себе подтверждение в следующем. Христианская церковь, не желая отказаться вовсе от использования ценностей античной культуры, произвела отбор среди ее представителей, установив некую категорию «христиан до Христа», и к, числу их вместе с Вергилием, Сократом, Платоном был причислен и Менандр. Характерно, что изображение великого комедиографа античности, вместе с изображениями названных поэтов и мудрецов находятся на фресках притвора московского Благовещенского собора (XV век). Вряд ли подлежит сомнению, что и благосклонность армянских церковников к Менандру исходит из того же источника — из этой насильственной христианизации некоторых поэтов и мудрецов древней Эллады. Известно, что четвертой эклоге Вергилия было усвоено значение чуть ли не «пророчества» о рождении Христа. Подобно Вергилию, Менандр оказался каким-то «полусвятым» в представлении церковников русских (Благовещенский собор) и армянских (факты, сообщаемые выше).

Христианин, автор «Гирк питоиц», разделяет жизнеутверждающее миросозерцание язычника-эл-

[Таблица II -1]

Таблица II -1

Таблица II -1

[стр. 97]

лина. Естественно, он вое приписывает «чудесным делам творца и мощи его», но от этого ничуть не уменьшается светский, земной характер мироощущения автора.

Он развивает свою мысль о Менандре: «И действительно, весьма уместны высказанные им назидания. Ибо кому же неизвестно это, видя постоянно людей, просветленных провидением, которые свидетельствуют о чудесных делах творца и о мощи его не только различием образов своих, но еще больше различными склонностями своими. Ибо некоторые из людей обладают мудростью, другие — красноречием, полезным искусством кертохов... многие же овладели ремесленным мастерством». Таким образом, «разнообразнейшими желаниями и склонностями люди осуществляют свои дела (!). И этими разнообразными дарованиями приятна и сладка наша жизнь» (в дословном переводе: «этими разнообразными милостями свершилось наслаждение нашей жизни»).

Как далеко это от всего христианско-аскетического, как веет жизнедеятельной философией солнцепоклонника от этих рассуждений! Читая эти строки, так и видишь пытливые глаза, устремленные в наш грешный мир, а не воздетые к небу. Очевидно, именно такими были зрители спектаклей армянского театра V века. Эти христиане по своему мироощущению попрежнему оставались язычниками, поклонниками богини плодородия Анахит, богини любви Астхик и бога животворящего солнца Михра. Ведь до сегодняшнего

[стр. 98]

Дня современный нам армянин в повседневной речи клянется солнцем!

Вспомним замечательную, о многом говорящую армянскую басню Мхитара Гоша (XII век): цветок-подсолнечник однажды был обвинен в солнцепоклонничестве; цветок воздел руки к солнцу и воскликнул: «Клянусь солнцем, я не солнцепоклонник!» (Мхитар Гош, 129).

От пытливого взора автора «Гирк питоиц» не ускользает превратность человеческих судеб. Видно, он сам на себе испытал их и видел то же самое вокруг себя. Всем людям, говорит он, вместе с довольством приходится много раз и в ошибки впадать и напастям подвергаться: «земледельцам от неурожая и града, военным от поражений, и даже купцы лишаются накопленных богатств своих. Да и другие так или иначе подвергаются лишениям и потерям».

Однако, оставаясь верным себе, автор «Гирк питоиц» из того, что все подвержены несчастьям, делает вывод: «По этому и мысли даже не надо иметь об отчаянии от неудач и утрат, а всегда надо надеяться на лучшие успехи в будущем и утешаться этим».

Читая эти строки, написанные почти полторы тысячи лет тому назад, понимаешь, почему мог существовать театр в древней Армении. Это происходило благодаря жизнелюбию и трудолюбию народа, чувства и мысли которого автор «Гирк питоиц» передал словами: «Кто же не знает, что только лишь трудом можно создать свою

[стр. 99]

жизнь, и всегда обречен адским несчастьям тот, кто лишен его».

Сын своего времени, автор «Гирк питоиц» считает естественным и обязательным разделение общества на классы и сословия, типичные для феодального строя Армении V века. После вышеприведенного места книги, где говорится о многообразии человеческих склонностей, мы читаем: «И если бы это не было так, а у всех были бы одни желания и аппетиты, пожалуй, уже давно бы заставило это искать выхода. Ибо, если бы все были земледельцами, кто же вел бы военную защиту, обеспечивая всем мир и спокойствие?»

Перечислив ряд профессий, существование которых вызвано необходимостью «обслуживать нашу жизнь», автор «Гирк питоиц» приходит к умозаключению. «А поскольку это так, то надлежит и каждого знать и ценить по его надобности (для общества) и особенно ценить плоды его трудов».

В разбираемом отрывке древнего текста подчеркнут интерес к личности отдельного человека, к «быту, со всеми его сторонами». Такое понимание жизни показывает широту взглядов передовых людей древней Армении, показывает, какой смысл вкладывал автор «Гирк питоиц» в слова: «Много пользы приносит роду человеческому видеть где-либо труппы комедиантов».

В свете таких требований к театральному искусству становится понятной хвала «Гирк питоиц» Менандру, которого уже задолго до появления «Гирк питоиц» на армянском языке называли «зер-

[стр. 100]

калом жизни». Аристофану Византийскому приписывается крылатое изречение: «Менандр и жизнь, кто из вас двух подражал один другому?»

Драматургия Менандра вполне отвечала предъявляемым автором «Гирк питоиц» требованиям показывать на сцене многообразие человеческих характеров представителей различных классов. Дошедший до наших дней словарь Поллукса насчитывает для менандровской драмы сорок четыре различных образца масок. (Сравн. рис. 11, 12, 83, 85, 96, 97 с публикуемыми в данной книге двадцатью пятью изображениями армянских театральных масок X века).

Автор «Гирк питоиц» чувствовал, что в восхваляемом им «разделении» труда заложены классовые противоречия, приводящие к социальному протесту эксплоатируемых масс. Поэтому он специально остановился на этом остром вопросе: «А если кто по нескромности (!) своей дерзнет на неподобающее ему место, он сам будет как бы бороться против личности своей и против божественного дара».

В конце разбираемой нами главы «Гирк питоиц» ее автор снова возвращается к данной теме, доказывая, что даже «бессловесные животные знают, что не все несут одну и ту же службу, но что одни занимаются военным делом, другие — земледелием и третьи — иными какими-нибудь делами. Так и величайший из пророков при построении храма велел одним заниматься золотыми и серебряными украшениями, (другим) —драгоценными камнями... Так и блаженный апостол Павел отнесся к тому, сказав:

[стр. 101]

Менамдр в мастерской театральных масок

Рис. 11. Менамдр в мастерской театральных масок.
Барельеф (Рим).

Маски-рупоры менандровской комедии

Рис. 12. Маски-рупоры менандровской комедии.

[стр. 102]

одному дано... слово, мудрости, другому — дар врачевания, а третьему — быть переводчиком с разных языков и т. д.».

Как мы видели, в речах Иованна Мандакуни есть указание на выражение в искусстве социальных противоречий, когда «слуги делались врагами господ» и когда гусаны, «распустив узду языка своего», кололи насмешками власть имущих. Очевидно, эта же причина заставила и автора «Гирк питоиц» остановиться на данной теме и побудила его доказать, что разделение общества на классы «вполне в порядке вещей». Нетрудно понять, почему при этом в «Гирк питоиц» разделение на профессии смешано с разделением на классы.

Как бы подводя итог, «Гирк питоиц» заканчивает разбираемую главу о значении драматургии Менандра восклицанием: «А кому дано столько сил и мудрости, какие познали мы из приятных и сладкозвучных слов прославленного комедиографа Meнандра? Так кого же больше восхвалять и награ ждать похвалами, как не его!».


3. «Гирк питоиц» о трагедиях Эврипида

В примерах, посвященных трагедиям, последовательно проводятся те же воззрения на театральное искусство, что и в приведенных рассуждениях о комедиях. Вопрос о познавательной ценности искусства и его общественной функции снова поставлен уже в самом заглавии примера: «Глубочайшая мудрость может многими способами преодо-

[стр. 103]

леть силу, а невежество порождает нескончаемые бедствия».

Общественно-полезное театральное искусство противопоставляется бесполезному, под которым, очевидно, следует подразумевать произведения мимографов: «Великая хвала писателям, постоянно занимающимся мудростью, избегающим пустословия, избегающим длиннейших разговоров или же бесполезных мирских забав».

В главе о трагедиях, так же как и в главе о комедиях, речь идет о спектаклях. В спектаклях «краткими словами и подобающими выражениями излагаются мысли. Они удивительно точны и полезны Всем своим слушателям (լսողաց)». Для слушателей «особенно удивительна труппа29 трагиков («զողբերգակացն դաս»), ибо они, воспевая ямбическим размером сказания древних героев, их доблестные дела, попутно показывали и свою мудрость. Примешивая к этому сладкую музыку голосов, они приводят подходящие к случаю удачные назидания, чем и утешают скорбящих и опечаленных».

Как соответствуют эти слова взглядам отца армянских кертохов Мовсеса Хоренаци! Он навсегда запечатлел память о «потомках Арама», которые воспевали то же, что и трагики, восхваляемые в «Гирк питоиц». И те и другие «воспевали (ямбическим размером) сказания древних (героев), призывая к подражанию храбрости их». В «Истории Армении» Мовсеса Хоренаци говорится, как армяне воспевали события легендарно-героической истории

[стр. 104]

«во время представлений в плясовых песнях при сопровождении звуков пандирна». И в «Гирк питоиц» подчеркивается, что к выражениям мудрости истории трагики «примешивали (!) сладкую музыку голосов».

Из всех драматургов, писавших трагедии, автор «Гирк питоиц» отдает пальму первенства Эврипиду который, как мы знаем, еще в I в. до н. э. был на сцене армянского театра. Очень характерна мотивировка высокой оценки Эврипида: «Особенных похвал заслуживает трагик Эврипид, ибо своими любвеобильными и внутренне прекрасными героическими (!) трагедиями возрадовал он души мыслящих людей и оставил неизгладимую память в них, а назиданиями своими незабываемыми сохранил в памяти искусство свое».

И действительно, дошедшие до нас пьесы Эврипида полны героики, горячей любви к родине и ненависти к ее врагам.

Верно также замечание «Гирк питоиц» о «назиданиях», врезывающихся в память слушателей Эврипид был самым искусным мастером сентенций какого Греция когда-либо знала, и ему подражал, по собственному признанию, Менандр. В этом отношении Квинтилиан ставил Эврипида в один ряд с мудрецами античного мира.

Прошли века со времени создания трагедий Эврипида, и христианин, автор «Гирк питоиц», пишет с восхищением о гениальном драматурге: «До сих пор (!) еще сказывается удивительно жизнеполезно (!) искусство его, которое подобно следующему назиданию: «глубочайшая мудрость мо-

[стр. 105]

Менандр

Рис. 13. Менандр.
Мраморный бюст (Эрмитаж, Ленинград).

[стр. 106]

жет многими способами преодолеть силу, невежество же приносит бесчисленные бедствия».

Перечислив различные виды бедствий, порождаемых «невежеством», автор «Гирк питоиц» заканчивает главу — пример о трагедиях — афоризмом: «Мудростью война ведется лучше, нежели крупными (воинскими) силами». После этого он делает общий вывод: «Поэтому и удобно и достойно воздать высочайшую хвалу великому Эврипиду, который, следуя чудесной мудрости, воспел хвалу и славу храбрецам».

Выбор автором «Гирк питоиц» Эврипида и Менандра обнаруживает глубокое знание им классического наследия античного театра.

Реализм сближал трагедии Эврипида с менандровскими комедиями. Это отмечали уже древние. Сатир в биографии Эврипида устанавливает его влияние на «новую» комедию: «В комедиях мы видим борьбу мужа с женой, отца с сыном, раба с хозяином, насилие девушек, связанные с ходом пьесы, подбрасывание детей, узнание через кольца и ожерелья»30. Вспомним то место речи Иованна Мандакуни, где он говорит о репертуаре армянского театра (сравн. с текстом на стр. 63). Такое сопоставление прольет свет на разбираемые нами древнеармянские тексты.

Словно опасаясь обвинения в некритическом отношении к Эврипиду, автор «Гирк питоиц» в числе примеров того, как надо строить «опровержения», приводит две эврипидовские трагедии.

Весьма интересно, что в упражнении «Опровержение Медеи» он ведет речь не о трагедии Эври-

[стр. 107]

пида «Медея», как это думают некоторые исследователи, основываясь лишь на заголовке примера. Конечно, тонкий знаток античной драматургии, каким себя обнаружил автор «Гирк питоиц», не мог не знать эту знаменитую и популярнейшую трагедию. Но тем не менее не ее он избрал мишенью «опровержений», а одну из самых ранних трагедий Эврипида «Дочери Пелия», которую тот создал, когда ему было двадцать пять лет от роду.

Позволю себе напомнить сюжет трагедии «Дочери Пелия», без чего непонятны рассуждения «Гирк питоиц». Волшебница Медея, бежав из родной Колхиды в Фессалию, склонила дочерей местного царя Пелия воспользоваться ее чарами для возвращения молодости их; отцу. Чтобы убедить их в силе своих чар, она омолодила барана тем, что бросила его в котел с кипящей водой. Те поверили, сварили отца и, увидев, что он погиб и что Медея их обманула, бежали.

Автор «Гирк питоиц» отвергает трагедию «Дочери Пелия» и с художественной точки зрения, как неправдоподобную, и с морально-этической — как безнравственную.

Прежде чем приступить к разбору трагедии, «Гирк питоиц» кратко излагает ее сюжет, порицая при этом Эврипида, который «чем больше рассказывает о Медее, тем предельней напрягается во лжи. Ибо он говорит, что она плывет из Скифской области вслед за неким Язоном и прибывает в Тэталию (Фессалию). Там предается колдовскому искусству и замышляет предательством погубить царя той области. И, убедив его дочерей в том, что отец их

[стр. 108]

дряхл и что у него нет сына, который бы мог унаследовать отцу, (Медея) заявила, что она может вернуть ему юные лета и показать им его обновившимся. И, говоря об этом, она рассказала им обо всех обстоятельствах дела и показала пример: взяв одного изрубленного барана, положила в котел и зажгла под ним огонь» и т. д.

После передачи сюжета начинается анализ, интересный для нас как показатель требований, предъявлявшихся в те времена к армянскому театру. «Так вот, прежде всего даже начало этой истории показывает полнейшую неосведомленность» драматурга. Его рассказы о Медее звучат неубедительно, и их «мы без анализа, на веру не можем взять». Этот пример обобщается, и «Гирк питоиц» предупреждает «некоторых других писателей», что «и от них, таким же образом вникая в сущность, мы потребуем точного удостоверения и времени» и других обстоятельств действия.

Начав анализ, автор «Гирк питоиц» говорит: «Не показано с достоверностью, что готовилась она (Медея) по приезде к совершению злодеяния и долгими днями заговора строила козни». Автор «Гирк питоиц» считает неправдоподобным и психологическое обоснование поведения Медеи, «ибо она, если не могла мечом и другими военными действиями проявить свою смелость (то есть была труслива) и утолить свою месть, то как же она дерзала браться за колдовские дела или же замышлять дела, связанные с большим риском и страхом, рискуя (подвергнуться) величайшим мучениям и смерти, на

[стр. 109]

что была бы обречена царем в случае неудачи заговора».

Для христианина, автора «Гирк питоиц», наиболее страшной опасностью, которой осмелилась подвергнуть себя трусливая Медея, кажется «особенно (ее) колдовство, сулившее много зла и бедствий, но и вызывающее возмущение и влекущее за собою смерть в страшных мучениях, более страшных, нежели (те, которые) ждут приговоренных и тех, кто живет всегда во зле и злом. Она же, зная обо всем этом, все же дерзала замышлять такое злодеяние? Думаю, что ни в коем случае».

Впрочем, и самое «колдовство» кажется малоубедительным: «Сверх того, глупейшая глупость и история с ягненком, бесподобная в своем роде, ни на йоту не смахивающая на правду. Ибо если бы кто-нибудь таким образом совершал свое колдовство, вряд ли бы имел успех. И нет ничего, что было бы похоже на правду. Например, этот высокочтимый царь. Кем он был, чтобы заставить даже чужестранцев замыслить (против него) такое зло и (заставить дочерей) смотреть на растерзанное тело своего отца, не говоря уж с том, что по естественному обычаю милосердного отношения к родителям (невозможно, чтобы) они (дочери) взирали на злонамеренное разрубание тела отца на части, как на нечто приятное, (невозможно предположить, что֊ бы отец был своими же дочерьми) безжалостно предан в чужие руки».

Исходя из приведенных соображений, автор «Гирк питоиц» отказывается признать правдоподобным поведение не только Медеи, но и остальных

[стр. 110]

Действующих лиц, в особенности дочерей. Он считает, что сцены с участием дочерей «полны лжи и величайшего заблуждения... как бы они (дочери) ни были легкомысленны и изменчивы в своих иллюзиях».

Наконец, не менее нелеп, чем окружающие, и сам заживо сваренный царь, казалось, «бодрый и здравомыслящий старик» со своей «древней мудростью». Он никогда не стал бы даже слушать подобную чепуху, а не то что добровольно согласиться быть сваренным в котле.

Обстоятельный разбор трагедии «Дочери Пелия» завершается общим выводом: «Так вот, бесполезнейшее с самого начала и до конца сказание Эврипида оказалось мифом (!) (Եւրիպիդայս ասացեալն եղև առասպելաբանութիւն), само собой разумеется, в высшей степени вредным и гибельным для воспитания, почему и поспешим мы устраниться от недостойной лжи и вовсе отказаться31 от вымышленных историй (բոլորովին ի բանաստեղծ՛ական հրաժարել պատմութեանց)».

Комментарием к этим словам могут послужить первые строки цитируемого примера «Опровержение Медеи», которые я не указал вначале, чтобы не приводить дважды. Там помещена как бы общая формула: «Если бы была возможность ложью выиграть победу или же лестью вечно процветать, трагик Эврипид превзошел бы всех. И процветал бы он рассказыванием вымышленных историй (առասպելապատում) больше, нежели многие из писателей (кертохов)».

[стр. 111]

Следовательно, сохраняя общую высокую оценку творчества Эврипида и не вступая в противоречие с ранее написанным панегириком великому писателю, автор «Гирк питоиц» указывает, что иногда драматург шел по легкому пути создания малоправдоподобных вымыслов и небылиц, вместо того чтобы вкладывать в свои пьесы «много писательского труда». Сопоставляя эти замечания с аргументами панегирика Эврипиду, легко понять, что «Гирк питоиц» последовательно требует правдивого искусства, жизненно верного изображения человеческих страстей, а не мифотворчества. Один из современников Эврипида так определил творческую программу драматурга: «Человеческим будет наш голос пускай». За это хвалит «Гирк питоиц» Эврипида, и как только этого не видит в его произведениях, отвергает их.

Автор «Гирк питоиц» категорическим тоном, не допускающим каких-либо кривотолков, заявляет, что коль скоро «сказания Эврипида оказались мифом» (араспелабанутюн — առասպելաբանութիւն — миф, вымысел, побасенка, небылица, сказка), то он должен «отстраниться от недостойной лжи». Больше того, он рекомендует раз и навсегда «вообще отказаться от вымышленных историй».

Эта точка зрения полностью совпадает со взглядами Мовсеса Хоренаци, развиваемыми им в «Истории Армении». Причем совпадает не только концепция, но и форма изложения, употребление терминов и выражений. Мовсес Хоренаци заботится о правдивости всего сказанного в тех источниках, к которым он обращается, и полностью от-

[стр. 112]

вергает вымышленные истории, которые для него, так же как и для автора «Гирк питоиц», только «араспел» — «առասպել» — миф, вымысел, побасенка, а не плод серьезных писательских трудов, плод «бессонных ночей».

Мовсес Хоренаци пишет: «Если кому вздумается обратить в сказку правдивый рассказ, тот может потешаться этим, сколько ему угодно». Но сам отец кертохов не склонен заниматься этим. Он говорит о себе: «Мы, по возможности, выбрали достоверное из многих сочинений». И автор «Гирк питоиц» занят подобным отбором из произведений классической драматургии: он восхваляет «правдивые рассказы» комедий Менандра и трагедий Эврипида и «опровергает» те «сказания Эврипида», которые «оказываются мифом».

И в «Гирк питоиц» и в «Истории Армении» Мовсеса Хоренаци нет огульного отрицания языческих светских авторов. Но рекомендуется критическое отношение к ним, потому что, по мнению Мовсеса Хоренаци, «в их словах встречается иногда истинное, иногда ложное». Говоря о рапсодах] языческой Армении, випасанах, Мовсес Хоренаци отмечает, что «каждый из них произвольно изменял имена, сказания и эпохи» и этим лишал свои произведения познавательной ценности32.

Сопоставим все это с вышеприведенными рассуждениями «Гирк питоиц», в которых категорически отвергалось право писателей произвольно обращаться с временем и местом действия, так как «мы без анализа, на веру не можем взять» все то, что они пишут в своих пьесах.

[стр. 113]

Эврипид

Рис. 14. Эврипид.
Мраморный бюст (Берлин).

[стр. 114]

Особенно резкие возражения, как мы видели, вызывают у автора «Гирк питоиц» колдовские сцены Медеи, то есть включение в спектакль фантастических и сказочных элементов. И в «Истории Армении» Мовсеса Хоренаци резко осуждаются те произведения фольклора, в которых наиболее ярко представлены элементы сказочности и фантастики. Мовсес Хоренаци обрушивается на Са'ака Багратуни: «И что за страсть у тебя к нелепой и чудовищной басне о Бюраспе Аждахаке? И зачем это ты заставляешь нас повторять нескладные, бессвязные, (скажу более) бессмысленные (!) сказания парсов о недобром первом благодеянии Бюраспа, о служении ему дэвов (злых духов), о том, что они, не будучи в силах совратить совращенного и лукавого, (добиваются) у Бюраспа позволения целовать у него плечи, на которых вырастают драконы... Какая тебе охота до этих лживых сказаний? Какая надобность в бессмысленных нескладных сказках?.. Пойми наше отвращение к подобным рассказам» 33.

Точно так же подходит к разбору эврипидовской трагедии о Геракле и Авге и «Гирк питоиц». Там в первых же строках «Опровержения Геракла» мы читаем: «Пожалуй, кто-нибудь и действительно обвинит все (!) истории — рассказы писателей (в оригинале — «кертохов») в причинении вреда на том основании, что их произведения своими мифическими звучаниями (առասպելական հնչմամբք) оставляют наивных (зрителей) сильно обманутыми и толкают на путь беззаконий». С таким огульным осуждением всех произведений

[стр. 115]

кертохов автор «Гирк питоиц» несогласен, ибо это привело бы к точке зрения Иованна Мандакуни, вообще отрицавшего театр. Как и раньше, в главе «Опровержение Медеи», он с первых строк «Опровержения Геракла» спешит оградить Эврипида от общего обвинения в причинении вреда всеми своими трагедиями.

Он полагает, что только «наивные» могут быть обмануты «мифическими звучаниями». Слово «звучания» указывает на то, что речь идет о спектаклях, в которых драматурги «выражают мудрость свою, примешивая к этому сладкие голоса и музыку». Следовательно, не надо быть «наивным», надо уметь распознавать, когда трагедии превращаются в «мифические звучания», а когда они «выражают мудрость» вместе с «примешанными» к ней «сладкими голосами и музыкой».

Этому искусству распознавания и учит автор «Гирк питоиц», стремящийся вооружить своих современников критическим подходом к классическому наследству языческой культуры. «Тем паче, когда обвиняют Геракла в совершении в великий праздник беззакония и обмана ночью, (к тому же) перед множеством (людей); тут же сказано лжи свыше всякой меры! Ибо это не только сбивает с прямого широкого пути, но и обильным и во многом колдовским злом является причиной вечной погибели слушателей (!) подобных рассказов».

В приведенной цитате и в дальнейшем контексте главы имя Геракла неизменно упоминается с уважением. Собственно говоря, разбираемый пример риторического упражнения, по существу, яв-

[стр. 116]

ляется не «Опровержением Геракла», а «Опровержением клеветы на Геракла». Совершенно очевидно, что автор «Гирк питоиц» придерживался тех же взглядов, что и Мовсес Хоренаци, который вместе с другими армянскими писателями V века является последователем философа Евгемера (жил в Македонии в IV веке до н. э.), утверждавшего, что боги первоначально были людьми, но только выдающимися. По Евгемеру, после смерти выдающиеся люди удостаивались божественной почести и могилы их превращались в объекты поклонения, культа.

Так, например, Мовсес Хоренаци, приведя миф о рождении языческого бога древних армян Вахагна, сына солнца, полагает, что он был сыном царя Тиграна I и уже после смерти ему «была воздвигнута статуя в рост его, которую чествовали жертвами». Интересно отметить, что Мовсес Хоренаци проводит параллель между Вахагном и Гераклом, делая вывод: «Все воспеваемое (о Вахагне) имело большое сходство с подвигами Геракла»33.

«Итак, — читаем мы в «Гирк питоиц», — в Аркадии происходили празднества (в честь богини) Афины, и вот ее жрицу, некую Авгу, дочь Алиоса, плясавшую в ночном культовом бдении, мол, изнасиловал Геракл и ушел, оставив ей в память о бесчестии кольцо. Авга, забеременев, родила Телефоса, названного этим именем в память о пережитом ею. (Ее) отец, узнав о позоре (дочери), сильно разгневался и приказал бросить (ребенка) Телефоса в пустыню. Там олени вскормили его своим молоком. (Мать Телефоса) Авгу (ее отец) хотел утопить в

[стр. 117]

море. Проезжавший в то время (через пустыню) Геракл якобы по кольцу (на ребенке) узнает, что это плод совершенного им (насилия), и поэтому забирает рожденного от него младенца, спасая его от смерти. Говорят также, что, по колдовским чарам Аполлона, (царь Аркадии) Теофраст берет Авгу себе в жены и усыновляет Телефоса».

Изложив содержание трагедии «Авга», автор «Гирк питоиц» приступает к ее разбору, руководствуясь теми же принципами, какие были им положены в основу анализа трагедии «Дочери Пелия»: «Итак, как было сказано, случилось это в известном городе Аркадии. Но каким образом такие, широко ставшие известными дела ускользнули от внимания других правдивых (!) историков? Ведь они сообщили, проверив достоверность, обо всех делах и событиях жизни (своих современников): и о битвах на суше, и о морских сражениях, и о победах и поражениях в них. Разве не могли и об этом, как о знаменательном показателе времени, изложить? Не признак ли это ошибочности и неверности (сведений, сообщаемых Эврипидом)?»

Это критическое замечание на первый взгляд кажется странным. Почему другие «истинные историки» должны были бы в своих: трудах наряду с рассказами «о битвах на суше и о морских сражениях» сообщать о том, о чем повествует художественное произведение Эврипида, посвященное одному из героев греческой мифологии?

Этот недоуменный вопрос отпадет, если мы взглянем на трагедию глазами автора «Гирк питоиц» или глазами Мовсеса Хоренаци. Геракл —

[стр. 118]

по его мнению — герой не мифологии, а истории. Великий герой дорян посмертно обожествлен, а трагедии, в которых он выступает действующим лицом, — это исторические пьесы. Автор «Гирк питоиц» предъявляет к Эврипиду, в сущности, такие же требования, какие обычно предъявляются к драматургам, пишущим исторические драмы и трагедии.

«Ну, оставим это, — читаем мы в «Гирк питоиц». — Второе (обстоятельство) делает (содержание трагедии) еще более невероятным и вымышленным. Каким образом тот, кто по праву сиял добродетелью и славился благородством и целомудрием, мог замыслить столь незаконное деяние и притом во время всенародного празднества в честь Афины, при скоплении множества народа, при совершении культового песнопения? Разве не подобало ему тут быть достойным святилища, а не то что, напротив, совершать нечистое? Во-первых, (стыдясь) множества собравшихся благородных (граждан), и, во-вторых, страшась разгневать богов».

До нас дошли две трагедии Эврипида, в которых непосредственно действует Геракл и проявляет свою верность друзьям и умело приходит к ним на помощь. Он вступает в борьбу с демоном смерти и спасает Алкестиду. В трагедии «Геракл», как видно из заглавия, он — главный герой. Он спасает свою семью от преследования фиванского тирана и умерщвляет его. Но богиня Гера насылает на Геракла демона безумия, и, не сознавая своих поступков, Геракл сам убивает только что

[стр. 119]

Эврипид

Рис. 15. Эврипид.
Мраморный бюст (Неаполь).

[стр. 120]

спасенных им детей и жену. Придя в себя, Геракл глубоко переживает невольное преступление и стремится покончить опостылевшую жизнь самоубийством. Но мудрый царь Тезей не допускает этого, утверждая, что нет ни человека, ни бога без греха. И, наконец, в трагедии «Гераклиды» дети мифического героя выступают достойными своего благородного отца. Его дочь Макария приносит себя в жертву, спасая родных.

Таким образом, во всех этих трагедиях Эврипида образ Геракла «по праву сиял добродетелью и славился благородством и целомудрием». Данная фраза говорит, что автор «Гирк питоиц» знал эти трагедии. Но не их он избирает для «опровержения», а то произведение, в котором, по его мнению, нарушено правдоподобие и которое своей «аморальностью» может принести общественный вред. Следовательно, здесь выражена та же концепция, какая сказалась в выборе автором «Гирк питоиц» объекта «опровержения» из цикла трагедий Эврипида об аргонавтах. Ведь в трагедии «Медея» только говорится о ее героине, что она волшебница. Если не считать традиционого приема окончания спектакля — «deus ex machina», решительно все поступки и мысли Медеи человечны и глубоко реалистичны. В трагедии же «Дочери Пелия» нет соблюдения этого принципа правдоподобия, и автор «Гирк питоиц» обрушивается на нее своей критикой.

Те же соображения заставляют его критиковать и трагедию «Авга». По его мнению, «невероятно также, чтобы дева, с детских лет посвященная

[стр. 121]

Афине и свято оберегавшая свою девственность, могла подчиниться (насилию), тем более, что она могла быстро подать весть многочисленным плясо-певцам и легко была бы освобождена ими от насильника. А если бы даже и было на то согласие жрицы, совершенно невозможно было им совершить удовольствие недостойного совокупления. Ибо, как солнцем в полдень, была ярко освещена вся местность факелами и фонарями, не оставлявшими никакой тени. И особенно, поскольку именно она (Авга) была исполнительницей празднества, возглавляя пляску, никто не дерзнул бы даже заговорить (с ней) о чем-либо грязном, поскольку все взоры были устремлены на нее, не говоря уже о том, чтобы склонить ее на позор».

Оценив внешнюю сторону положения вещей и признав, что самая ситуация действия делает неправдоподобной и надуманной основную завязку трагедии, автор «Гирк питоиц» переходит к анализу психологии действующих лиц. Он считает, что оставление Гераклом кольца — это «совершенно невероятно. Уже не говорим, что мудрейшему (Гераклу) совершенно (такой поступок не к лицу. Но даже) будь он безумный (невероятно), чтобы он сам себя выдал врагам».

В словах «будь он безумный» очевидный намек на безумие Геракла в другой, вышеупомянутой трагедии, так как там Геракл даже в состоянии безумия не делает ничего такого, что помогло бы его врагам.

Неправдоподобным кажется автору «Гирк питоиц» и то, «что отец так разгневался. Это всем яс-

[стр. 122]

но и никого не удивит, ибо вещь полна несоответствий и нелепостей. (Ведь) горяча любовь родителей, (велика их) жалость к своим детям, стремление всеми силами и всяческими средствами облегчить для них тяготы жизни, готовность спасти их (даже) ценою своей жизни. Если это так, мыслимо ли, чтобы (отец) своими руками бросил своих детей, одного — зверям на съедение, другого — на смерть в морской пучине? Между тем как даже дикие звери вскармливали и по-человечески заботились о беспомощном ребенке, иначе он очень скоро погиб бы там или от лютых морозов, или от палящего зноя, или же от хищных зверей и ядовитых насекомых».

В своем критическом разборе автор «Гирк питоиц» следует за сюжетными перипетиями трагедии. Поэтому после сказанного о судьбе Авги и ее ребенка он возвращается к Гераклу, так как тот снова появляется в Аркадии и, найдя в пустыне ребенка, по кольцу узнает в нем своего сына. «Кому же не покажется нелепым путешествие Геракла, словно некоего безумца, по совершенно пустынной дикой местности, ибо (он) не был осведомлен и не знал, что туда брошен (его сын) Телефос, и это не было местом его обычных поездок».

Заключительное действие трагедии, в котором, по внушению бога Аполлона, царь Теофраст берет себе в жены спасенную Авгу да вдобавок усыновляет ее сына, автор «Гирк питоиц» называет «верхом вымысла» — «գլուխ առասպելաբանութեան», ибо принято высшими силами и ими узаконено для людей, чтобы погрязших в разврате и прочих всех

[стр. 123]

беззаконников и злодеев в страшных муках изымать из среды (то есть умерщвлять), но вовсе не велением богов поселять в городе и удостаивать двойного счастья! Крайне плохо все рассказанное в отношении Теофраста, (во-первых) царя и (во-вторых) счастьем блиставшего. Женить (его) на гнусно опозоренной, а плод ее позора сделать наследником царства — это ни внутренне, ни внешне не только ни в малейшей степени (не соответствовало бы) его благочестию и постоянному уважению к нему, но, и вогнало бы его в краску от стыда».

Общий итог подводится последней фразой «опровержения»: «История, от начала до самого конца в такой мере насыщенная вымыслом и колдовским обманом и не заключающая в себе ни на мизинец правды, кого только не заставит отвернуться с недовольством и вовсе отказаться от нее. и выкинуть из памяти».

По иронии судьбы, только благодаря автору «Гирк питоиц» и сохранилась память об этой трагедии Эврипида, так как само произведение до нас не дошло. В «Истории греческой литературы», изданной в 1946 году Институтом мировой литературы Академии наук СССР, мы читаем: «Сюжет трагедии Эврипида «Авга» известен по пересказу Моисея Хоренского», и далее излагается то, что мы уже знаем30.

В комментариях к венецианскому изданию «Гирк питоиц», выпущенному в свет в 1796 году, кстати сказать, с указанием имени Мовсеса Хоренаци в качестве ее автора, ученый-мхитарист Зогра-

[стр. 124]

бян пишет34: «Миф о Геракле и Авге, подробно излагаемый (в «Гирк питоиц»),ныне не имеется в напечатанных сочинениях кого-либо (!) из греческих и латинских авторов (!); вероятно, он погиб вместе с многочисленными сочинениями древних писателей. Только некоторые следы остались у Страбона и у Павзания». В подтверждение комментатор приводит следующую цитату из «Географии» Страбона: «Рассказывают, что Теофраст был царем киликийцев и миссийцев. И вот, по Эврипиду, некий Алиос, отец Авги, обвинив свою дочь в позорной связи с Гераклом, велел ее вместе с ее сыном Телефосом забить в сундук и бросить в море. Но, по велению Афины, волны прибили сундук в устье реки Каики, и там они были спасены. И, говорят, Теофраст взял Авгу в жены, а сына ее усыновил».

Павзаний подтверждает существование такого мифа, рассказывая, что в Аркадии стоял храм, а около него находился холм, «где устраивались празднества в честь Афины Аллийской. На север от храма протекал родник, у которого, говорят, была опозорена Авга Гераклом».

Тем, кто называет «Гирк питоиц» переводным, а не оригинальным произведением, следовало бы дать ответ на естественно возникающий вопрос: откуда переведена глава об эврипидовской трагедии «Авга», если содержание этой трагедии вообще известно только по пересказу Мовсеса Хоренаци?

Впрочем, этот вопрос не имеет существенного значения для истории армянского театра. Вне зависимости от того, переводное или оригинальное про-

[стр. 125]

Геракл похищает Авгу

Рис. 16. Геракл похищает Авгу.
Представление пародийного мима на сцене передвижного театра мимов-флиаков. Рисунок дает представление о простом устройстве сцены и несложной декорировке ее. Одной статуи Афины на пьедестале было достаточно для обозначения места действия перед храмом. Такие подмостки легко могли устанавливаться на любой площади. Очевидно, и армянский театр, так же как это было в Греции, Сирии, Риме, а затем Византии, наряду с каменными театральными зданиями широко пользовался и площадными подмостками.

Вазовая живопись (Лентини).

[стр. 126]

изведение «Гирк питоиц», принадлежит ли оно перу Мовсеса Хоренаци или одному из его товарищей, ездивших с ним учиться в Александрию, — все равно появление этой книги в V веке в Армении неоспоримый факт. И она не могла бы появиться, если бы в ней не было потребности.

Знатоки древнеармянской культуры справедливо указывают, что, даже берясь за переводы на армянский язык греческих и иных западных писателей, армяне того времени исходили из требований, предъявляемых армянской действительностью.

Коль скоро книги писались для удовлетворения своих нужд, то даже в переводах делались соответствующие изменения. Например, в армянском переводе Аристотеля отсутствуют некоторые места подлинника и одновременно сделаны кое-какие добавления к тексту. Тем более много было добавлений и изменений в книгах, создаваемых армянскими авторами по типу известных им греческих или других сочинений. Они были полностью направлены на удовлетворение запросов армянского общества. Очевидно, книга «Гирк питоиц» принадлежала к этому роду трудов.

Я старался показать, что «Гирк питоиц» и «История Армении» Мовсеса Хоренаци выражают одинаковую точку зрения на армянский театр. Взгляды на театральное искусство, высказанные в этих книгах, в общем не противоречат христианской идеологии, тем не менее резко отличаются от воззрений на театр Иованна Мандакуни. В названных книгах современный театр не отвергался огульно. Они

[стр. 127]

поддерживали традиций высокоидейного, правдивого искусства классической античности и в то же время резко критиковали произведения, вредные по понятиям того времени.

Вместе с тем сопоставление «Гирк питоиц» с речами Иованна Мандакуни позволяет понять то, что без такого сопоставления оставалось до сих пор неясным: как армянин мог быть автором книги, трактующей о постановках пьес Менандра и Эврипида и вообще об их драматургии, если его читатели не видели такие постановки и не знали таких драматургов? Как армянин мог быть автором трактата, рекомендующего своим читателям одни трагедии и предостерегающего от других, если за этим не должно было последовать практическое осуществление этих советов?

Опираясь на свидетельство Иованна Мандакуни, я пытался доказать, что репертуар древнеармянского театра содержал произведения, по тематике совпадающие с традиционными темами пьес Эврипида и Менандра35. В свете этого факта по-другому выглядят страницы «Гирк питоиц», и они сами проливают свет на темные вопросы истории. Они свидетельствуют о том, что армянский театр в V веке ставил комедии Менандра и трагедии Эврипида.

Со всем этим, наконец, следует сопоставить высказывания о театре ближайших учеников М. Хоренаци, и в первую очередь — выдающегося армянского философа Давида Керакана (Грамматика) и Давида Ан'ахта (Непобедимого). Ими мы можем закончить обзор известных нам данных о периоде расцвета древнеармянского театра в V—VI веках.

[стр. 128]

4. Классификация театрального искусства в VI—VII веках

Как мы видели, уже на страницах «Гирк питоиц» выдвигалось требование реалистического театрального искусства. Автор «Гирк питоиц» подразделял произведения драматургии на общественно полезные и вредные. Давид Ан'ахт пошел еще дальше и указал на третью категорию: искусства праздные, пустые, по-армянски «ындунайн» — «ընդունայն», приводя в качестве примера искусство канатоходца, акробата, фокусника. По его мнению, их искусство не содержит вреда, но и не приносит пользы. Тем не менее считалось, что св. Карапет, этот длинноволосый наследник бога Гисанэ, является покровителем канатоходцев.

В 1946 году была опубликована работа профессора Аршака Адамяна36: главы из «Истории эстетических воззрений в древней Армении». Отсылая интересующихся к названному труду, процитирую из него только выводы.

Аршак Адамян в названной мною работе сопоставил высказывание Давида Ан'ахта с мыслями армянского ученого VI—VII веков Давида Керакана (теп есть Грамматика), ясно показывающего, что древнеармянские философы, деля искусство на три категории — доброе, злое и среднее, имели в виду его общественную полезность. Развивая мысль о том, что назначение искусства — служить обществу, Давид Керакан пришел к важным и весьма характерным выводам: общественное служение является условием совершенства и долговечности искусства. И наоборот: общественно вредное и

[стр. 129]

Ларахахац

Рис. 17. Ларахахац.
В дословном переводе означает: «играющий на канате». На голове шута, пародирующего движения канатоходца, высокий колпак гусана-мимоса.

Зарисовка армянского художника XIX века В. Ходжабекяна
(Гос. картинная галлерея, Ереван).

общественно безразличное искусство не обладает совершенством и неспособно на долгую жизнь.

«Таким образом, — заключает Аршак Адамян, — три стороны в искусстве составляют единство: общественное служение — совершенство — устойчивое существование. Это — откровение теоретической мысли... Как ни звучит это парадоксально, но не там (на Западе), в странах эллинской культуры, а в стране с менее развитой философской и художественной культурой, в древней Армении, где сама художественная культура далеко еще не находилась в центре философских интересов,

[стр. 130]

именно здесь теоретическая мысль в отношений искусства дошла до высокой истины... признав, что мерилом совершенства и условием длительности («вечности») искусства является его служение интересам общества»36.

Этот вывод из исследования эстетических воззрений древней Армении заслуживает серьезного внимания. Мне кажется только, что надо ввести существенную поправку, опираясь на замечание Давида Керакана, приводимое самим А. Адамяном.

Давид Керакан говорил, что искусству грамматики (под которой тогда понимался, как известно, широкий цикл наук, в частности эстетика) нет дела до искусства не только вредного, но и бесполезного. Это обстоятельство служит причиной того ложного впечатления, будто в древней Армении искусство было менее развито, чем «на Западе», и якобы «сама художественная культура далеко еще не находилась в центре философских интересов». Если бы это «а самом деле было так, то на какой почве сложились те оригинальные и глубоко прогрессивные эстетические воззрения, которые проанализированы в работе А. Адамяна?

По-моему, не следует определять значение искусства древней Армении, исходя только из тех скупых упоминаний, которые оставили нам ученые монахи в своих трактатах. Скупость этих упоминаний объясняется именно тем, что преобладающее место тогда занимало как раз то искусство, которое они квалифицировали как общественно бесполезное или просто вредное. Если у автора «Гирк питоиц» мы еще находим «опровержение искажений»

[стр. 131]

Ларахахац

Рис. 18. Ларахахац.
Канатоходцы и сопровождающие их шуры, превратившись в участников
народных игр, сохранились в Армении до наших дней.

Зарисовка советского художника Г. Брутяна.

[стр. 132]

в драматургии Эврипида, то его наследники устами Керакана провозгласили полный отказ не только от подобных детальных разборов «вредных» произведений драматургии, но даже от упоминания их.

Давид Керакан ограничился лишь пояснением, что злое искусство — это колдовство и чародейство. Вспомним, что все театральное искусство было объявлено Иованном Мандакуни дьявольским наваждением, а актеры — колдунами-чародеями. Вспомним оценку колдовства Медеи, Аполлона и других в «Гирк питоиц». И, наконец, еще раз повторим, что почти все ученые древней Армении были монахами, «обращенными к миру спиной».

С еще меньшим основанием мы вправе ожидать упоминаний в трудах отцов армянской церкви о среднем, «пустом» искусстве. Но это не значит, что они его не видели и не учитывали его популярности среди широких масс зрителей. Распространенный тогда театр армянских мимов — гусанов и вардзак — был «голосом мирского простонародья».

Еще Аристотель отличал высокий «смех для свободнорожденных граждан» от балаганного «мимического; хохота для рабов». От автора «Гирк питоиц» мы слышали хвалу назидательным комедиям Менандра, которые явно противопоставлялись театру гусанов-мимосов с их «мимическим хохотом», на этот раз не для рабов, а для «мирского простонародья».

Так и Давид Керакан в своем «Толковании грамматики» пишет: «Трагедия («вохбергутюн») — голос не мирского простонародья (!),

[стр. 133]

а создание возвышенных творцов-писателей, описание дел храбрецов, рассказ о могуществе страшном и о прекрасных деяниях во всем их совершенстве». В другом своем толковании он говорит: «Комедия («катакэргутюн») — произведение сочинителей вполне пригодное (!). Она бывает двоякого рода: порицательная — в отношении ведущих дурной образ жизни, и одобрительная — в отношении тех, кто живет хорошо, в добре. В ней множество назиданий различных — пример и назидание достойного поведения. В отношении дурно живущих, неисправно ленивых, корыстолюбивых и жадных она обрушивается посрамляющими и ироническими речами и остротами, как обычно относится про стой народ к ним (!). Добронравных же поощряет по заслугам»37.

В оценках, даваемых Давидом Кераканом трагедии и комедии, все время присутствует учет общественной полезности искусства. Хотя Давид не может одобрить все то, что является «голосом мирского простонародья», но вместе с тем он отмечает, «как обычно относится простой народ» к общественным порокам. Другими словами, учитывается восприятие искусства «простым народом».

Это приходилось делать потому, что, несмотря на многократные рекомендации «назидательных», «полезных» комедий и трагедий, практически существовавший тогда репертуар был иным, в частности, значительно менее аскетичным, нежели этого хотелось отцам церкви, даже «светски» настроенным. Самый факт повторных рекомендаций достаточно красноречив. Таким образом, мы все время должны

[стр. 134]

учитывать односторонность литературных памятников. Не случайно наиболее полную картину фактического состояния средневекового армянского театра в период его расцвета дал многократно упоминающийся в этой книге Иованн Мандакуни. В пылу полемики он зашел дальше, чем кто-либо из представителей армянского духовенства, невольно сказав больше, чем было «пристойно» говорить отцам церкви о «богомерзких делах дьявола». Несомненно, «пустые» и «вредные» спектакли занимали весьма солидное место в репертуаре древнеармянского театра.

Содержание   Обложка, титульная страница, и т.д.   Содержание (как в книге)
Введение   Глава I   Глава II   Глава III   Глава IV   Глава V   Глава VI   Вместо эпилога

Итоги и выводы   Примечания и источники   Указатель иллюстраций
Указатель имен и названий   Предметный указатель

 

Дополнительная информация:

Источник: Георг Гоян. «2000 ЛЕТ АРМЯНСКОГО ТЕАТРА. Том второй: Театр средневековой Армении», Государственное издательство «Искусство», Москва 1952

Предоставлено: Эдуард Мирзоян
Отсканировано: Ваан Петросян
Распознавание: Ирина Минасян
Корректирование, верстка: Анна Вртанесян, Карен Вртанесян

См. также:

Георг Гоян. «2000 ЛЕТ АРМЯНСКОГО ТЕАТРА»
Том первый: Театр древней Армении

Аракел Даврижеци, Книга историй
Иоаннес Драсханакертци, История Армении
Закарий Канакерци, Хроника
Симеон Лехаци, Путевые заметки

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice