ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Because of multiple languages used in the following text we had to encode this page in Unicode (UTF-8) to be able to display all the languages on one page. You need Unicode-supporting browser and operating system (OS) to be able to see all the characters. Most of the modern browsers (IE 6, Mozilla 1.2, NN 6.2, Opera 6 & 7) and OS's (including Windows 2000/XP, RedHat Linux 8, MacOS 10.2) support Unicode.

Левон Мириджанян

ИСТОКИ АРМЯНСКОЙ ПОЭЗИИ


Содержание   Титульные страницы   Предисловие   Вступление
Глава первая   Глава вторая   Глава третья   Глава четвертая
Глава пятая   Глава шестая   Глава седьмая
Послесловие   Именной указатель   Содержание (как в книге)


[стр. 116]

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ИСКУССТВО АРМЯНСКОЙ АНТИЧНОЙ ЛИРИКИ

Любое художественное произведение как явление надстроечное в большей или меньшей степени обусловлено общественным базисом. Производственные отношения, свойственные рабовладельческой эпохе, особенно разделение труда между земледелием и промышленностью, создавали условия, которые в сравнении с патриархальными временами были более благоприятными для развития науки и искусства. Тяжелое бремя труда целиком лежало на рабах, а это открывало для господствующего класса и свободных слоев населения широкие возможности заниматься политикой и изучением философии, развивать основы науки, удовлетворять духовные запросы, стимулируя развитие музыки, поэзии, театрального искусства. Быстрый рост городов и расширение международных торговых связей привели к бурному развитию градостроительства и архитектуры.

В письме П. В. Анненкову от 28 декабря 1846 г. К. Маркс отмечал, что рабство— экономическая категория огромного значения.

По выражению Ф. Энгельса, «без рабства не было бы греческого государства, греческого искусства и науки; без рабства не было бы и Римской империи... без античного рабства не было бы и современного социализма»1.

Великий революционер-демократ и, поэт Микаел

_______________________
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., Изд. 2, т. 20, с. 185—186.
_______________________

[стр. 117]

Налбандян в знаменитой «Критике «Сос и Вардитер» писал, что «мы народ античный»1. Слова великого революционера-демократа— выражение высокого национального достоинства и яркого патриотизма. Слова его в то же время показывают ту важную роль, которую отводит Налбандян прямым, непосредственным культурно-историческим связям армянского народа с классическими античными традициями.

Античную греческую поэзию, посвященную богам, Гегель назвал «мыслящей фантазией»2, а античную религию «религией красоты»3. Последняя, по словам Гегеля, «представляет собой как с внутренней, так и с внешней стороны бесконечно неисчерпаемый материал, привлекающий своей грацией и прелестью»4. Характеристики Гегеля античной религии и поэзии вытекают из общей гаммы его мировоззрения и философии религии. Один из предметов этой философии— античная греческая поэзия, античное искусство, дошедшее до последующих поколений человечества, благодаря целостным шедеврам поэзии и скульптуры, которые создают поистине «бесконечно неисчерпаемый материал» вечного обаяния и восхищения.

Таким неисчерпаемым источником вечного обаяния являются и наши древние песни, представляющие собой выражение,; античных времен.

Армянское литературное наследие античных времен, к сожалению, мало и состоит лишь из отрывков. Вопреки жестокой исторической судьбе, эти отрывки, однако, несут на себе печать величия и даже это малое достойно представляет совершенство армянского искусства.

Художественная литература берет из данной эпохи не только материал, но и художественную форму. Таким образом, художественная форма, наряду с содержанием произведения, также выступает как явление, обусловленное общественным бытием и мышлением. Отнюдь не удивительно, что армянская поэзия античных времен имеет не только своеобразное, впоследствии никогда

_______________________
1 Микаел Налбандян. Сочинения в двух томах, т. 2, Ереван, 1970, с. 170.
2 Гегель. Философия религии, т. 2, М„ с. 161.
3 Там же, с. 124.
4 Там же.

_______________________

[стр. 118]

больше не повторившееся содержание, но и аналогичную ему удивительную и своеобразную форму.

Искусство античной лирики и Гохтанских песен— результат художественного мышления, многие стороны которого пока не раскрыты. Если сегодня мы имеем определенное представление о быте, обычаях, верованиях, человеческих отношениях и общем эстетическом вкусе народа в века, предшествующие христианству, то это лишь благодаря армянскому античному искусству. Необычайно богатый идейный и художественный заряд этих отрывков устного народного творчества— результат всеобщего высокоразвитого вкуса и непревзойденного народного мастерства.

Если верить латинской поговорке, что каждое сравнение хромает, то надо принять, что не менее хромает и эта формулировка. Потому что, если и есть какой-то иной способ сделать восприимчивей палитру Гохтанских песен, то поиски сопоставимых граней должны вестись в рослиновской и пицаковской миниатюре. Не являлась ли наша средневековая классическая миниатюра отголоском далеких Гохтанских песен, только иного характера? Те же звенящие краски, тот же радостный дух, та же отточенность, пластичность образов, те же тонкие психологические переходы, та же несравненная простота наслаивающихся друг на друга образов, изящность, выразительность, та же теплота, та же строгая лаконичность. Только в разных временных плоскостях, на разных пластах развития общества и искусства.

Для народа-творца слово, казалось, имело цену золота, его использовали по принципу строжайшей экономии.

Эпитет, например, экономился, когда его смысл могло вместить в себя соседнее слово. Так образовалось не только существительное тростничок (եղեգնիկ), но и необычный эпитет аленький (կարմիր). Слова нового качества здесь приобретают новое содержание, соответствующее смыслу данного описания: они представляют изображаемое своеобразно стилизованным. Народ хотел представить растение тростник на торжестве рождения бога, достойно изображаемого явления. И потому назвал его ласково тростничок, однако картине

[стр. 119]

описания дыма и пламени, содержащейся в последующих строках, форма тростничок уже не соответствовала. Описываемым дыму и пламени более подходит форма тростник, чем и понятие горло тростника уже вполне соответствует картине извергаемого пламени.

Красиво и торжественно звучит своеобразное— аленький тростничок (զ’կարմրիկն եղեգնիկ).

Блестящими образцами емкости поэтического языка являются выражения власы из огня, брада— полымя, глаза— солнца..., одновременно рифмующиеся. Наряду с этим, данные выражения обладают и особой стилевой окраской, поскольку существительные (огнь, полымя) выступают в качестве определений власы— из огня, брада— полымя, создавая яркие, сочные образцы эпитетов-существительных.

Народ, высоко ценящий емкость языка и краткость слова, не отказывается, когда это необходимо, и от повторов (М. Абегян называет их параллелизмами), повторяя в одной строке отдельные слова (В родах было небо, в родах— земля... Ливмя лилось золото... Горела царица Сатеник страстью страстной). Повторяются даже отдельные строки и полустроки.

Из горла тростника дым возносился,
Из горла тростника огнь возносился...
Как пойдешь ты на охоту
Ввысь на Азат Масис,
Да схватят тебя каджки, унесут
Ввысь на Азат Масис...

Необычайно тонкий вкус демонстрирует, и выбор синонимов. Чтобы не загромождать строку одинаковыми словами, лань— бежит, а олень— скачет:

Бегущих ланей
И скачущих оленей...

Система образов и сравнений античных армянских песен представляет собой поэтическое мышление, которое движется от мифическо-аллегорического к первоначальной реалистичности. Песня о Ваагне— начало этого движения. С эпического сказания о Вардгесе, как мы уже видели, начинает утверждаться реально-историческая тематика, с палитрой, богатой элементами

[стр. 120]

реалистичности, но сохраняющей верность мифологическим выразительным средствам.

Реально-историческая тематика в эпических сказаниях Арташесидской эпохи еще более расширилась. В поэзию стали вовлекаться будничные события.и описания, сюжеты из быта, сильные человеческие характеры. Отображение всего этого требовало естественного, природного мышления, а также реального, правдивого, наряду с мифическим, гиперболизированным, взгляда на вещи и явления. Результатом этого являются те несколько поэтических описаний, которые придают особенную жизненность Гохтанским песням. Например: краснокожий аркан с золотым кольцом Арташеса, превращающий краткий миг похищения Сатеник в конкретно видимое действие; определение нежная царевна аланов дает почувствовать причиненную ей арканом боль, а горение страстью страстной Сатеник, довольно обнаженно и откровенно представляет суть ее любви. Красочна картина воспоминаний Арташеса: дым Цхани, утро Навасарда, бегущие лани, скачущие олени и т. д.

Результатом языкового богатства народной эпики, живой формы повествования, прочной связи эпики с реальной жизнью являются описания, имеющие исключительную этнографическую ценность. Они приоткрывают перед нами завесу в глубь тысячелетий, и мы видим картину жизни наших далеких предков и соседних народов, их быта и обычаев. Например, краснокожий аркан с золотым кольцом дает нам представление о царских доспехах. Похищение Сатеник, назначение отцом калыма живо рисует обычаи горских народов, которые в значительной степени сохранились по сей день. Осыпание Арташеса и Сатеник на свадьбе золотом и жемчугом подтверждает глубокую древ ность повторяемых и ныне, правда, в несколько иных формах, аналогичных обычаев. Страстное желание царицы Сатеник иметь волшебные травы артахур хаварт и хаварци из подушек Аргама свидетельствует о глубокой древности дошедшего до наших дней верования, будто цветы имеют магическую силу очаровывать и, как отмечал великий армянский поэт Ов. Туманян, «...украсть их, все равно что украсть их могущество. Об этом мифоовеянно повествовали гохтанские певцы, будто влюбленная Сатеник желала

[стр. 121]

иметь из подушен Аргама артахур хаварт и пучок хаварци, то есть его любовь»1 (подчеркнуто Туманяном.— Л. М.). Из приведенного Григором Магистросом отрывка мы узнаем, что не только Арташес, но и другие армянские цари активно участвовали в празднествах Навасарда, в охоте.

Ничто, наверно, в художественном слове не выявляет так ярко вкуса творца, как эпитет. В Гохтанских песнях проявился тончайший эстетический вкус народа и в выборе эпитетов. Свидетельством тому— багряное море, аленький тростничок, огненнорыжий юноша, краснокожий аркан, быстрокрылый орел, прекрасноокая дочь, дым Цхани, утро Навасарда. Все поэтическое творчество народа есть волшебная цепь оригинального восприятия действительности.

Не менее ценное свойство античных песен— их стилевая простота, та удивительная бесхитростность и безыскусность, которые составляют неповторимую их прелесть.

Из горла тростника дым возносился,
Из горла тростника огнь возносился.

Невозможно, кажется, описать извержение дыма и пламени без эпитетов. Между тем, здесь это сделано. Гусаны руководствовались принципом обрисовки явлений самыми емкими, самыми яркими выражениями. И они строго, придерживались этого требования искусства. Сказители, их мастерство всегда находились в центре общественного внимания. Гусаны были не только рассказчиками увлекательных историй и легенд— прежде всего они были мастерами слова и музыки, прекрасными знатоками родной речи. Несомненно, с этих времен дошел до нас обычай устраивать публичные состязания гусанов.

Язык античных песен настолько ясен, что полностью соответствует современному языковому мышлению. Буквально ничтожным, совершенно незначительным грамматическим вмешательством можно придать Гохтанским песням вид, вполне отвечающий современному армянскому литературному языку.

_______________________
1 Ованес Туманян. По поводу отрывка Хоренаци «Желала Сатеник», 1894. См. «Туманян как критик», Сборник (на арм. яз.), 1939, с. 31.
_______________________

[стр. 122]

Наряду с необычайной лаконичностью и емкостью, Гохтанские песни в то же время необыкновенно светлы. Это чувство света и тепла трудно объяснить только поэтичностью, тем более, что песни во многом представляют собой также эпические произведения. Часто они не рифмованы, и являют собой «какую-то форму свободного стиха, весьма близкую к прозе»1. Искренность, теплота песен, подкупающая прелесть и своеобразие их— в красоте языка. Это природная красота языка, а не результат стилевого воздействия.

Она есть естественное его состояние, результат языкового качества, приобретенного благодаря высокому эстетическому мастерству. Эстетичность природного слова— вот, пожалуй, тот высший критерий, которым руководствовались авторы народной поэзии, беря у народа и возвращая ему блеск его гения.

На идею эстетичности природной речи первой наталкивает песня о Ваагне. В первой строфе мы видим как все содержание распределено на четыре строки с необычайным мастерством: явление обрисовано самыми меткими, самыми необходимыми языковыми единицами, невероятно простым изложением.

Но этим вопрос не был бы разрешен, если б эти простейшие выражения сами по себе не представляли бы целостной художественной картины. Способность рожать, присущая живой природе (человек, животные), приписана небу и земле. Таким образом, они персонифицированы и выступают уже в роли художественной единицы— в качестве действующего лица. Эта персонификация и придает простому и ясному описанию особое содержание и особую прелесть.

Описание сохраняет в целом спокойный и ровный тон. Наконец, казалось, не вытерпев, берется из палитры звенящая краска и энергичным движением кисти кладется на полотно: «море багряное». Полотно начинает постепенно полниться. Для описания двух последующих строк необходим иной тон, который также найден.

Это совершенно неожиданный стилевой оттенок, с помощью которого тростничок выделяется из общей картины и выступает на первый план. На этом плане мгновенно дается основное действие. Рождение бога

_______________________
1 Манук Абегян. История древнеармянской литературы, Ереван, 1975, с. 48 . 122
_______________________

[стр. 123]

не может не происходить с торжественностью, окутанной в то же время таинственностью. Поэтому из горла тростника исходят дым и пламя. Эта картина дана с мощной силой, будто на скалах вытачиваются вечные строки:

Из горла тростника дым возносился...

Форма найдена, а потому зачем ее менять? Нужно повторить ее, еще более усилив:

Из горла тростника огнь возносился...

Итак, в апогее действия, являясь продолжением общего напряжения, появляется родившийся огненный юноша, который, естественно, должен пребывать в движении, поскольку именно это диктует могучий размах описываемого действия:

И из пламени выбегал
Огненнорыжий юноша...

Море— багряное, тростничок— аленький, юноша— огненнорыжий. Вот та цветовая гамма, которой должны соответствовать и оттенки последующих строк: «власы— из огня», «брада— полымя», «глаза— солнца».

Все полотно пронизано ослепительным светом и теплом сначала зари, а потом солнца, могучим чувством почитания природы. Культ юноши-бога обусловлен культом природы. Юноша-бог, воплотивший в себе мечты и надежды народа, почитаем как дитя вселенной, матери-природы, как выражение самой природы.

До нас не дошли песни и молитвы, посвященные другим богам, почитаемым нашими предками-язычниками. Однако достаточно одной песни о рождении Ваагна, чтобы убедиться, что народ в лице своих богов поклонялся своей природе; камням, земле и воде, своей свободе, силе и мечте. Эти боги как порождение низкой ступени общественной формации были результатом воображения народа, его мечты (молитва, в конечном счете, мечта) и надежд, единственная опора его веры. Народ не мог поклоняться природе и уповать на нее абстрактно. Потому он одевает в плоть явления природы, одушевляет их, олицетворяет, исходя из собственных представлений, и поклоняется в образе почитаемых им богов опять-таки природе. Древнейшим

[стр. 124]

символом солнцепочитающей Армении является песня о рождении Ваагна. Культ ежедневно рождающегося и восходящего солнца— определенное выражение неиссякаемого оптимизма. В этом заключена национальная основа культа, национальная сущность символа божества солнца— Ваагна. Огненнорыжий юноша Ваагн олицетворяет вечно молодые, неизменно обновляющиеся мечты, силу, веру и надежды армянского народа. Песня о Ваагне— возвышенный порыв души армянского народа, прорвавшийся во вселенную из глуби времен и посвященный бесконечному течению времени.

При условии эстетичности природного слова, даже будничная, разговорная речь приобретает стилистическую окраску и безукоризненную поэтичность. Таким характерным примером является речь отца Сатеник, состоящая всего из трех строк, но оставляющая впечатление полновесной и большой речи.

И найдет ли храбрый Арташес
Тысячи тысяч и мириады мириад
За деву-царевну храброго народа аланов?

Первая строка, полувопросительная, полуриторическая, находится на уровне разговорной. Вторая строка является типичным образцом народного мышления: Тысячи тысяч:.. И будто этих «тысячи тысяч» мало, в следующий же миг этот образ умножается ...и мириады мириад...

И вся строка приобретает такое богатое поэтическое звучание, которое распространяется и на предыдущую, и на последующую строки. Благодаря ослепительной красоте и многоцветью средней строки, обусловленной гиперболическим народным мышлением, все 3 строки вместе составляют выразительную картину, подкупающую естественностью, психологической глубиной. Так одна чудодейственная строка добилась с помощью повтора высочайшего воздействия:

Тысячи тысяч и мириады мириад...

Одним из условий эстетичности природной речи является насыщение сюжетной линии сказа психологической остротой. Когда разгневанный Арташес орлом кидается во вражеский стан, нам поначалу кажется, что вот сейчас он уничтожит все аланское войско и

[стр. 125]

пленит царя. Однако в какой-то неожиданный момент события получают совершенно иное течение, благодаря чему описание получает новую силу. Внезапное изменение сюжетной линии в противоположное от ожидаемого направление весьма характерно для Гохтанских песен. Это обстоятельство а также богатство образов, действий, отрывают эпическое сказание от абстракции, делают речь более конкретной, стремительно развивающейся, естественной и убедительной.

Прекрасно сознавая неиссякаемые возможности метрического построения, эпические сказители и сами подчинялись законам слога и рифмы, и подчиняли их себе. Они выступали не только поэтами, но и сочинителями музыки.

Эпическое стихотворение было в равной степени песней, а песня— в равной степени стихотворением. И то, и другое— совершенны. К счастью, они оба дошли до нас: стихотворные отрывки непосредственно, благодаря выдержкам Хоренаци, а мелодии песен— опосредованно через многочисленные христианские церковные песнопения. Богатое песенное искусство христианской церкви явилось результатом языческого наследия. К музыке, единственной из всех видов искусства, христианство проявило терпимость и довольствовалось лишь запретом и уничтожением слов песен или их изменением. То, что языческие мелодии были совершенными, образцами искусства, подтверждается также тем, что они упорно сохранялись в народе спустя много веков после утверждения христианства.

Используя в одном стихотворении разномерные строки, гохтанские мастера, однако, умели сохранять их общую музыкально-тактовую гармонию, обеспечивая стиху темпераментность и легкость. Это создало возможность для сочетания различных стилей (разговорного, повествовательного, лирического и т. д.), а также употребления одного-двух слов, не совпадающих с общей метрической системой. Неожиданным, например, было вмещение в 12-сложную строку 5-сложного слова (асуцанелов հասուգանելով). Или, скажем, то, как замечательно спаялась с ямбо-анапестным свободным, но компактным метрическим построением 8-10-15-15-14-15-10-12-сложного стихотворения прозаическая, по существу, строка с 7-сложным словом (цараецуцанелов ծառայեցուցանելով).

[стр. 126]

Сложна поэтика античных песен. Великолепные стихотворения, становясь одновременно текстами для песен, должны были быть приспособлены к их мелодии. Целью творца было сохранить органическое слияние мелодии и слова, поскольку они обычно порознь не употреблялись. Это в высшей степени важное обстоятельство, благодаря которому становятся понятными постоянные метрические колебания в армянских античных песнях.

Вопрос поэтики античных песен затрагивался специалистами часто. Выражались различные мнения: «В метрике этих песен,— лисал еще в прошлом веке Г. Зарбаналян,— хотя и наблюдается полная свобода, однако, несомненно, что эта свобода имела такую творческую метрическую грань, которая нами еще не выявлена»1 (подчеркнуто мною.— Л. М.).

Почти того же мнения Абр. Заминян: «Говорить о древней армянской метрике очень трудно, потому что сегодняшними канонами объяснить эти отрывки невозможно, и все проделанные до сих пор опыты по разложению стихотворений на тот или иной размер были неудачными.

Ясно, что эти песни сочинены в разное время и в разных местах, причем в такое время, когда в армянском языке были отчетливо разграничены краткие и долгие гласные— естественно, что наши теперешние метрические правила не могут быть с совершенной точностью применены в отношении их»2 (подчеркнуто мною.— Л. М.).

Как видим, античные песни ученые рассматривали как самостоятельные, оторванные от нашего времени явления и даже считали их необъяснимыми. Господствовавшее мнение, что эти песни есть якобы результат совершенно иного, не соответствующего правилам нашей метрики, мышления, сковывало творческий подход к изучению этих отрывков и держало научно-исследовательскую мысль на определенной от них дистанции. Заминян, например, рассматривал стихотворение как сугубо речевое явление, заключая, что нынешними правилами эти отрывки объяснить невозможно.

_______________________
1 Г. Зарбаналян. История древнеармянской литературы (на арм. яз.), Венеция, 1886, с. 134.
2 Абр. Заминян. История древнеармянской литературы (на арм. яз.), Бейрут, 1941, с. 26.

_______________________

[стр. 127]

Манук Абегян вносит в вопрос ясность: «...все же есть возможность определить стихотворный размер нашего древнего эпоса. Эти песни не обладают совершенной музыкальностью, но имеют определенную ритмичность. Тут мы находим какую-то форму свободного стиха, весьма близкую к прозе, которая свойственна целому ряду наших древних духовных песен и народным эпическим песням...»1

По нашему мнению, бессмысленно в метрике Гохтанских песен искать все те закономерности, которые характерны для профессионального стихотворения. Античные песни многими своими сторонами суть совершенно особые произведения, обусловленные закономерностями мелодии. То обстоятельство, что Абегян уподобляет античные песни в качестве свободного стиха, созданным в последующие века духовным песням, еще более подтверждает наш тезис о необходимости рассматривать вопрос о метрике античных стихотворений с точки зрения создания их именно для пения.

Будучи обусловленными мелодией, строки античных песен не нуждались в канонизированной стихотворной метрике. Для них важна лишь единица песенной строки— то определенное количество слогов и нот, при котором мелодия и поэтическая единица (строка, две строки, трехстишие, четверостишие и т. д.) совпадают. Вот почему рядом с классическими ямбом, анапестом, ямбо-анапестом, пеоном-анапестом, анапесто-амфибрахием есть также пятнадцатисложная строка, разбитая на два полустишия из восьми и семи слогов:

Կամ ծառայեցուցանելով // ի ստրկաց կարգի պահել…

Античные песни отличаются разнообразием метрики. Сегодняшние стихотворные размеры идут от них. Наличествующая в этих песнях поэтическая форма в высшей степени подвижна, что является результатом неожиданных изменений метрики. Они возникают из требований музыки и создают ту живость поэтического слова, которая свойственна античным армянским песням.

Малочисленны эти песни (тринадцать отрывков), однако в них отражена целая эпоха нашего национального поэтического искусства от начала до классического. Блестящий образец начала— песня о Ваагне.

_______________________
1 Манук Абегян. История древнеармянской литературы, 1975, с. 48.
_______________________

[стр. 128]

Будучи самой древней, неся в себе простоту и наивность восприятия природы, песня о Ваагне отображает самый ранний этап армянской поэзии. Между песней о Ваагне и эпической песней «Отделившись, ушел Ваодгес манук», несомненно, лежат века. А значит, насколько больший промежуток времени разделяет песню о Ваагне от эпических сказаний Арташесидской эпохи! Песни, рассказывающие об Арташесе, Сатеник, Артавазде и других, это совершенно иное, более высокое качество: они знаменуют собой новый значительный этап в развитии художественного мышления народа. На этом этапе стихотворение освобождается от своей первоначальной простоты и приобретает новые широкие возможности для развития. Вместо богов темой поэзии становятся цари и члены царского дома, то есть, земные люди с земной человеческой внешностью и внутренним миром. Естественнее становится общее поэтическое звучание. Одним из выражений высокой поэтической культуры является тяготение к рифмованному слову. Рифма была составным элементом национальной поэзии издревле, и античные песни— лучшее тому свидетельство. Эти песни непременно рифмованы. Только необходимость в рифме ощущалась не всегда, так как рифма способствует музыкальности, а стихи эти, как мы уже говорили, были мелодиозированы. Рифма не была для них обязательным условием. Она как художественный элемент могла и отсутствовать там, где и без рифмы сохранялась музыкальность речи. Характерно то, что стихотворение целиком никогда не рифмовалось. Рифма должна была вытекать из смысла, а не служить только благозвучию. В противном случае она не нужна, ибо общая музыкальная суть поэтической, к тому же классической конструкции дает забыть отсутствие рифмы. По такому принципу рифмовки созданы античные армянские песни. По этому же принципу создан эпос «Давид Сасунский».

Богат язык античных песен.

Язык этот— тот же классический грабар. Закладывая основы армянской литературы христианской эпохи, наши гениальные переводчики и летописцы пятого века щедро использовали языковое мышление и стиль эпохи античных песен. Итак, эти песни явились источником не только нашей поэзии, но и прозаической художествен-

[стр. 129]

ной речи. Классический грабар пятого века и античные песни— результат единого национального языкового мышления. Они— первое дошедшее до нас истинное выражение исконно армянского языка, возможно, самое прекрасное я пленительное его выражение.

Сегодня, спустя тысячелетия после их создания, в одном-двух местах эти песни могут показаться и непонятными. Однако непонятность эта лишь кажущаяся.

Несколько лет назад обстоятельная статья академика Л. С. Хачикяна пролила новый свет на отрывок из Гохтанских песен «Кто б дал мне дым Цхани...» Из его комментария стало ясно, что дым Цхани означает не дым из дымохода (как предполагалось), а январский дым, поскольку словом Цхани древние армяне называли месяц январь.

Помимо этого, в данном отрывке нуждается в комментарии еще одно слово հարուաք (трубили)— (Мы в рог трубили). Почему հարուաք, а не հարաք, что было бы единственно правильным написанием? Многие арменоведы выразили сомнение в правильном прочтении этого слова.

Нам удалось выяснить, что прочтение слова совершенно правильно, весь вопрос в том, что форма հարուաք имеет биайнское происхождение.

Опираясь на биайнское слово aru— дать и учитывая, что многие корни армянского и биайнского языков одинаковы, надо думать, что в армянском языке аналогом биайнского aru (дать) было haru. Haru (հարու) означает— бодать, забодать. В последних словах смысл дать, ударить: ударить рогами.

Этимологическая формула слова haru такова: h+aru=haru. Когда уже было слово haru, от него легко могли образоваться формы: haru+um=harum (հարում, ударить), haru+at=haruat (հարուած, удар). Одним из времен глагола haroum была форма հարուաք (haruak). Итак, написание слова հարուաք (haruak) в Гохтанокой песне абсолютно правильно: это исконно армянское слово с добиайнских времен.

С отрывком «Кто б дал мне» связан вопрос, касающийся его последней строки.

В арменоведении считается, будто строка «Как это принято у царей» не оригинальна, а якобы добавлена Григором Магистросом, обнаружившим этот отрывок. Однако это плоть от плоти, строка из оригинала,

[стр. 130]

что подтверждается не только ее языково-стилистической идентичностью с отрывком. Выражение «как это принято у царей» часто употреблялось в домагистросовской литературе, не менее чем за шесть веков до Магистроса. Оно использовано и в седьмой главе Пятой книги «Истории» Фавстоса Бузанда:

И поставил перед ним ужин
По закону царей,
И поставил перед ним вино,
Как это принято у царей.

Такая же строка есть в «Истории» Мовсеса Хоренаци: Тигран отправляет сестру свою в Мидию с большой свитой «как принято у царей»1.

Следовательно, последняя строка «Как это принято у царей» в отрывке «Кто б дал мне» действительно на своем месте.

Вести разговор о Гохтанских песнях без обращения к вопросу о песнях тывеляц, невозможно. Нет необходимости проводить обзор мнений и разноречивых толкований, посвященных песням тывеляц. Нас в данном случае интересует не история вопроса, а смысл выражения (թուելեացն երգք) и его происхождение.

После победы над Аждахаком Тигран посылает свою сестру Тигрануи в Тигранакерт, а первую жену Аждахака (Тигрануи была не первой его женой) Ануйш вместе с детьми и более чем 10 тыс. пленных, выселяет в восточные области Масиса «до границ Гохтанских... до Нахичеванской крепости», выделив Ануйш слуг из тех же индийцев, «которые жили у подножья горы»2.

Сразу после сообщения об этом Хоренаци поясняет, что «об этом точно повествуют также песни тывеляц...». И из этих так называемых песен тывеляц упоминает три: «Обед устроивши Аргаван», «Храбрый сын Арташеса...», «Горела царица Сатеник...».

Почему эти три назывались песнями тывеляц?

Тывеляц (от слова թիւ, тыв) означает перечисляемые, следовательно, речь шла об определенном виде или группе песен, которые исполнялись не пением а речитативом. До сих пор многие религиозные песни в

_______________________
1 Мовсес Хоренаци. Книга Первая, гл. 28.
2 Мовсес Хоренаци. Книга Первая, гл. 30.

_______________________

[стр. 131]

определенных случаях не поются, а именно исполняются речитативом. В святцах и календарях так и указано— ту или иную песню исполнять речитативом.

По Ачаряну, песни тывеляц— это те песни, которые не пелись на мотив, а «говорились, рассказывались».

Того же мнения и Абегян: «Здесь слово тыв не могло быть использовано в смысле количества, а только в смысле «сказать, рассказывать»1. По Абегяну, песни тывеляц— это речитативные песни, которые не были песнями, но не были и обычным чтением.

Толкования Ачаряна и Абегяна исчерпывающи. Ачарян тем не менее слово тыв (թիւ — число), то есть корень глагола «считать» (тывел— թւել) отнес в ряд слов, пока не истолкованных.

В цепи армяно-биайнских связей есть слово, которое проливает свет на выражение тыв асел (թիւ ասել— перечислять). Это биайнское слово tiu (тыв), которое означает говорить, рассказывать, сказать. Именно от этого корня тыв произошло выражение тыв асел, что означает не петь, а рассказывать. Некоторые отрывки из текстов народных песен, а также молитв исполнялись без мелодии, в форме разговорной речи как бы произнося слова перечисляя, убыстряя речь. Тыв асел было принято не только в песенном искусстве и во время церковных обрядов, но и на письме.

Как видим, корень թիւ (tiu) имеет исконно армянское происхождение.

Наличие в лексике Гохтанских песен прямых следов бийанского языка отнюдь не удивительно. Напротив, оно естественно, поскольку древнеармянский язык— грабар в VI в. до н. э. уже имел образец классического мышления— стихотворение «В родах было небо...». Наивно предполагать, будто подобное совершенное качество языка возникло сразу после падения Биайны (Ванское царство) в VI в. до н. э. Этот чудесный грабар существовал до VI в. до н. э., явившись результатом длительного исторического процесса. А вот какие существовали связи между биайнским языком и грабаром— сказать пока трудно, поскольку из биайнского до нас дошло всего несколько сот слов. Но даже при наличии столь небольшого языкового

_______________________
1 Манук Абегян. Труды, т. I, с. 163.
_______________________

[стр. 132]

фонда заметна определенная общность, с которой нельзя не считаться.

Результатом этой общности являются идущие из биайнских времен слова и стили, которые, свидетельствуя о древности языкового материала Гохтанских песен, утверждают в то же время глубокую древность грабара и особенно наличие в нем разнообразия стилей и богатства народных выражений.

Какой сложный языково-стилевой путь прошла наша поэзия. И сегодня, отшлифованная веками, она более чем когда-либо близка к своим истокам, своей первооснове. Естественно, иначе и быть не могло, ибо литературно-поэтическое мышление нашего народа во веб времена сохраняло могучую способность гармонично сочетать традиционное с новым, современным.

Античные песни можно сравнить с осколками крупного, но раскрошенного бриллианта. Но поскольку даже мельчайший кусочек бриллианта тем не менее бриллиант, то в небольших отрывках наших античных песен как в целом отразились чудесные поэтические краски, изумительное мастерство, удивительно светлый и прекрасный мир. Мы определили важное качество этого мира, которое сфокусировало в себе все общее, что есть в этих произведениях. Этим качеством является патриотическая эпика. Собирая в одно целое различные сказания, античные песни выступают плодом единого мировоззрения. В них отражена история народа, целая эпоха. Патриотическая эпика была и результатом, и условием своеобразного стиля эпохи, точно так, как, по выражению К. Маркса, «греческая мифология составляла не только арсенал греческого искусства, но и его почву»1.

Античные песни, по существу, выходят за рамки мифологии и эпики, приобретая общекультурную ценность и значимость. Занимая исключительное место в общей цепи истории общественной мысли армянского народа, они явились первыми дошедшими до нас ее звеньями. Оптимистический накал и классический уровень исполнения этих стихотворений— одно из древнейших и самых блестящих свидетельств эстетического вкуса и развития армянского народа, наследника многовекового искусства. В античных песнях спрессованы

_______________________
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., Изд. 2, т. 12, с. 736.
_______________________

[стр. 133]

философия художественного творчества народа, его совершенно оригинальные представления о взаимосвязях жизни и искусства. Стиль античных песен и сегодня близок и родствен нашей душе, целиком отвечает нашим вкусам. Это первооснова национального стиля армянской поэзии, необычайно чистый источник национальной психологии.

Содержание   Титульные страницы   Предисловие   Вступление
Глава первая   Глава вторая   Глава третья   Глава четвертая
Глава пятая   Глава шестая   Глава седьмая
Послесловие   Именной указатель   Содержание (как в книге)

Дополнительная информация:

Источник: Левон Мириджанян - "Истоки армянской поэзии". Перевела с армянского М. В. Саакян. Издательство «Советакан Грох», Ереван 1980.

Предоставлено: Вреж Атабекян
Отсканировано: Вреж Атабекян
Распознавание: Вреж Атабекян
Корректирование: Вреж Атабекян

См. также:

Л. Мириджанян "Артаваздовские мелодии" (поэма)

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice