ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Because of multiple languages used in the following text we had to encode this page in Unicode (UTF-8) to be able to display all the languages on one page. You need Unicode-supporting browser and operating system (OS) to be able to see all the characters. Most of the modern browsers (IE 6, Mozilla 1.2, NN 6.2, Opera 6 & 7) and OS's (including Windows 2000/XP, RedHat Linux 8, MacOS 10.2) support Unicode.

Левон Мириджанян

ИСТОКИ АРМЯНСКОЙ ПОЭЗИИ


Содержание   Титульные страницы   Предисловие   Вступление
Глава первая   Глава вторая   Глава третья   Глава четвертая
Глава пятая   Глава шестая   Глава седьмая
Послесловие   Именной указатель   Содержание (как в книге)


[стр. 83]

ГЛАВА ВТОРАЯ

АРМЯНСКАЯ АНТИЧНАЯ ЛИРИКА

Те поэтические отрывки, которые Мовсес Хоренаци внес в свою «Историю» и тем самым спас их от утери, традиционно и условно носят название Гохтанских песен. Это не значит, что эти песни создавались в области Гохтн или пелись только там. Область Гохтн славилась своими мастерами-гусанами: поэтами, музыкантами и актерами, благодаря чему она стала прекрасной школой народного искусства. Гохтанские песни— древние образцы армянской поэзии и песенного искусства— это отрывки из различных произведений, целостных сочинений, которые связываются друг с другом смысловыми мостиками и дают возможность приблизительно представить содержание и форму целого.

Не случайно, Гохтанские песни приведены в «Истории Армении» Мовсеса Хоренаци. Это свидетельствует о том, что, наряду с художественными достоинствами, они имеют также научно-историческое значение. Хоренаци отлично сознавал непреходящую ценность этих песен в деле ознакомления с историей армянского народа языческого периода. Не имея возможности сохранить эти и многочисленные другие песни в целостности, как истинный историограф и тонкий политик, Хоренаци, спасая отрывки, в то же время сделал все необходимое для пояснения, дополнения недостающей части песен собственными комментариями историка и поэта. Благодаря политической дальновидности Хоренаци, мы сегодня имеем возможность познакомиться

[стр. 84]

с конкретным историческим временем и условиями, непосредственным выражением которых является тот или иной отрывок. Таким образом, Гохтанские песни являются единственным отечественным источником в ознакомлении с историей и жизнью армянского народа в языческий период.

Несмотря на лаконизм повествования, .немногочисленность песен, они имеют богатое содержание и отображают самые различные стороны общественной жизни и человеческой психологии: поклонение богам и почитание богатырей, войны, мир, религиозные обряды, дворцовые заговоры, обычаи, характерные для античной эпохи, любовь, ненависть, ревность, месть и т. д. и т. д. Все это представлено в определенном историческом разрезе, среде и времени, часто— на фоне жизни конкретных личностей.

Народная эпика была синтетическим искусством. Народ не читал, а слушал. И, дабы выдержать экзамен перед народной аудиторией, произведение должно было быть содержательным и захватывающим. Для создания жизнеспособного народного сказа нужны были не только вдохновляющие темы, но и различные формы их подачи, красочное повествование. Национальные герои, вдохновляющие исторические сюжеты, задушевная форма повествования, соответствующие всему этому разнообразные выразительные средства, различные литературные жанры и стили... Плюс ко всему музыкальная сторона: стихотворение должно было иметь равноценную содержанию мелодию; проза частью должна была звучать как поэтическая речь, частью— исполняться речитативом, частично— декламироваться. Их исполняли дуэтом, сольным и хоровым пением.

Соответственно этому должно было быть развито и танцевальное искусство.

Если учесть, что эпический сказ исполнялся перед народной аудиторией, то, следовательно, это должно было быть целым представлением, то есть сказители должны были обладать также художественным (костюмы, маски и т. д.) и сценическим талантом. Исторический факт существования народного театра в Армении, сам по себе уже говорит о развитии литературы, особенно устного народного творчества. В те далекие времена и родилась любовь к гусанам, сохранившаяся

[стр. 85]

по наши дни. Однако гусвны тех времен были не только поэтами, сочинителями музыки и исполнителями песен. Они были людьми, живо повествующими эпические сказания, а также хорошими актерами. Перед ними были открыты двери домов не только крестьян и ремесленников, но и привилегированного сословия. Неустанно звеня, гусанский пандырн, свирель, флейта, лира, арфа и барабан прославляли героические поступки великих, были украшением народных празднеств и т. п. Не случайно, множество эпизодов, демонстрирующих всеобщую любовь и уважение народа к гусанам, можно встретить в эпосе «Давид Сасунский», созданном много веков спустя.

Известно, что в античной Армении был широко развит театр. Этому в большой степени способствовала героическая эпоха Арташесидов. Народ, смотревший спектакли на неродном языке, несомненно, должен был иметь также национальный театр. И, конечно же, имел. Это был народный театр, в репертуар которого входили национальные эпические сказания, беседы, мифические повествования и все то, что интересовало народ. Искусство гусанов представляло собой полноценное театральное искусство. Естественно, необходимы были пьесы не только о царях, но и о будничной жизни: в шутку и всерьез представлялись бытовые сценки, выставлялись на всенародное осуждение человеческие пороки и т. д.

Без высокоразвитого народно-эпического театра в Армении не было бы почвы для развития профессионального театра. Эллинистический же театр в свою очередь Усовершенствовал сценическое искусство Армении, развил новые критерии и художественный вкус народа.

Такова была атмосфера в течение более пяти веков— до утверждения христианства в Армении. Во времена Мовсеса Хоренаци, когда после утверждения христианства прошло полтора века, ничего почти от духа тех величественных времен не сохранилось. Только в отдельных местах, таких как Гохтн, народ упорно сохранял свои вековые произведения, наперекор христианской церкви, беспощадной и непримиримой к любому проявлению, напоминающему язычество. Если б не строгость и нетерпимость христианской церкви, то Мовсес Хоренаци, один из высокопоставленных цер-

[стр. 86]

ковных деятелей, несомненно, привел бы больше примеров из языческого искусства.

Рассматривая лирические образцы античного искусства под таким углом зрения, мы еще глубже воспринимаем их историческую ценность. Художественные же их достоинства никто и ничто не может представить ярче, чем это могут сделать сами Гохтанские песни.

В арменоведении накоплена богатая литература касающаяся античных песен. Любое научное слово о языческом периоде, требовало обращения к античным песням, без которых о языческом периоде не могло быть и речи.

Мы не ставим себе цели перечислять всех ученых, обращавшихся к античным песням. Их точки зрения и заключения приводятся лишь в тех случаях, когда они непосредственно касаются затронутых нами проблем. Важна еще одна сторона вопроса: с высоты современного уровня арменоведческой мысли многие теории прошлого сегодня представляют уже сугубо историческое значение.

Цикл античных песен филологами был расположен в различной последовательности. Не видя основания отдавать кому-либо предпочтение, мы будем руководствоваться принципом хронологии.

«В родах было небо, в родах—земля»

(Мовсес Хоренаци. «История Армении», книга Первая, гл. 31).

Это самое древнее стихотворение из цикла античных песен, единственное произведение, которое можно считать целостным, хотя и оно есть отрывок, возможно, большого мифа. Мы уже имели повод убедиться на основании новых, фактов и аргументов, что миф, изображающий рождение бога Ваагна, во времена Хоренаци еще звучавший в полную силу в сопровождении пандырна, сегодня насчитывает 2600-летнюю историю. То, что эта песня пелась в честь Ваагна— сына Тиграна Ервандяна, правящего в середине VI века до н. э., не означает, что она была сложена при нем и до

[стр. 87]

него ее не было. Мы видим, что культ Ваагна в армянских наскальных изображениях зафиксирован не менее чем за 1500—2000 лет до сына Тиграна Ваагна. А язык наскальных рисунков идентичен языку стихотворения— те же образы «небо», «земля», «вода», «дракон» и т. д. С одной .стороны, связь Ваагн—Мигр—Мгер— сасунские богатыри, с другой стороны—те общие языковые, образные, стилевые особенности, которые выявляются при сопоставлении мифа о Ваагне и национального армянского эпоса.

Знаменательно, что миф о Ваагне и эпос «Давид Сасунский» были призваны к жизни в роковые и решающие для нашего народа исторические моменты.

Мифом о Ваагне народ восславил своего сына— героя, царевича Ваагна, сражавшегося не на жизнь, а на смерть против Мидии, противопоставляя драконо-почйтающим мидянам их победителя— мифического Ваагна Вишапакаха.

Эпос «Давид Сасунский» был сложен и обрел плоть и кровь в те мрачные времена, когда арабские завоеватели господствовали на армянской земле, оставив потомкам и истории мрачное имя халифах со всеми его 300-летними ужасами...

Внешне изображая мифологический образ, мифическую картину, песня в глубине своей несет могучий патриотический заряд. Эта мифическая поэма— величественное прославление народолюбца-богатыря, который, едва родившись, «бежит» («վազէր») на борьбу с врагом.

Армянские и иностранные ученые, выводящие образ Ваагна и миф о нем из иранских или индийских пантеонов, не считаются с теми конкретными, ярко национальными признаками, которые придают мифическому образу и самому мифу совершенно особый смысл и содержание. Представляя божества сверхъестественных сил: солнца, грома, молнии и прочего, Ваагн, в отличие от Индры, Агни, Веретрагны, Геракла и других верных и неверных своих двойников, или обобщая имеющиеся с ними сходства, в грозные для своего народа дни становится могучим выражением его ратного духа. В этом заключается национально-историческая сущность образа Ваагна, патриотическое содержание всех его мифических признаков. Тысячелетиями образ Ваагна почитался как языческое божество, а в

[стр. 88]

глубине народной души он оставался олицетворением свободы. Совершенные богатырские и человеческие достоинства, которыми армянский народ наделил свое древнейшее и любимейшее божество, символизируют идею силы и красоты в сочетании с возвышенными идеями борьбы, героизма и свободолюбия.

«Отделившись, ушел Вардгес манук»

(Мовсес Хоренаци. «История Армении», книга Вторая, гл. 65).

Армянский царь Вагарш, повествует Мовсес Хоренаци, явился на свет при преждевременных родах, в один из зимних дней, когда мать его, проходя через Басен, направлялась в Айрарат в дворянские зимние палаты. Застигнутая в пути родовыми схватками, она рожает Вагарша в месте слияния рек Мурц и Ерасх. На этом же месте в честь, а может в память своего рождения, царь Вагарш построил большое селение, назвав своим именем Вагаршаван. Не довольствуясь этим селением, Вагарш . огораживает стеной также находящуюся у реки Касах «могучую местность Вардгеса», переименовав ее в Вагаршапат.

Кто этот Вардгес, с именем которого была связана находящаяся на реке Касах «могучая», т. е. со многими строениями и большим количеством населения, местность? Ответить на этот вопрос Хоренаци предоставляет мифам. Он пишет: «О ком в мифах поется:

Отделившись, ушел Вардгес манук
Из области Туац, по реке Касах,
Пришел, расположился у холма Шреш
У города Артимед, на реке Касах,
Выковать-закалить врата царя Ерванда».

Больше Хоренаци ничего не говорит нам о мифическом герое. Вместо этого он спешит сообщить, что «сей Ерванд есть Ерванд Первый Сакавакяц». Затем говорит, что, взяв в жены сестру этого Ерванда, Вардгес «застроил местность эту». Следовательно, Вардгес манук— зять царя Ерванда Сакавакяца.

Как историческая личность Вардгес манук не известен.

[стр. 89]

Не ясно, почему, отступая от указанного Мовеесом Хоренаци конкретного жанра (миф), филология этот художественный отрывок называет эпосом. Мы склонны придерживаться определения Хоренаци— миф, точно так же, как, следуя выражению Хоренаци («о ком мифы... говорят»), сохраняем название миф о Ваагне. Хоренаци блестяще разбирается в жанрах упоминаемых им произведений. Миф для него— своеобразный жанр, точно так же, как совершенно особым жанром считает он песни випасанов Армении. К последним Хоренаци относит сочинения исторического характера, о чем сам говорит: «Обо всем этом с точностью повествует жрец Ани Олюмп, писавший историю храмов и многих других творений..., о которых свидетельствуют также персидские матяны и песни випасанов Армении» (книга Вторая, гл. 48).

Как видим, точные (т. е. реальные) храмовые истории, персидские матяны (также исторического содержания) и армянские песни випасанов упоминаются в одном ряду как одножанровые произведения исторического характера.

По поводу Ваагна Мовсес Хоренаци пишет: «О ком мифы нашей страны говорят». Прежде чем упомянуть песню о храбром царе Арташесе, он объясняет: «Пели эти песни мифоовеянно». Это значит, что Хоренаци со всей последовательностью придерживается твердых понятий о жанрах. Понятий настолько твердых, что считает необходимым упомянуть и разъяснить мельчайшую деталь, касающуюся жанровой принадлежности любого произведения. Песня о Ваагне, например, совершеннейший миф. Так Хоренаци и представляет ее («о ком мифы нашей страны говорят»). А песни об Арташесе и его сыновьях, будучи частично исторического характера, не могут быть целиком отнесены к мифу или легенде. Поэтому Хоренаци определяет их как среднее жанровое понятие— мифо-овеянные (առասպելաբանեալ) сказания.

Что касается произведения о Вардгесе-мануке, то тут Хоренаци ясно и определенно пишет: «О ком в мифах говорят». Поскольку по своему характеру отрывок, касающийся Вардгеса, больше подходит к Арташесидским песням, то и его в лучшем случае можно назвать, по выражению Хоренаци, мифоовеянным

[стр. 90]

сказанием. Мифоовеянное сказание, или поэма (поскольку в стихах) о Вардгесе мануке могло быть совершенно самостоятельным произведением и посвящено в основном Вардгесу. Зять царя личность не безызвестная, и о нем также могла быть сочинена поэма.

В конце концов, вопрос о том, является ли вардгесовский отрывок самостоятельным произведением или частью целого, никоим образом не отражается на художественных достоинствах отрывка. А достоинства его очевидны.

Выступая в качестве одного из героев поэмы, Вардгес манук, какой бы исторический прототип он ни имел, оценивается нами как один из наших древнейших героев, а, возможно, и главный герой самой первой по счету исторической армянской поэмы, которая в своей цельности была широким художественным полотном, сотканным на исторической основе.

Вардгес пришел «Выковать— закалить врата царя Ерванда». Это означает, что другим героем поэмы должен был быть царь Ерванд. Однако в каком соотношении были представлены Вардгес и Ерванд, сказать трудно. Тем более, что в сказании, естественно, должны были фигурировать и другие герои. Непременно должна была быть прежде всего сама сестра царя Ерванда, поскольку Мовсесом Хоренаци засвидетельствовано ее замужество с Вардгесом («сей Ерванд... сестру которого взял в жены Вардгес...»).

Как видно из эпоса «Давид Сасунский», сплетенного из древних обычаев, женитьба на девушке из царского рода была связана с выполнением определенных условий. Жених обязан был совершить подвиги, которые прославили бы его имя и дали ему право стать членом царского дома.

В свое время в связи с преданием о Айке и мифом о Ваагне мы видели, что армянский национальный эпос прямо связан с Ваном, в этой местности находятся Капут-кох, Берд-Капотин, Хандут-Хатун была дочерью царя Капут-коха Вачо-Марджо, под стенами дворца отца Хандут годами сидели 40 пахлеванов, просящих руки Хандут. Следовательно, обычай Вана— родного дома героя древнего сказания о Ерванде— должен был соблюдаться и им в выборе супруга для своей сестры. Жених этот должен был быть человеком

[стр. 91]

необычайных способностей и преданным царскому дому.

То, что Вардгес был наделен такими необычайными качествами, видно прежде всего из его прозвища— манук.

Называя кого-либо в мифах или эпосе манук (дитя), народ считал его чудотворцем, всемогущим. Таковыми были юноша Ваагн, Иисус манук, Давид манук и все народные богатыри—мануки (Хор манук, Одза манук, Тух манук и т. д.)1.

Как видно из отрывка сказания, Вардгес до своего прихода на холм Шреш и в Артимед уже имел. прозвище манук. Значит, он шел сюда с сознанием собственной силы, уверенный в себе. Этим он напоминает своих далеких двойников— Санасара и Багдасара.

С какой целью пришел Вардгес манук и расположился у холма Шреш и города Артимед? В отрывке сказания разъяснена эта цель: «выковать-закалить врата царя Ерванда». Надо сказать, что весь смысл отрывка заключается именно в этой строке. И все зависит от правильной ее интерпретации.

Известно мнение (Абегян и другие), по которому «выковать» чью-либо дверь означает сватовство, и значит приход Вардгеса на берег Касаха преследовал эту цель.

Доктор исторических наук А. Ш. Мнацаканян в статье «Замечания по поводу эпического отрывка «Вардгес манук» выдвигает новое мнение: «...В древних летописях оборот «выковать—закалить» имел иное понимание, главным образом созидательный труд... При таком подходе в лице Вардгеса манука мы будем иметь мастера, выковавшего дверь (одни из металлических ворот города Артимед) царя Ерванда. А это позволит предположить работы по благоустройству или новое строительство»2. Объяснение А. Ш. Мнаца каняна придает отрывку совершенно иное содержание-

_______________________
1 О слове Манук см.: А. Ш. Мнацаканян. О памятниках «Тух манук». «Историко-филологический журнал» (на арм. яз.), Ереван, 1976, № 2, с. 189—204.
2 А. Ш. Мнацаканян. Замечания по поводу эпического отрывка «Вардгес манук». «Историко-филологический журнал» (на арм. яз.), 1975, № 2, с. 224.

_______________________

[стр. 92]

Действительно, значение выражения «выковать-закалить» как понятие строительства тоже соответствует содержанию и духу отрывка поэмы. Однако оно, как нам кажется, не исключает и прежнего значения— сватовства. Наоборот, как мы увидим далее, в обороте «выковать-закалить» заключены оба этих смысла.

Теперь остается лишь правильно понять выражение «дверь царя Ерванда».

Здесь мы не можем согласиться с А. Ш. Мнацака няном, который рассматривает Вардгеса манука как «мастера, выковавшего врата царя Ерванда (одни из металлических ворот города Артимед)». Подразумевая под выражением «дверь царя» одни из металлических ворот города. А. Ш. Мнацаканян сужает, умаляет все явление. Если в обыденном понимании дверь (двор), или царская дверь (царский двор) означает дворец, то в мифе это значение должно быть более гиперболизировано. Следовательно, выражение «врата царя Ерванда» следует понимать в самом широком смысле— дворец и вся дворцовая местность.

Наряду с выражением «врата царя Ерванда» выражение «выковать-закалить» также следует понимать в самом широком, абстрагированном смысле, а Вардгеса воспринимать не как мастера, выковавшего металлическую дверь царского города (Мнацаканян), а как всемогущего исполинскогю строителя, воздвигающего дворец и застраивающего всю дворцовую местность... Только при таком толковании становится ясно, почему в отрывке поэмы упомянуты 3 местности:

Пришел, расположился у холма Шреш
У города Артимед, на реке Касах.

Только теперь, выделяя идею строительства, становится понятным смысл и необходимость перечня названий местностей, ибо мы знаем, что Вардгес пришел перестроить, выстроить заново этот город, находящийся на реке Касах, застроить холм Шреш, расширить город Артимед и стать зятем царя— вот та совокупная цель, ради которой, уйдя из своей области, Вардгес пришел и расположился, т. е. обосновался на берегу реки Касах. Эта цель не только еще более обогащает содержание сказания, но и целиком и полностью соответствует историчности всего явления.

[стр. 93]

На долю Ерванда Сакавакяца (570—560 годы до н. э.) выпала сложная и ответственная задача. Ему пришлось возглавить окончательный штурм столицы Биайнского государства— Тоспа и создать там новое царство. Сильным и могущественным было основанное Сакавакяцем государственное единение, бывшее вторым по величине после основанной сыном Скайорди Паруйром Арме-Шуприи. Границы государства Сакавакяца достигали Араратской долины и бассейна Севана. Десять лет его царствования стали годами бурного расцвета и благоустройства страны. Естественно, что царь Ерванд Сакавакяц должен был думать о создании на земле Араратской своего государства— второго стольного города. На эту мысль его должен был натолкнуть пример его лредков— биайнских царей. Аргишти Первый, например, основал в Араратской долине Эребуни и Аргиштихинили. Он и его последователи Сардури Второй и Руса Первый построили крепости на берегах Севана.

Земля Араратская во все времена была и оставалась вторым престольным и всегда находящимся в центре внимания местообитанием армянских царей. И вот Ерванд Сакавакяц должен был создать на Араратской земле на берегах реки Касах свой второй престольный город. Каковы бы ни были холм Шреш и Артимед, новый царь должен был придать им новый вид. по своему желанию и вкусу. Ясно, что о царском желании было оповещено по всей стране, во всех уголках было объявлено о строительстве нового престольного города. Были приглашены лучшие строители и зодчие. Возникло, как это бывает в подобных случаях, всенародное движение, которое, естественно, нашло отражение в художественной летописи народа—поэмах и мифах.

На этот царский клич и явился из области Туац на берег Касаха Вардгес. Он пришел участвовать в строительстве и создании нового престольного города, что послужило замечательным поводом продемонстрировать свою богатырскую мощь и зодческий талант, после чего и просить руки сестры царя.

Хоренаци выбрал из поэмы такой отрывок, который вобрал в себя целую эпоху. После знакомства с духом и содержанием отрывка уже нетрудно угадать приблизительное развитие хода событий.

[стр. 94]

Вардгес манук, т. е. всемогущий юноша-богатырь, превосходя всех умом, талантом и силой, застраивает дворцовую местность, завоевав особое расположение царя Ерванда. И царь, увидя его талант и верную службу царскому двору, отдает свою сестру в жены Вардгесу мануку. Что и говорить, весь эпический сказ был сплетен со свойственной мифам особой пышностью, с великолепными эпическими и лирическими описаниями. Вот каким удивительно богатым и емким содержанием обладает дошедший до нас отрывок, кажущийся на первый взгляд незамысловатым и простым.

Упоминание в связи с Вардгесом мануком Санасара и Багдасара было с нашей стороны не случайно. Воспроизведение эпохальных общественно-исторических событий на психологически бытовой основе и в мифической форме, с искусно построенным сюжетом, чудесными образами и в неповторимых художественных формах, воплощенное в гениальном эпосе «Давид Сасунский», имело такие глубокие истоки, каким является отрывок из поэмы о Вардгесе мануке. Последний являет собой то впаянное в исторический материал патриотическое чувство, которое послужило стимулом к созданию сказания. Образ Вардгеса манука будучи мифическим, в то же время, несомненно, опирается на реальный прототип. Быть мануком, т. е. юным богатырем— это такой характерный признак, которым положительно обусловливается также духрвный мир героя. Сила, находчивость и всемогущество Вардгесу даны для того, чтобы он смог преодолеть все возникающие на его пути преграды. Преодоление этих препятствий объясняет внутреннюю сущность героя. Патриотизм Вардгеса обнаруживается в конкретных условиях. Покинув родную область, юноша Вардгес спешит посвятить свои силы делу, в котором он находит свое человеческое счастье.

По всей вероятности, важное место в сказании занимала тема любви Вардгеса и сестры Ерванда, ибо без любви народ не слагает сказаний.

Не может быть сомнения, что Ерванду как царю также была выделена первостепенная роль. Как Вардгес и его возлюбленная, так и Ерванд были представлены полумифически. Основанием для такого предположения служит образ Тиграна, сына Ерванда, из совре-

[стр. 95]

менной вардгбсовскому отрывку поэмы «Тигран и Аждахак». Из нее Хоренаци, к сожалению, не привел ни единой строчки и лишь пересказал содержание.

Судя по описанию из вардгесовского отрывка:
Пришел расположился у холма Шреш
У города Архимед, на реке Касах...

можно заключить, что Вардгес манук пришел не один, а со всем своим народом. Только в этом случае о ком-либо (вожде, предводителе) можно сказать:

Пришел расположился (занял)...

Тот, кто имел подданных, должен был быть или князем, или княжичем. Вардгес манук был, вероятно, сыном князя области Туац, так как этому пониманию соответствуют слова «ушел... из области Туац».

Из повествования Хоренаци можно понять, что царская дворцовая местность— это та местность, которую он называет «могучей местностью Вардгеса, что на реке Касах». А в отрывке из мифа мы видим, что Вардгес обосновался у холма Шреш и города Артимед, которые также расположены на реке Касах. «Могучая местность» явно означает густонаселенную местность с большими постройками. Поскольку Хоренаци приписывает ее Вардгесу, можно предположить, что именно Вардгес застроил и заселил ее. Следовательно, это и есть то царское место, с теми самыми дворцовыми вратами, «выковать-закалить» которые и пришел Вардгес манук. Значит, дворцовая местность вобрала в себя холм Шреш и город Артимед. И поскольку построил Вардгес, имя строителя в сознании народа слилось с самим названием.

Исходя из строки

Отделившись, ушел Вардгес манук...

Вардгес не пришел, а ушел из местности Туац. Это означает, что поэма была сложена в области Туац, а впоследствии продолжена на берегах Касаха. В свою очередь строка

Отделившись, ушел Вардгес манук...

показывает, что это сказание сложили именно гусаны Вардгеса. Только они могли сказать «Отделившись, ушел... пришел, расположился», так как они вместе с

[стр. 96]

ним ушли из области Туац и пришли на берега Касаха.

Пятистишье «Отделившись, ушел...»— отрывок из произведения исторического характера, постольку интересна этимология названий упомянутых местностей.

Название холма Шреш сохранилось по сей день. Холм был раскопан и исследован археологами Е. Лалаяном (1913) и Е. Байбуртяном (1935) как один из исторических памятников важнейшего значения. Последние раскопки выявили, что «глубинный пласт холма Шреш относится к III тысячелетию до н. э. В окрестностях обнаружены следы стены, сложенной из неотесанных камней, которые, вероятно, являются остатками циклопической стены»1.

Холм Шреш— древнейшая местность, которая существовала намного раньше Ерванда и Вардгеса. Согласно археологическим данным, в этой местности существовала определенная цивилизация. Здесь были развиты торговля и ремесла, которым благоприятствовало удобное географическое положение. Особой известностью пользовались найденные на холме Шреш предметы обихода, изготовленные из глины— горшки, кубки, кувшины, миски и т. д. Найденные образцы говорят о высоком уровне развития не только керамики и живописи, но и прикладного искусства.

С каких пор это место стало называться Шреш, неизвестно. То обстоятельство, что холм Шреш в устном народном творчестве упоминается еще с середины VI в. до н. э., доказывает глубокую древность его названия. Неизвестно также значение названия Шреш. Мнение Алишана, что название Шреш произошло от растущей на холме травы шрещ, нам в общем кажется убедительным.

Господствует мнение, что город Артимед получил «вое название от имени греческой богини Артемиды (Г. Хюбшман). Это мнение кажется нам маловероятным, поскольку город с таким названием существовал до эллинизма. Невероятно также, чтобы армянский город был назван именем чужой богини, когда существовала исконно национальная ее параллель—Анаит. Следовательно, не стоит рассматривать название Артимед в узле предполагаемых связей с Артемидой. Этот

_______________________
1 Э. Ханзадян. Культура армянского нагорья в III тысячелетии до н. э. (на арм. яз.), 1967, с. 11.
_______________________

[стр. 97]

Артимед Араратской равнины является двойником Ванского Артамеда. То, что это одно и то же название, подтверждается тем фактом, что другой современный им памятник Ахтамир также «находится на расстоянии 8 км от Аштарака, в восточной части села Воскеваз, на дороге, ведущей в Ошакан и Франканоц, на берегу реки Касах»1.

Эта. деревня, или местность Ахтамир есть двойник Ахтамара на Ванском озере, и оба они, как Ахтамир и Ахтамар, так и Артимед и Артамед— идентичные названия. Основой для подобного заключения служит факт одинакового фонетического чередования, происходящего в обоих этих названиях:

АртАмед> АртИмед. А>И
АхтамАр >АхтамИр. Опять А>И

Эта фонетическая закономерность свидетельствует о том, что в те далекие времена фонема а венского диалекта переходила в араратском диалекте в фонему и. Воспроизведение названий местностей Вана— колыбели армянского народа— в различных частях страны совершенно естественно. Но что означает название Артимед (Артамед) сказать пока трудно. Вероятно, оно отражение биайлских времен, и его этимологию следует искать в языково-грамматической сфере биайнских слов и выражений. С этой точки зрения любопытно предположение А. Ш? Мнацаканяна, сделанное им в одной из своих статей, а именно: видеть в слове Артимед корень мидо-иранской святыни Арда. Кстати, полтора века назад это же мнение высказал также маститый арменовед Месроп Тагиадян2. Так делается попытка отойти от греческого источника (Артемида). Правда, и мидо-иранский источник не национален, однако он, будучи древнее греческого, ближе стоит к биайнским корням слов. При правильном использовании возможностей изучения биайнских слов, несомненно, окончательно прояснится этимология рассматриваемого нами слова Артимед— Артамед.

Обобщая сказанное нами по поводу отрывка «Отделившись, ушел...», можно ограничиться стольким, еще

_______________________
1 Э. Ханзадян. Культура армянского нагорья в III тысячелетии до н. э. (на арм. яз.), 1967, с. 12.
2 Месроп Тагиадян. Путевые заметки, статьи, письма, документы (на арм. яз.), 1975, с. 37.

_______________________

[стр. 98]

раз отметив, что отрывок этот относится к первому известному нам армянскому сказанию историко-патриотического характера. То, что он состоит всего из пяти стихотворных строк, не мешает нам увидеть в этом отрывке эпоху с ее человеческими индивидуальностями. Это сказание, сложенное в дни основателя первого армянского централизованного государства Ерванда Сакавакяца, было, поистине любимейшим народным произведением. Сказание тысячелетней давности дошло до Хоренаци. Высоко оценивая правдивый патриотический дух произведения, Хоренаци спас из него то, что смог— пять бессмертных строк, строк, оставляющих чарующее впечатление целостного произведения.

Читатель уже заметил, что оба произведения и «В родах было небо...», и «Отделившись, ушел...» не имеют связи с Гохтанской областью, и их причисление к Гохтанским песням весьма условно. Хоренаци и сам упоминает обе песни по разным поводам, независимо от Гохтанских.

По времени создания отрывок «Отделившись, ушел...» на пять-шесть веков опережает Гохтанские песни. В свою очередь стихотворение «В родах было небо...» предшествует отрывку «Отделившись, ушел...». Стихотворение «В родах было небо»—произведение догомеровской эпохи и необходимо, чтобы в мировой литературе оно оценивалось именно как таковое. Причисляя указанные отрывки к Гохтанским песням, мы искусственно нарушаем их историчность и особенно их единое сюжетное построение и целостность, ибо совершенно своеобразная эпика, созданная вокруг оси Арташес—Сатеник—Артавазд, не имеет тематической связи с произведениями, созданными столетия назад. Будет правильнее учредить следующую периодизацию в истории армянской поэзии античных времен:

1. Древнейший, или догосударственный период (до первой половины VI в. до н. э.). «В родах было небо, в родах— земля».

2. Период первой государственности (с первой половины VI в. до н. э. до конца VI в. до н. э.). «От делившись, ушел Вардгес манук», а также эпический

сказ о Тигране, из которого до нас не дошло ни единой строчки, однако с содержанием которого мы знакомы из повествования Мовсеса Хоренаци.

[стр. 99]

3. Период от второй половины I. в. до н. э. до первой половины I в. н. э.— Гохтанские песни.

Арташес Сатеник Артавазд

(Мавсес Хоренаци. «История Армении», книга Вторая, главы 50—61.
Письма Григора Магистроса, с. 87
).

Отрывки исконно Гохтадских песен, бусинками нанизываясь один на другой, образуют ту жемчужную лирическую нить, которая сплеталась в последний период царской династии Арташесидов.

Этот эпический цикл вобрал в себя образы, представляющие сгустки сильных человеческих личностей, он создан из звонких ярких красок гусанского искусства и оставляет впечатление художественной летописи. Эту летопись Мовсес Хоренаци преподносит довольно оригинальным способом— сочетая историческое с устным народным творчеством. Получается сочная, насыщенная яркими художественными образами, история, сказ. Хоренаци считает своим долгом истолковать и с предельной правдивостью представить нам аллегории, мифы. Он последовательно разъясняет мифическую сущность этих песен, пытаясь вывести из них реальный ход истории.

Творческие возможности народа неиссякаемы, безграничны, воображение егр— безудержно. Ни одно историческое событие не ускользает из поля его зрения. Народная память подчиняет хронологический ход событий логике искусства. Существенна для него История, преломившаяся в человеческом сознании, получившая художественную окраску, а не исторические явления вообще. Арташес—Сатеник—Артавазд и примыкающие к ним образы— это одновременно и реально-исторические личности, и свободные от хронологических рамок и условностей художественные образы. Умение типизировать, которым великолепно владели гусаны, наделяло эпические сказания силой во все времена оставаться живым и пленительным искусством.

Историю Арташеса Хоренаци начинает по песням сказителей. То, что взято из песен сказителей, Хоренаци представляет как реальную историю.

[стр. 100]

Аланы, объединившись с племенами горцев, захватив «половину Грузинской земли», с многочисленным войском объявляются у рубежей армянской страны. Армянскому царю Арташесу не остается ничего более, как собрать и вооружить свое войско, «и произошла война между двумя храбрыми народами». Армии встречаются друг с другом на берегах реки Куры. Армянам удается пленить сына царя аланов. Царь аланов предлагает мир, обязуясь дать все, что Арташес ни пожелает, клянется заключить вечный мир, дабы даже потомки аланов не посмели совершать набеги на страну Армянскую. Однако Арташес не соглашается вернуть пленного юношу-царевича.

С этого момента в реально-исторической теме появляется эпическое.

Вот на берегу реки появляется сестра плененного царевича— прекрасноокая Сатеник. С помощью переводчиков она обращается к войску Арташеса. Сколько достоинства и гордости в словах аланской царевны, с которыми она обращается к царю Арташесу, пленившему ее брата. Она говорит с храбрым от имени храбрых и слогом, достойным храбрых. Она признает победу Арташеса, называет его «мужем храбрым», одновременно давая понять, что Арташес победил не простых людей, а «храбрый народ аланов». Тем самым Сатеник внушает Арташесу моральную ответственность смотреть на побежденного аланского царя, его дочь и плененного царевича не глазами победителя, а как равный на равного. Сатеник не забывает также обратить внимание царя Арташеса на свои необыкновенные достоинства. Царевна говорит с царем-победителем через переводчика, и у нее нет времени расписывать свою красу, поэтому она ограничивается лишь одним, назвав себя— «прекрасноекой дочерью аланов». Возможно, это не оставит Арташеса равнодушным. Сатеник разумно объясняет, что не достойно и не в правилах богатырей убивать или содержать по-рабски в плену потомка (царевича) другого богатыря, утверждая вечную вражду между двумя богатырскими народами. Царевна призывает Арташеса к благоразумию.

Ее речь, которая, казалось, должна была быть просьбой сестры или мольбой женщины, звучит скорее как требование.

[стр. 101]

Тебе говорю, муж храбрый Арташес,
Победивший храбрый народ аланов,
Согласись с речами прекрасноокой дочери аланов
Вернуть юношу.
Ибо не подобает богатырям мести ради
Лишать жизни потомков других, богатырей,
Или содержать в плену по-рабски,
И вечную вражду
Меж двух храбрых народов утверждать.

Арташес, как и подобает храброму богатырю, уважает закон храбрых, но особенно прельщает его красота, умные речи аланской царевны. Кажется, вот Арташес вернет пленного юношу и умолкнет последний звук эпического сказания. Уже одного этого вполне достаточно для полноценного сказания— сестре удается речью покорить одержавшего победу царя и вернуть из его рук плененного брата. Однако Гохтанская эпика— это алмаз со множеством граней. Арташес еще должен послать своих людей к царю аланов с согласием на перемирие и с предложением отдать Сатеник ему в жены. И кажется, что царь аланов только и ждет подобного случая, чтобы спасти пленного сына и восстановить свою честь. Но даже побежденный, царь остается верным обычаям своей страны, и чувство отцовской гордости берет в нем верх. Он не отказывает посланцам Арташеса, однако дает знать, что может и отказать, так как якобы сомневается, сможет ли Арташес дать выкуп за Сатеник.

И найдет ли храбрый Арташес
Тысячи тысяч и мириады мириад
За деву-царевну храброго народа аланов?

Все, что поется в эпической песне до сих пор, Хоренаци считает реально-историческим. Дойдя до этого места, когда для Арташеса создается непредвиденная ситуация, ибо он никак не ожидал отказа от побежденного царя, Хоренаци считает нужным сообщить, что отсюда все происходящее повествуется эпическими сказителями мифоовеянно». Почему «мифоовеянно»? Да потому, что хотя речь и идет об исторически реальном событии, однако представлено оно гиперболизированно.

Вот этот эпизод. Возмущенный неожиданным надменным отказом, Арташес думает о возмездии, поло-

[стр. 102]

жась лишь на своего коня и силу собственных рук. Положение становится драматичным. Кажется, небо заволокли черные тучи, и блеснула молния, когда

Сел храбрый царь Арташес на вороного коня,
И взяв краснокожий аркан с золотым кольцом,
И промчавшись быстрокрылым орлом через реку,
И метнув краснокожий аркан с золотым кольцом...

Кажется, мчащийся на такой скорости богатырь вот-вот пленит арканом вражеского царя... Между тем Арташес всего лишь:

Обхватил стан дочери аланов,
И сильную причинил боль стану нежной царевны,
Быстро промчав (ее) в свой лагерь.

Вот чем должен был завершиться второй поход героя сказания. В первом походе он отбросил врага на другой берег реки, пленил сына вражеского царя. Все это сделал храбрый царь. Но вот богатырю Арташесу, простому, смертному, а не царю, представился случай показать свою на сей раз человеческую сущность. Уподобится ли она его героической царской сути? Сказание строка за строкой подводит нас к ответу на этот вопрос. И когда ответ дан, и устремившийся на врага Арташес, подвергая себя опасности, выступив без войска, один на один с неприятелем, пленит Сатеник и возвращается к своему войску, психологическое напряжение уступает место народному ликованию.

Песня о Ваагне явилась наглядным примером того, как может народ всего в нескольких строках запечатлеть портрет любимого бога, добившись при этом исключительного художественного воздействия. Здесь мы являемся свидетелями аналогичного случая, когда всего в двух строках перед нами живописуется пышное свадебное торжество. Описание торжества соотносится с народным обрядом, по которому жениха осыпали золотом, а невесту— жемчугом.

Ливмя лилось золото на жениха Арташеса,
Ливмя лился жемчуг на невесту Сатеник.

Это апогей сюжета и идеи данной части сказания. До сих пор повествование развивалось по принципу раскрытия героичности образов. Сказание проникнуто эпическим духом. В основе его лежит идея победы над

[стр. 103]

врагом, прославления родного царя, идея процветания ройной земли.

В следующем отрывке народного сказания выступает бытовая сторона жизни.

Девичий образ Сатеник был прекрасен, она выступила спасительницей потомка своего рода. Красивая внешность сочетается в ней с умом, человеческим достоинством и самоотверженной любовью сестры. Однако после замужества Сатеник выказывает совершенно неожиданные качества. Царица жаждет любви обладателя второго престола Аргама (в фольклоре— Аргаван), он становится желанным для нее. Сатеник горит страстным желанием заполучить из подушек Аргавана травы, обладающие якобы волшебными чарами. Дурное поведение, которое царица Сатеник обнаруживает во дворце, не могло не стать предметом насмешек. Личная жизнь Арташеса омрачается. К этому присовокупляется дворцовая смута.

Достигнув совершеннолетия, сын Арташеса и Сатеник Артавазд «стал мужем храбрым, себялюбивым, надменным». Вероятно, до его слуха дошел шепоток об увлечении матери Аргамом. По этой, а может и по другой причине он убеждает отца наказать и обесчестить Аргама, уверив его, что тот якцбы зарится на его царство. Арташес отбирает у Аргама право на вторичный престол и отдает его Артавазду. На этом, однако, дело не кончается Арташес не упускает случая для преследования когда-то любимотр Аргама, которому сам же пожаловал вторичный престол, яхонтовый венок, две серьги, золотую ложку и вилку, право носить на одной ноге красную штанину, а также привилегию пить под музыку из золотых кубков.

По какому-то случаю Аргам приглашает на обед царскую семью. Во время обеда сыновьям царя вдруг стало ясно, что против них замышляется заговор. Они начинают поносить Аргама. Обед превращается в побоище. Обо всем этом Хоренаци рассказывает в прозе, приведя всего лишь один поэтический отрывок в две строки:

Обед устроивши Аргаван в честь Арташеса,
Свершивши коварство во храме вишапов...

Возвратясь в Арташат необычайно гневный, Арташес посылает своего сына Мажана с крупными полка-

[стр. 104]

ми с приказанием сжечь дворец Аргама и истребить род Мурацянов. Повелевает также прекрасную наложницу Аргама Манду привести во дворец, дабы «сделать ее наложницей Арташеса».

Последний отрывок, рассказывающий об эпической стороне жизни Арташеса сохранился в письме Григора Магистроса, которое он отправил епископу

Мокса и Маназкерта Григору. Спасенный Магистросом отрывок еще в XI в. был известен в народе. Он представляет собой раздумья царя-патриота Арташеса Партева (Арташеса Последнего) перед смертью, отражает чувство тоски и боли за безвозвратно ушедшие годы, описание мира в его стране, праздничного утра Навасарда. Этот отрывок пронизан глубоким поэтический чувством.

Кто б дал мне дым Цхани1
И утро Навасарда,
Бегущих ланей
И скачущих оленей.
Мы в рог трубили.
И в барабаны били,
Как это принято у царей2.

Этот раздел цикла завершается героическим аккордом, поддерживающим богатырский дух всей песни.

Другой цикл песен принято считать отрывками из Артаваздовской ветви. Мы не видим смысла следовать общепринятому, поскольку Мовсес Хоренаци ничего не говорит о каких-то отдельных ветвях, и склонны сохранить тот порядок, в котором знаменитый историк расположил эти песни. Цикл сказания Арташес—Артавазд в такой же степени касается Арташеса, в какой и Артавазда. Поэтому вместо того, чтобы разбивать совокупность песен на отдельные условные циклы, из-за чего образы Арташеса и Артавазда лишаются единства, поскольку они присутствуют в обоих циклах, намного целесообразнее и правильнее считать их целостным произведением и рассматривать как единое целое. В этом случае образы Арташеса и Артаваз-

_______________________
1 Цхани— название месяца января в древней Армении.
2 Г. Магистрос. Письма (на арм. яз.), Александрополь, 1910, с. 87.

_______________________

[стр. 105]

да приобретают более широкую сферу действий, и образ каждого из них становится четче и колоритней.

Прежде чем перейти к мифической части песни, Хоренаци сообщает несколько важных сведений об историческом Артавазде, которые всесторонне обрисо вывают себялюбивую и надменную натуру Артавазда и подготавливают почву для восприятия мифической стороны повествования.

Не одна причина побудила Артавазда воевать с Аргамом. Немаловажную роль в его борьбе с Аргамом сыграло и то, что Артавазд был лишен права иметь собственный дворец в стольном городе Арташате, так как вторым лицом в государстве являлся Аргам. Именно это имели в виду гусаны, сказывая, что:

Храбрый сын Арташеса
Артавазд, не найдя
Даже местечка
Для основания дворца в Арташате,
Ушел и построил
Маракерт средь мидийцев.

Мы уже видели, как Артавазд настроил Арташеса против Аргама и отнял у него право быть наместником. Это было началом борьбы. Вскоре Арташес организует избиение Аргама и всего его рода Мурацян и «захватывает поместья его, всю власть и все богатство его».

То, что злость и ненависть Артавазда к окружающим были порождены материнским поведением, отчетливо видно из организованного Артаваздом преследования любимого и верного царю Арташесу Смбата, командовавшего армянскими войсками, когда он, верный страж царя и царицы, конечно, по приказу Арташеса освобождает страну аланов от врагов, захвативших ее после смерти отца Сатеник.

Освободив страну аланов, Смбат спасает из плена также брата Сатеник, спасеного из первого плена сестрою, и венчает его на царство.

Отныне Смбат становится для Артавазда невыносим. Этот честный, самоотверженный и смелый воин, верный своему долгу, в последний раз укрощает непокорные персидскому владычеству страны Каспия и новой славой покрывает свое доброе имя. За эти заслуги Арташес жаловал Смбату часть царских земель,

[стр. 106]

множество селений и всю военную добычу. Артавазд, преисполнившись зависти, «захотел убить Смбата», злословя царю будто все смуты в стране— дело рук Смбата... Арташес, как видно, занимает в этом вопросе нейтральную позицию, ибо Смбат, руководимый благоразумием, удаляется в Ассирию, по собственной воле отказываясь от командования армянскими войсками, на которое зарится Артавазд.

После удаления Смбата командование армянскими войсками, как и следовало ожидать, переходит к Артавазду.

Но вот владыка Арташес умирает, страна скорбит по любимому царю. Множество «народа погибло со смертью Арташеса, любимые жены и наложницы, и преданные слуги». Покойному царю воздавались высокие .почести, «как это подобает цивилизованным народам, а не каким-нибудь варварам». «Гроб был золотой, одр и постель покрыты виссоном, тело было окутано золотой тканью, на голове корона, перед ним золотое оружие»... Одр окружили сыновья и толпа родственников покойного. Вокруг них стояли военачальники, наапеты, нахарарские полки и все воинские части. Все были вооружены и, казалось, идут в бой. Впереди процессии шла группа трубачей с медными трубами, в конце процессии— «девы-плакальщицы в черных одеяниях» и рыдающие женщины. За ними шла толпа простолюдинов.

На могиле многие принимали добровольную смерть. Это обстоятельство переполнило чашу терпения Артавазда. Видя подобную беспримерную любовь и преданность отцу, он, будущий царь, преисполнился зависти, перед которой отступает сыновья любовь. И сын, стоя у тела покойного отца, забыв скорбь, с желчью и гневом обращается к отцу:

Ты ушел
И всю страну с собой унес,
Мне ж на руинах как царствовать?

Этот неблагородный сыновний бунт— неожиданная; тема в описании погребения Арташеса— казалось бы, станет поворотным пунктом, постепенно расширится и развернется. Однако творческая мысль народа, как мы уже видели, не любит прямолинейного хода развития событий. Апогей сюжетно-психологической темы, являющейся одновременно и поворотной, вновь переходит

[стр. 107]

к Арташесу. Отцовская любовь отступает пепел пяргким гневом, и царь Арташес проклинает сына:

Как пойдешь ты на охоту
Ввысь на Азат Масис,
Да схватят тебя каджки1, унесут
Ввысь на Азат Масис;
Быть тебе там вечно
И света не видеть.

Ужасное проклятие не видеть тебе света— это проклятие оскорбленного отца и царя. Многоопытного и мудрого царя, который, мгновенно сориентировавшись, решает избавить страну от правления тщеславного и неблагодарного сына. И, поскольку усопшему царю оставались лишь две возможности— благословление или проклятие, он выбирает проклятие. Каким бы жестоким ни было наказание— не видеть света белого, в нем в то же время находит место и родительское всепрощение. Ведь отец не осуждает сына на смерть. Более того. Не лишает права наследовать престол, предоставляя сыну на короткое время насладиться властью. Но затем вообще лишает его права оставаться на свете, оберегая тем самым свою страну и государство от страшных бедствий, которые могут произойти от рук царя, находящегося в плену мании славы и величия.

Проклятие Арташеса более чем справедливо: Артавазд необыкновенно жесток и злобен, и вскоре проклятие свершается. Вышедшего на охоту царя Артавазда на горе Масис заковывают в цепи каджки и заточают в темную и мрачную пещеру.

Проклятие Арташеса целиком сбывается— не видеть больше света белого злому и завистливому Артавазду. Народ вовремя распознал будущего тирана и не пожелал терпеть его.

Так завершил свой жизненный путь жестокий царевич, которому причиняло боль не то, что на могиле отца. жертвовало своими жизнями множество народа, а то, что у него, будущего царя, уменьшалось число подданных.

_______________________
1 Каджки— (арм.) добрые духи.
_______________________

[стр. 108]

Сказание представляет нам два образа: героический— Арташеса и трагический— Артавазда. Народ дал трагедии оптимистический конец: зло наказано. Это решение приобретает великую силу философского обобщения. Несомненно, это много больше, чем просто взаимоотношения отца и сына или тема народного восприятия силы отцовского проклятия.

По существу отрывок об Арташесе и Артавазде— это раздумья армянского народа о добре и зле. Народ утверждает свою любовь и преданность героям, служащим добру, и в противовес этому выражает свою непреклонную волю к борьбе со злом, передавая ее из поколения в поколение. Своей идейной направленностью— освобождение страны от злых сил— сказание об Арташесе и Артавазде напоминает предание о Айке. Ясно, что последнее, несомненно, воздействовало на оказание.

Благодаря нескольким чудесным образам, а также комментариям и свидетельству Хоренаци, перед нами ожила целая героическая эпоха.

Образ Арташеса изваян с большой любовью и теплотой. Он показан в самых различных ситуациях и потому перед нами раскрываются самые разные стороны его характера. Храбрым царем предстает он перед нами, сражаясь с врагом и одерживая над ним победу. Упорен Арташес и настойчив. Его не прельщают предложения царя аланов, он не намерен уступать пленного царевича. Как государственный муж, уважающий законы храбрых, он мыслит здраво, когда к нему обращается умная и прекрасная дочь аланского царя. В то же время Арташес— обыкновенный человек, искренний, вспыльчивый, с могучими страстями. Он мгновенно увлекается аланской девой, и когда возникает опасение не получить ее в жены, сам бросается в стан врага и один, без помощи войска, пленяет? дочь царя. Этот самоотверженный поступок грозит его жизни и судьбе сражения. Но Арташес совершает его, оставаясь верным своей героической сути, царской гордости, мужскому и рыцарскому правилу не останавливаться ни перед какими препятствиями. Ему надо было оправдать прекрасные слова, которые он услы-

[стр. 109]

шал в свой адрес из уст красавицы Сатеник: «Тебе говорю, муж храбрый Арташес...». В личной жизни Арташес не был счастлив. Этим народ, может быть, молчаливо обвинял Арташеса в избрании им царицы из чужой нации. Хоренаци умалчивает об этом. Но это. чувствуется из общего настроя песни. Чувства Арташеса, видимо, не нашли отклика у аланской царевны, что естественно, ведь не обязательно, чтоб и она воспылала к Арташесу ответным чувством. Арташес тяжело переживал свою личную драму. Вот почему он непримирим и так враждебен к Аргаму (в легенде Аргаван), который (неизвестно, волей или неволей) стал желанным для Сатеник. Душевное состояние Арташеса способствует, тому, что он соглашается скорее с клеветой, чем добрым советом Артавазда— убрать опасного для царского трона Аргама.

Образ Арташеса получает целостность, возвышается до эпического уровня на фоне мести роду Аргама; Арташес, казалось, желает до конца избавиться от яда в душе, постепенно накапливавшегося в отношении когда-то любимого и близкого соратника. Здесь мы сталкиваемся на первый взгляд с частным, однако весьма важным обстоятельством, до конца раскрывающим душевное смятение Арташеса— отмщение на почве ревности. Это эпизод, связанный с Манду.

Арташес, заметивший во время обеда прекрасную наложницу Аргама Манду, приказывает истребить род Аргама, сжечь его дворец и разграбить имущество, в то же время отдает особое распоряжение— привести Манду ему в наложницы. Характерно, что, возвращая два года спустя оставшимся в живых потомкам Аргама их имущество, Арташес не вернул им Манду...

Дворцовые и личные перипетии отнюдь не парализуют трезвый ум армянского царя, не тускнеет его яркий героический облик.

Торжественны и возвышенны последние минуты жизни Арташеса. В этот миг он предстает перед нами во всем обаянии своего человеческого облика. Его большая любовь к родине выражена в той грусти и безмерной тоске, с которой он вспоминает дым Цхани и утро Навасарда, красоты родной природы, царские обычаи. Как тонко, глубоко психологически звучит стон сожаления умирающего царя:

[стр. 110]

Кто б дал мне дым Цхани
И утро Навасарда...

Сожаление сменяет удовлетворенная гордость:

Мы в рог трубили
И в барабаны били,
Как это принято у царей.

Вызывает уважение царь аланов, хотя он и находится по ту сторону занавеса. Он побежден, но вот речь заходит о выдаче дочери замуж, и тут он осознает себя полновластным хозяином положения. Его непреклонность, царское и отцовское достоинство становятся определенным стимулом, побудившим Арташеса во второй раз направить вороного в стан врага.

Легкими, живыми красками обрисован образ Сатеник. Смелая, разумная, самоотверженная царевна, спасая плененного брата, спасает тем самым потомка царской династии. Сатеник— прекрасноока, стройна и обаятельна. Героический поступок и красота девушки делают ее достойной армянского царя Арташеса царицей. Описание пышной свадьбы выглядит парадом, вполне соответствующим прекрасным образам Арташеса и Сатеник.

Народ, мудрейший из творцов, пожелал в то же время подчеркнуть, что полноценное человеческое счастье обусловлено не дождем царского золота и

жемчуга, а глубокой и искренней любовью. Если ее нет, то не взойдет вслед золотому и жемчужному дождю радуга счастья. Не любит Сатеник Арташеса. Сердце ее бьется для другого. Это Аргам— любимец царя и чуть ли не второе после царя лицо. Свободно и правдиво описание языческих гусанов, сложивших

историю виноватой, но в то же время безвинной страсти Сатеник:

Горела царица Сатеник страстью страстной
Иметь артахур хаварт и пучок хаварци1 из подушек Аргавана.

Сатеник— первый женский образ в истории армян-

_______________________
1 Артахур хаварт и хаварци— травы, имеющие якобы магическое воздействие на судьбы людей.
_______________________

[стр. 111]

ской лирики, это женщина со своеобразным, сильным характером, богатым внутренним миром.

Артавазд, образ которого выступает перед нами из нескольких стихотворных строк и прозаического повествования Хоренаци— сложная, крайне противоречивая и совершенно демоническая натура.

О демонических характерах людей есть любопытные замечания у Гете. Он говорил: «Демоническое— это то, чего не могут постичь ни рассудок, ни разум». По мнению великого поэта и мыслителя, .Наполеон был целиком человеком демоническим. «Он был демоничен, как едва ли кто другой... Демонические существа подобного рода греки причисляли к полубогам.

...Демоническое охотно проявляет себя в значительных личностях, особенно если они занимают высокие посты, как Фридрих или Петр Великий»1.

Из рассуждений Гете становится ясно, что демонический темперамент, демоническая сущность— это не есть нечто противное человеческой натуре, - явление, находящееся вне общей обрисовки человека. Если древние греки доводили демоническую личность до уровня полубога, богатыря, то по тем же соображениям в армянском устном народном творчестве люди с демонической сутью, получая мифическую окраску, были прямо отнесены к дэвам. Выражение этого находим и в эпосе «Давид Сасунский», где царь Хлата, будучи обыкновенным человеком, был назван Белым дэвом (Сиптак дэв).

В данном случае также отчетливо видно, что мифы создавались на естественной основе и содержали в себе, несмотря на всю их абсурдность, зародыш реальной жизни. Несомненно, именно это имел в виду Хоренаци, когда писал, что мифы «иносказательно таят в себе истину вещей»2.

С одной стороны, Артавазд смел и патриотичен, с другой— завистлив и тщеславен. Причину мрачности его души мы склонны видеть в психологическом факторе: ставшее причиной сплетен поведение матери, что ее честолюбивый и чуткий сын переносит с трудом. Артавазд убивает виновника грязных сплетен Аргама, истребляет его род, преследует и выгоняет из страны Смбата, помогающего аланам, но ничто не

_______________________
1 И. П. Эккерман. Разговоры с Гете, М.—Л., 1934, с. 566
2 См. Мовсес Хоренаци. История Армении. Приложение Первое.

_______________________

[стр. 112]

может успокоить его оскорбленного самолюбия, которое в конце концов переходит в бунт против покойного отца. Гнев против матери послужил причиной того, что Артавазд, заняв престол, выгоняет из столицы всех своих братьев, кроме Тирана. Тирана он вынужден держать при себе в качестве преемника, поскольку потомства у Артавазда не было.

Хоренаци ничего не говорит (кажется, эта сторона вопроса его не интересует) об отношении царя Артавазда к матери. Однако не может быть сомнений, что именно на этой почве был навсегда нарушен душевный покой Артавазда.

Овладение престолом, тяготы и заботы по управлению страной, неограниченное правомочие во всех вопросах— все это ускоряет нарушение душевного равновесия Артавазда. Как сообщает Хоренаци, немного времени спустя после провозглашения его царем, Артавазд, однажды, по обыкновению проходя через мост Арташата поохотиться в истоках реки Гин на вепрей и диких ослов, вдруг теряет разум, начинает буйствовать, и, упав с коня в ущелье, исчезает...

Хоренаци, не веря, конечно, ни в проклятье Арташеса, ни в миф о похищении Артавазда потомками вйшапов спешит сообщить, что Артавазд, по его мнению, отроду был умалишенным и фанатичным, «отчего и погиб».

Мы уже видели, что для помешательства и фанатизма у Артавазда были определенные основания...

История сохранила об Артавазде не многб сведений. Неясен даже иериод его правления. По Хоренаци, это должно было длиться очень недолго («процарствовав немного дней»).

Какова бы ни была история об Артавазде, в народе сохранился образ из сказания, а оно в свою очередь не очень далеко от истории, только по-своему отображает явления и дает им мифическое истолкование, как, например, то, что Артавазд был наказан потомками вйшапов, которых преследовал и притеснял его отец— Арташес, и женщины из династии Аждахака мстят Арташесу, похитив и подменив его сына дэвом.

По другому народному сказу, который ведут «старухи», Артавазд заточен в пещере, привязанный железными цепями. Два пса день за днем грызут цепи, чтобы освободить Артавазда, дабы тот уничтожил

[стр. 113]

мир. Но кузнецы, бьющие молотом о наковальни, навечно крепят цепи Артавазда... Народ обязан следить, чтоб злые силы всегда были на привязи— вот один из выводов сказания, имеющий огромный обобщающий смысл. В таком восприятии и дошел до нас сквозь века образ Артавазда.

Любопытно, что народ тонко откорректировал сочиненную им же историю о пленении царя каджками. Потому-то, как замечательно подметил Абегян1, народ счел нужным отметить в сказании, что злой и деспотичный Артавазд не сын Арташеса, ибо его в младенчестве:

Потомки вйшапов похитили...
И дэва положили взамен.

Артавазд и есть тот дэв, злой дух, который рос в качестве сына Арташеса и достиг царского трона. Поэтому, согласно народу, каджки похитили его, избавив страну Армянскую от злого царя.

Храм вишапов

Обед устроивши Аргаван в честь Арташеса,
Свершивши коварство во храме вишапов...
(Мовсес Хоренаци. Книга Первая, гл. 30)

Глубоко сознавая ценность образцов устного народного творчества, особенно тех, которые касаются знаменитых исторических личностей, Хоренаци всячески старался спасти из таких произведений какой-нибудь отрывок, пусть это будут хотя бы две строки.

Мы уже имели возможность убедиться, насколько драматичен образ Аргама. Арташес возвышает его до обладателя вторичного престола. Естественно, Аргам вполне мог претендовать и на царский престол, тем более, что царица Сатеник питала к нему особое чувство... Когда Арташес уже отобрал у Аргама вторичный престол, последний, решив отомстить Арташесу, обратился, по всей видимости, к решительному способу. В храме ицщюв он устраивает обед в честь Арташеса. Вот об этом историческом обеде и повествуют две поэтические строки, где ясно говорится, что вовремя обеда Аргаван прибег к коварству.

_______________________
1 Манук Абегян. Труды, т. 7, с. 129.
_______________________

[стр. 114]

Исходя из грамматической конструкции двустишия, мы думаем, что это не полное предложение, а только отрывок из него. Вероятно, непосредственно после двустишия, а также в последующих частях стихотворения говорилось о том, о чем Хоренаци рассказывает от своего имени в прозе. А именно: заговор раскрывается, Аргам и все его сторонники гибнут.1

Аргамовское двустишие завершает цикл дошедших до нас произведений, посвященных Айку, Ваагну, Вардгесу мануку, Арташесу, Сатеник, Артавазду (какая чудесная галерея исторических и художественных образов!).

Упоминание храма вишапов (драконов) н Гохтанских песнях само собой свидетельствует о значимости этого храма в быту. Хоренаци, к сожалению, не сообщает, почему этот храм назывался храмом вишапов. Филология же, насколько нам известно, не обратила на это обстоятельство до сих пор внимания. Между тем, любопытно знать, почему в Армении должен был существовать храм вишапов. Храм— культовое место, так неужели армяне поклонялись драконам да к тому же имели храм, посвященный дракону или драконам. Теоретически, конечно, возможно, чтоб и армяне подобно, например, индийцам, поклонялись драконам. Но как мог народ иметь божество, убивающее драконов— Ваагна Драконоборца и одновременно с этим— храм драконов. Это вне всякой логики, и затронутый нами вопрос далеко не самоцель.

Опираясь на классическую филологию (Г. Срвандзтянц, Г. Алишан и др.), армянская советская филолого-этнографическая мысль (М. Абегян, Гр. Капанцян и др.) доказала, что драконы для армянского народа никогда НР были предметом культа. Напротивг драконы всегда воспринимались армянами как олицетворение всего злого, призванного вредить народу: не давать ему поливной воды, питьевой воды родников. И всегда на борьбу с драконами выступали храбрые сыны народа, отрубали им семь голов, спасали из жестокого плена царевну, прекрасных крестьянских девушек, или освобождали город от чудовища, заслонившего солнце и т. д. и т. п. М. Абегян писал: «Дра-

_______________________
1 См. Мовсес Хоренаци. Книга Вторая, гл. 51,
_______________________

[стр. 115]

кон, известный нам из всех преданий и даже за много веков до Христа, выступает как злой дух»1.

По нашему мнению, под названием храм вишапов народ подразумевал тот храм, где совершали— свои культовые обряды потомки драконопочитающих мидян, предков которых пять-шесть веков назад захватил в плен из Мидии Тигран Ервандян.

При подобном рассуждении становится вполне понятным, почему устроен храбрым воином Аргамом в храме вишапов. Отголосок этого события нашел место в Гохтанских песнях. Это явление в свою очередь ярким образом демонстрирует реальность наших древнейших поэтических произведений. Мифические элементы не исказили реальную суть сказания. Народ отобразил в песнях свою жизнь, окружающую действительность, не избегая называть все своими именами. Эта верность правде жизни преодолевает в эпических сказаниях наших первых гусанов мифологические элементы и сохраняет при описании реальных личностей и событий то важное, что зовется историчностью. Гохтанские отрывки об Арташесе, Сатеник и Артавазде, а также миф о Ваагне и отрывок из вардгесовской эпической песни патриотичны и отражают героический, исполинский дух эпохи.

_______________________
1 Манук Абегян. Труды, т. 7, с. 132
_______________________

Содержание   Титульные страницы   Предисловие   Вступление
Глава первая   Глава вторая   Глава третья   Глава четвертая
Глава пятая   Глава шестая   Глава седьмая
Послесловие   Именной указатель   Содержание (как в книге)

Дополнительная информация:

Источник: Левон Мириджанян - "Истоки армянской поэзии". Перевела с армянского М. В. Саакян. Издательство «Советакан Грох», Ереван 1980.

Предоставлено: Вреж Атабекян
Отсканировано: Вреж Атабекян
Распознавание: Вреж Атабекян
Корректирование: Вреж Атабекян

См. также:

Л. Мириджанян "Артаваздовские мелодии" (поэма)

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice