ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Гурген Маари

ГОРЯЩИЕ САДЫ


Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание


Шаану Шахнуру с любовью

СКАЗАНИЕ ПЕРВОЕ,

или вступление читателя в город Ван и мир одного
из наискромнейших его обитателей Ованеса-аги Мурадханяна

1

По вечерам ветром тянуло с моря, с Ванского моря, а когда восходила утренняя звезда - с гор.

В это время листва на деревьях подрагивала.

И не только листва на деревьях. Подрагивали тихонько струящаяся вода в ручьях, вывешенное после стирки на свежий воздух белье над плоскими кровлями, крылья возвышавшейся над городом ветряной мельницы, перья коротающих ночь на высоких ясенях и тополях птиц, сама ночь, и, наконец, вздрагивал во сне Ованес-ага.

Он поздно лег в тот день. Он лег поздно, потому что до глубокой ночи его восточный ковер топтали, не давая покоя, повивальная бабка, сердечные и сердобольные соседи, нагрянувший из деревни брат; не давал покоя и крик новорожденного - только не ковру, а ему самому, его ушам.

Да, особенно досаждал ему крик новорожденного.

Крик новорожденного мешался с давнишними воспоминаниями. Когда он впервые взял лз рук повитухи запеленатое в мягкие простынки орущее благоухающее тельце, ему показалось, будто, заполучив какой-то товар, он прикидывает, дорого ли тот стоит. Он улыбнулся и сказал:

- Цена-то ему какая, бабка Тарик?

- Тыща золотых, Ованес-ага, тыща золотых. Погляди-ка промеж ножек.

Ованес-ага, человек грамотный и знающий толк в арифметике, сострил:

- Бабка Тарик, промеж ножек не тысяча золотых, а один... Повитуха Тарик грамоте не училась, но почувствовала, что надобно задать еще один вопрос.

- Чего не достает единице, чтобы стать тыщей? - спросила она.

- Этаких круглых-круглых ноликов...

- Ованес-ага, коли единица есть, за круглыми-круглыми ноликами дело не станет, вот те крест... Бог милостив.

- Бабка Тарик, - оживился Ованес-ага, - парень-то он парень, я и сам понимаю. А вот что за плод, можешь сказать?

- Груша ли, вишня ли... Ах ты моя вишенка сладкая! Сладкий мой, сладимый, мальчик мой родимый!

И ответ на этакий научно-теоретический вопрос Ованеса-аги повитуха Тарик обернула приятной шуткой, сдобренной подходящей музыкой, которая даже Ованесу-аге пришлась по вкусу. Он вложил в повитухин рукав меджидие и со сдержанной радостью наказал:

- Отнеси ребенка к матери, к матери отнеси.

2

Уже рассвело. Ованес-ага повернулся с боку на бок. Из открытого окна потянуло свежим июньским ветерком, и он ощутил, как шевельнулись кончики усов. Он вздохнул полной грудью и, едва разлепив глаза, оглядел комнату. Все в порядке.

Новая обивка диванов тешила его самолюбие, завтра придут гости, промелькнуло у него в голове; чудится, будто подушки на садре улыбаются гостеприимно и ласково. Над зеркалом картина, и со стены глядит Батюшка Хримян, сидящий под ореховым деревом. Ованес-ага не видит ни орехового дерева, ни католикоса, зато он смотрит поверх зеркала и знает, что, впрочем, ореховое дерево уже бросилось ему в глаза.

А рядышком лежит его жена, Сатеник. На дощатом полу ковер, на ковре - их с женою постель. Новорожденный - по другую от Сатеник сторону. Теперь Ованесу-аге хотелось бы услыхать крик младенца, однако он чует лишь тяжелое дыхание и беспокойство Сатеник. Ованес-ага протягивает руку и легонько касается женина лба.

- Проснулся?

- Угу. А ты?

- Пойдешь нынче на рынок?

- Как скажешь. Пойти?

- Дело твое

- Мальчик спит?

- Вроде бы тихий, не то что другие. Послушай-ка, а не лишний он у нас?

- А куда было деваться, ханум?

- Ну, лекарства там, доктор...

- Вставай, вставай, кофе свари! Выдумала, доктор! Не затем я жену брал.

Наступило молчание.

- Нынче ты свари, мне неможется, - неуверенно сказала Сатеник.

- Прости, жена, забыл! - от души подосадовал на себя Ованес-ага и, вздохнув, собрался было вставать. Но передумал.

- Эй, Лия! Лия!

- Что? - раздалось из нижней комнаты.

- Вставай, кофе приготовь!

Молчание. Стало быть, заказ будет исполнен. Ованес-ага снова лег. Погладил жену и, будто обрадовавшись, шепнул:

- Похудела-то как!

- Тебя бы на мое место...

- Я бы умер! - ужаснулся Ованес-ага и задремал, позабыв и про младенца, и про жену, и про Лию, которая должна была сварить ему кофе; пьянящий, навевающий сон утренний воздух сморил-таки его, и он придремнул.

Теперь уже он видел Хримяна ясно и отчетливо. Каркая спросонок, пролетело несколько ворон, и солнце осветило макушки высоченных тополей.

А предгорья и сады окутала сероватая утренняя голубизна, голубоватая дымка.

Ованесу-аге привиделся сон.

Из деревни привезли сено. Битком набитые чувалы были правильными рядами, попарно, впритык друг к дружке разложены на подворье. Крестьяне загоняли коров на задний двор и просили травы - задать скоту корма. Ованес-ага вынул из кармана ключ и протянул айсору Ормзу.

- Поди принеси сена.

- Травы бы зеленой.

- Перебьетесь.

И Ованес-ага, сдерживая гнев, прикрикнул во сне:

- Сказано тебе: сена!

Ормз ушел и немного погодя, стащив с головы папаху, стал перед Ованесом-агой.

- Дядя Ованес, ступай погляди.

Ованес-ага отворил дверь сеновала. Увидал не сено, а шипящие и извивающиеся клубки зеленых змей. Ованес-ага не испугался.

- Неси, пускай лопают!

- Снесу, - повиновался Ормз.

А на заднем дворе стояли никакие не волы - свирепые львы, и они поедали зеленых змей. У Ованеса-аги мурашки пошли по коже, но он так и не проснулся.

Он сидел на мешке с пшеницей и присматривал за крестьянами. Те таскали мешки в амбар и опорожняли их. Мешок под ним двигался, покачивался, копошился, а он, ничуть не удивляясь, знай себе курил. Появилась Сатеник - она рвала на себе волосы и голосила:

- Ованес-ага, вместо пшеницы мышей принесли!

Мышей! Мыши выбегали из амбара, затопляли, накатывая волнами, все вокруг, растекались по лестницам и комнатам, карабкались по ногам Сатеник, а мешок под ним уже не копошился, а ходил ходуном. Мыши! Одна из них, самая нахальная и наглая, норовила прорваться наверх, туда, где сидел Ованес-ага, рылась, ковырялась, ползла, протискивалась, кусалась...

Ованес-ага взвыл от боли и проснулся.

- Кофе не готов?

- Нет, - ответила Сатеник; она уложила новорожденного в люльку и теперь покачивала ее. - Что с тобой?

- Дурной сон видел, жена, несварение у меня.

- Что снилось-то?

- Мышь, - буркнул Ованес-ага.

- Мышь - это я...

- Змея, - сказал Ованес-ага.

- Змея - это ты, - вполголоса заключила Сатеник и занялась новорожденным.

Ованес-ага встает с постели, накидывает поверх длинной серой ночной рубашки черный сюртук, снимает ночной колпак и надевает на голову турецкую феску, затем сует ноги в шлепанцы и неслышно проходит на веранду. Чувствует он себя бодро и спокойно. Перед ним, залитый солнечным светом, колышется в росе и зелени Айгестан. Конский щавель на садовой калитке, пышный и густой, норовит, кажется, утечь во двор и затопить его своей зеленью. Ухоженный и лелеемый цветник глядит довольно и приветливо, а в саду поспевают плоды.

Славно, куда как славно чувствует себя Ованес-ага! Он мурлычет что-то под нос - не разберешь, то ли молится, то ли считает. Вот он поглаживает усы, проводит ладонью по подбородку и думает: "Пора бриться".

Потом ни с того ни с сего припоминает сон и снисходительно бормочет:

- Ну и дела... Несварение у меня...

Как человек сугубо практический, он и яви-то частенько не доверял, а если и доверял, то лишь после того, как самолично все осмотрит, проверит, ощупает, убедится. Сны же, как человек просвещенный, он и вовсе ни в грош не ставил. Самые дурные сны он рассказывал подробно, еще и присочиняя кое-что, а под конец заключал:

- Несварение у меня.

Или:

- Плохо я ночью спал.

Дом пробуждался. Лия разложила все необходимое для умывания и стояла наготове с ковшом в руке. Ованес-ага не спеша снял феску, водрузил ее на голову дочке, отчего Лия приобрела презабавный, но все-таки милый вид, и стал шумно умываться, плескаясь, отфыркиваясь и обрызгивая Лию водой.

Когда он кончил, Лия стянула с плеча пушистое полотенце, заботливо накинула отцу на руки и принялась убирать тазы и ведра.

- Кофе так и не приготовила, - уверенно произнес Ованес-ага, не столько даже укоризненно, сколько констатируя факт.

- Джезве на огне, - покраснела девочка и сняла феску. Отец бросил ей полотенце, надел феску и мягко наказал:

- Самовар тоже поставь. Бабушке скажи, пускай мясо зажарит, водку и вино по графинам разольет. А ты надень зеленое платье... Сестренка у тебя еще одна, слыхала? Аист принес...

- Не сестренка, а братик, - поправила Лия.

- Все-то ты знаешь! - и Ованес-ага указательным пальцем ласково щелкнул дочку по носу.

По лестнице на веранду поднялась сухонькая, маленькая старушка. Она просеменила к нему и, убрав со стола язму, заулыбалась. Маленькая старушка была матерью Ованеса-аги. Она скорее сошла бы за его старшую сестру, столь невероятным казалось, что у него до сих пор жива мать... Этому почтенному армянину мать подходила так же, как сапоги семидесятилетнему старику. Разумеется, Ованесу-аге было еще далеко до семидесяти, но мать рядом с ним, право же, не смотрелась. Да-да!

- Пойдешь нынче на рынок, Ованес?

- Не знаю, матушка, пойду ли, нет ли. - Ованес-ага подумал и улыбнулся: - Опять у тебя внучек, а? Последний, младшенький. Младшие, они самые любимые. Остатки сладки.

- Бог троицу любит, сынок, а больше-то и не надо... Гостей ждешь нынче?

- Как не ждать! Ты уж приготовь чего надо. Что Мхо делает?

- Что ему, бедному, делать? Спит. - И глаза у старухи увлажнились.

- Пускай встает, пойдем на рынок, кой-чего купим. Заодно и в магазин к себе загляну.

- Не побрился?

- Кофе попью и пойду.

- Я тоже пойду, разожгу тонир. Слава тебе, Господи! - озабоченно зашептала старуха.

- К Сатеник не заходила?

- Ах я дура старая! - всплеснула руками мать. - Совсем из головы выскочило... - И засеменила в комнату к роженице.

Здесь она взглянула на новорожденного внука и нашла, что глаза у него точь-в-точь глаза ее отца, а лоб точь-в-точь лоб ее матери, Воскеат-ханум. Сноха с отрешенной улыбкой вспомнила: то же самое она говорила и про Сурена, и про Лию, лишая тем самым детей фамильного сходства с родителями... Так или иначе сноха сочла необходимым сказать для вида:

- Хочу встать, хатун.

- Боже упаси, лежи! И нынче, и завтра тоже.

Тем не менее старуха не преминула в третий уже раз поведать, что сама-то она рожала своих детей "на ногах", а на другой день перестирывала "гору белья" и оставалась при этом крепкой и здоровой "что твой огурчик".

- Мы - одно, вы - другое, себя с нами не равняй! - заключила старуха и засеменила прочь. - Пойду тонир разожгу. Слава тебе, Господи!

3

Дым тонира клубится над садами. Утро глядит свежо, оно и само для себя утро, прекрасное как Бог и ясное как Бог, которому неведомо, кто в него верует, а кто лицемерит, кому он внушает ужас и трепет, а кто взирает на, него полными слез глазами. Но если Бога и нет, то утро - вот оно. Оно глядит с неба и с гор, из окон и дымовых отверстий в кровлях, и оно прекрасно. Ему и дела нет, что Мхо спит себе в уголке подле тонира, а Ованес-ага поглаживает усы и попивает кофе.

Когда Ованес-ага покончил с кофе и оделся, Мхо уже встал и седлал ослов - своего серого и белого Ованеса-аги. Подошла мать, открыла ворота и пропустила двух своих сыновей. Те сидели верхом, и старуха смотрела им вслед, покуда не умолкли колокольца, привязанные к шеям животных, а сами они не скрылись за поворотом.

Они едут по широкой, ведущей к городу улице, обсаженной по обочине ивами и тополями.

Ованес-ага сидит на белом осле, а Мхо - на сером.

Под седлом с ковровой попоной, позванивая колокольчиками, шествует белый осел Ованеса-аги, а бок о бок с ним - несравнимо проще снаряженный ишак Мхитара.

Едут на рынок.

Мхо ничего не ел. Ему хочется заморить червячка, но он все не надумает, как об этом сказать.

Наконец он останавливает осла у придорожной пекарни, бросает монету и, взяв теплый лаваш, с аппетитом принимается за еду.

Нагнав Ованеса-агу, Мхо говорит:

- Не люблю я город!

- Хлеб, что ли, у нас невкусный?

- Вкусный-то вкусный...

- Тогда что же?

- Это ж надо - за хлеб деньги платить!

- Привык! Тебе небось хорошо, - добродушно уколол Ованес-ага.

- В Стамбуле, говорят, и за воду платить надо... Есть вести от Амбарцума-аги? - вспомнил вдруг Мхо.

- Есть.

- Как он там?

- В гору пошел, большими делами ворочает... Полис, Амбарцум-ага, - поди разберись!

Они едут бок о бок. Веселые колокольца осла Ованеса-аги и Мхоевой скотине внушают живость и бодрость. Резвости у нее ничуть не меньше, она навострила уши и даже придерживает шаг.

- О деле мы так и не поговорили, - озаботился Мхо, когда они оставили позади порядочную часть дороги и он проглотил последний кусок свежего лаваша.

- Не горит, еще поговорим. Сегодня мне Не до этого.

- Еще бы! Сегодня у тебя мальчик родился, сегодня у тебя День особенный!

И запел.

Пел и вспоминал своих детей, жену Искуи, деревню, пахоту и сев, овец и коров.

...Тянется из города широкая извилистая дорога. Она скользит по предгорьям, вьется между холмами, потом берет вверх, вверх, вверх, а где-то внизу, в туманной, без единого деревца, но обильной водою долине лежит деревня. Дорога круто петляет, спускаясь с высоты, затем, будто угомонившись, идет прямо и ровно еще километров десять, и вот наконец деревня. Эрманц! Живут в деревне айсоры и курды, но здесь обосновалось, поставив свои дома, и несколько армянских семейств. Вот уже добрых пятнадцать лет Мурадханяны владеют в этих местах пастбищами и полями, почти две сотни голов крупного и мелкого! рогатого скота выхаживают для них курды, айсоры, армяне, и более других довольны они айсорами. Их, Мурадханянов, четыре брата: Амбарцум-ага - он ведет торговые дела в Полисе, Ованес ага, затем учитель Геворг-ага и Мхо. Десять лет назад Мхо уехал в деревню на лето - проследить за пахотой и севом, уехал да так и не захотел воротиться в город. Там и женился, обзавелся деть ми - словом, осел. Присматривает за хозяйством, каждый год берет свою долю, а остальное отправляет в город. Перед смертью Мурад-ага Мурадханян написал завещание. Согласно этому завещанию все его имущество препоручалось Ованесу-аге как наиболее надежному и достойному из сыновей. Покойный выражал твердую уверенность, что его прямой наследник Ованес-ага не допустит, чтобы остальные три брата прокляли отцовское имя и память, и по совести и по заслугам выделит каждому долю из основного имущества. Не прошло и месяца по еле смерти Мурада-аги, как Амбарцум взял кругленькую сумму и укатил в Полис. Вот уже двенадцать лет живет он в столице, и его торговый дом год от году расширяется. Услыхав про успехи брата, Ованес-ага послал ему письмо, исполненное дипломатичного великодушия, и предложил вспомоществование из "основного имущества". Через месяц пришел сухой ответ: у меня, дескать, все в порядке, пока, слава Богу, в помощи нужды не испытываю. Так и не испытал. Третий брат, учитель, преподававший закон Божий и историю в одной из местных приходских школ, покинул педагогическое поприще. Нестойкому по части выпивки, ему не удалось примирить казино со школой, водку и вино с законом Божьим и историей. Поначалу сослуживцы пытались не замечать его слабости, а директор и вовсе избегал смотреть в покрасневшие глаза господина Геворга, когда тот нетвердой походкой входил в учительскую. Однако господин Геворг становился все несноснее. В его столе появились бутылки с водкой. Не подлежало сомнению: не довольствуясь питием на стороне, он предается этому душеспасительному занятию и в школьных стенах. Где же, однако, пил господин Геворг? На уроках он, как и его коллеги, учил детей, на переменах же учительская была полна преподавателей, а коридоры - учеников.

Загадка разрешилась, когда в один прекрасный день (день этот, впрочем, отнюдь не был прекрасен: небо хмурилось, и спозаранок моросил мелкий дождь...) директор приметил в некоем известном месте, в. некоем известном отверстии пустую бутылку. Сомневаться и впрямь не приходилось: дабы утолять непостижимую свою жажду, господин Геворг избрал место, за закрытыми дверями которого можно не Опасаться соглядатаев.

На следующий день к нему подошел дежурный:

- Господин Геворг, вас вызывает директор.

- Где он? - спросил господин Геворг, чутьем уловив, что вызов не сулит ничего хорошего.

- Пройдите, пожалуйста, в его кабинет.

- Хорошо.

- Он сказал: сию минуту, - настаивал дежурный.

- Такое важное дело? - надеясь узнать что-нибудь, спросил господин Геворг и попытался улыбнуться.

- Не знаю, - отрезал дежурный и дал Звонок. Господин Геворг Поневоле поплелся к кабинету директора. Тихонько поднимаясь по лестнице, он услышал свое имя и замер. Наверху стояли два сослуживца и негромко беседовали.

- Скандал, да и только, - сказал господин Мамбре.

- А правда ли это?.. Может, недоразумение? - колебался господин Егише, поигрывая цепочкой от часов.

- Дорогой ты мой, о каком недоразумении речь? Господин директор сам видел в уборной Пустую бутылку из-под водки. Ведь не ты же ее бродил и не я.

- Не понимаю, что за страсть!

- Не говори... Ученики узнают, пальцами на нас будут показывать. Директор его уже вызвал.

Господину Геворгу кровь ударила в голову. Он медленно повернул обратно, вошел в учительскую, отпер маленьким ключом ящик стола, достал початую бутылку водки, сунул во внутренний карман и, надев феску, по-воровски, тайком выбрался из школы.

Он ушел отсюда навсегда.

х х х

Едут два брата в тени ив, и каждый из них раздумывает о своем.

Ованес-ага курит свою длинную трубку - головка у нее из желтого с птичье яйцо янтаря. Глубоко затягивается трабзонским табаком и выпускает дым. Мхо - он не курит - считает, прикидывает так и этак, он доволен, очень доволен и смотрит на брата. Ему столько надо сказать о деле, а брат... нет, у того "сегодня день особенный".

Зашли на рынок. И тут Мхитару стало немного не по себе. Ему хотелось повезти Искуи - обещал - три аршина ситца, Сираку - игрушку, Мариам - тоже что-нибудь... сказать или не сказать? Да ведь денег-то у Мхо нет, откуда у него взяться деньгам?

Нет, он таки скажет Ованесу-аге, непременно скажет: пускай распорядится у себя в магазине и даст чего нужно.

Вот и магазин Ованеса-аги. Порядок всегда был таков. Ованес-ага идет в магазин, а Мхо дожидается у дверей до тех пор, покуда брат не покончит с делами. Но на сей раз он тоже спешивается и следом за Ованесом-агой входит в магазин.

Ованес-ага делает вид, будто не замечает его, а заметив, роняет:

- Ослы часом не пропадут?

- Да нет, куда им деваться.

Мхо осматривает магазин брата. Вот это богатство! Сколько здесь тканей, сколько всякого добра!

Являя собою само смирение и почтение, навстречу хозяину выступает молодой человек. Два приказчика, не отрывая глаз от Ованеса-аги, замерли на месте.

- Выпиши этим молодцам, - указывая на них, распоряжается Ованес-ага, - по пять курушей. Вечерком приходи к нам... сегодняшнего отчета не приноси, - добавляет он с улыбкой, давая понять, что приглашение носит отнюдь не деловой характер. Сет - так звать молодого человека - покрутил большим и указательным пальцами кончик правого уса и с почтительной осведомленностью отозвался:

- Уже?

- Уже, уже.

- Мальчик или?.. Мальчик - это хорошо, но в Полисе и девочкам радуются не меньше.

- Мальчик... Товар сегодня прибыл?

- Еще нет.

- Позови-ка этого варвара Сафара.

Появился парикмахер со своими причиндалами, усадил Ованеса-агу и склонился над ним.

Мхитара обуяло море мыслей. Как только брат ухитрился нажить этакое богатство? Раздаривает по пять курушей своим продавцам! Да будь у него, Мхо, пять курушей...он купил бы для Искуи и ситцу и язму.

В магазин вошел чиновник-турок в сопровождении носильщика, купил три штуки ткани и расплатился золотом. У Мхо аж дух перехватило - Господи, ну и богатей!

- Этого ситцу возьму для Искуи, - не в силах сдержаться, говорит Мхо. Ему уже двадцать шесть лет, и впервые он так смущен. Ованес-ага хотел было сказать: "В другой раз", но, вспомнив, что день сегодня "особенный", велит Сету:

- Отмерь четыре локтя. Вот так!

- Пошли, - говорит Ованес-ага, уже выбритый, и направляется к дверям. Мхо следует за ним. Мхо вспоминает свою долю пшеницы, вспоминает, сколько муки ему осталось, и на сердце у него становится легче. Он вернется в деревню и откроет лавку. Однако какой сельчанин станет выкладывать за муку деньги? У него и самого-то больше одного-двух курушей сроду не водилось, да и те он заимел, лишь когда на его дом нагрянул отряд, когда человек восемь, а то и десять жили у него, ели-пили дней по восемь, а то и по десять и, чтобы порадовать детей, Сирака и Мариам, давали им немного мелочи.

Вот откуда у него деньги.

Ованес-ага уселся на своего позвякивающего колокольцами осла. Мхо последовал его примеру.

- Ситцу довольно?

- Довольно, брат, премного тебе благодарен. Спаси тебя Господь...

- Поехали на Араруцкий майдан.

- Зачем?

- Куплю кое-что.

- У тебя деньги есть? - отчего-то спросил Мхо. Молчание.

Доехали до майдана - большой площади, с трех сторон окруженной магазинами без витрин и армянской церковью с четвертой.

- Хачатур-ага, - кликнул Ованес-ага, остановившись у одного из магазинчиков, - здравствуй!

- Здравствуй, здравствуй, Ованес-ага, - ответил человек с Длинными заостренными усами и в сдвинутой на лоб турецкой феске.

Он сидел, поджав под себя ноги, и теперь силился подняться.

- Сиди, сиди, Хачатур-ага, не беспокойся!

- В кои-то веки ты заглянул в мою лавку, а я сидеть? - поднялся наконец на ноги Хачатур-ага и на турецкий манер отвесил поклон.

- У меня к тебе дело, Хачатур-ага.

- К твоим услугам.

Ованес-ага достал из-за пазухи продолговатый кошелек, взвесил его на ладони, развязал, расширил горлышко, приоткрыв взгляду его увесистое нутро. Перед глазами Мхитара желто блеснули сразу несколько золотых. Достав один из них, Ованес-ага протянул монету Хачатуру-аге и сделал заказ:

- Наша Сатеник разрешилась... Водки там, вина, сластей, коньяку... словом, на твое усмотрение. Сам тоже приходи.

Близ площади один за другим грянули выстрелы. Золотой будто растаял между большим и указательным пальцами Ованеса-аги, а Хачатур-ага отдернул и сунул в карман протянутую было руку. Точь-в-точь кто-то напал на него, собираясь ограбить. За какую-то минуту с шумом захлопнулись ставни всех до единого магазинов. Так же, не обращая внимания на почтенного соотечественника, поступил и Хачатур-ага - захлопнул ставни.

- Пьяного поймали! Это пьяный, ничего страшного! - послышалось с площади, и лавочники свободно вздохнули. Иные, открыв магазины, принялись даже похваляться; мы, дескать, и не струсили вовсе, было ж ясно, что пустяки, а случись что серьезное, ружье пальнуло бы не так... и далее в том же духе.

Мхо воспринял происшествие с туповатым безразличием. Кто забрался в море, тому дождь не страшен. Ованес-ага, тот всего лишь на мгновение смешался, но тут же взял себя в руки. Хачатур-ага пробрюзжал что-то насчет жизни и ее бренности и стал помечать для себя, чтобы не позабыть, заказы Ованеса-аги. Ставни он так и не открыл.

- Рано еще, Хачатур-ага, чего закрылся?

- Ночью дурной сон видел, Ованес-ага, на сегодня с меня хватит.

- У тебя, милый ты мой, не иначе несварение.

- Желудок тут ни при чем, - не терпящим возражений тоном промолвил Хачатур-ага, окатив ушатом холодной воды Ованеса-aгy с его непоколебимыми воззрениями.

- Ну, я пойду. Стало быть, на твое усмотрение, только маслины не забудь. Сам тоже приходи, время скоротаем.

- Наше дело немудреное, Ованес-ага, - улыбнулся Хачатур-ага и пошел выполнять заказ. Два брата отправились домой; по дороге они не перемолвились ни словом. Солнце играло на желтом янтаре трубки Ованеса-аги и медных колокольчиках белого осла.

4

...Из школы господин Геворг чуть ли не бежал. Его грудь стесняло противное чувство. Два-три раза он наведывался к брату и всякий раз уходил с несколькими золотыми. Обе стороны понимали, что никаких счетов между ними уже нет. Однако случившееся перевернуло вверх дном всю умственную бухгалтерию господина Геворга, если таковая вообще у него имелась. Что до наследства, то он на него не притязал. Завещание отца Геворг полагал естественным, поскольку не испытывал ни малейшей охоты посвятить себя торговле либо предпринимательству. В деньгах, которые перепадали ему от Ованеса, он усматривал не долю отцовского наследства, но своего рода братскую помощь. Ясное дело, покинув родительский дом, Геворг затруднялся содержать семью как следует. Восемнадцати золотых в год, получаемых в школе, вполне бы доставало, не води он закадычной дружбы с водкой и вином. Треть жалованья утекала по неисповедимой этой дороге. Ну а неисповедимая эта дорога... Сколько героических помыслов, эпохальных деяний, благородных свершений, сколько торжественных обещаний, клятв, намерений, решений погребено во мгле и тумане на неисповедимой этой дороге... а стоило ему проснуться поутру, как вернее всего и осязаемей становились отяжелевшая голова и полегчавший кошелек. Взамен развеселой музыки казино в его ушах звучали попреки жены Вержине, а в древнем их городе звонили тем временем церковные колокола и школьные колокольчики: первые призывали прихожан к молитве, а вторые - учеников и учителей на урок.

Он встал, не глядя на жену, накинул на плечи мохнатое полотенце, по краю которого на светло-голубом фоне белой вязью было выведено: "Доброе утро". В первые месяцы супружества, когда в голосе жены только-только зазвучали слабые, смиренные нотки раздражения, он, входя в комнату после умывания, официально произносил:

- Доброе утро.

А когда Вержине, укладывая одну на другую разложенные по полу постели, не отзывалась на его "доброе утро", он глядел на вторую половину полотенца, на зеленом фоне которого надписи не было, и острил:

- Вот на "Бог помочь" ты можешь не отвечать - здесь этого не написано.

Сколько раз мирила их эта острота! Однако же... где они, те годы? Минуло уже пять лет, и за пять лет Вержине по меньшей мере пятьдесят раз плакала, двадцать пять раз проклинала свою судьбу и двенадцать с половиной раза корила мужа его никчемностью, высоким положением Ованесовой жены и деловитостью самого Ованеса.

Скажешь, пойду жить к Сатеник-ханум, стану при ней бедной родственницей, а ты ступай в услужение к Аханесу-аге (*), иначе что нам остается как концы с концами сводить?

________________________
(*) Аханес - диалектный вариант имени Ованес.
________________________

- Уважай меня хоть немного! - приказал он жене за два года до этого. Вержине покорно-безропотно стала "уважать" его. Помалкивала и о хорошем, и о плохом. Отсутствие детей - они не желали даже выяснять, кто виноват, - держало их друг при друге. Раз за разом Вержине с шитьем в руках шла к соседям и частенько засиживалась у них до позднего вечера. Приходил муж и, помявшись у закрытых дверей, отправлялся в сад, а зимой - тоже к соседям. Потом они отыскивали один другого и шли домой. Дома Вержине все так же "уважала" мужа. Она не докучала ему расспросами: где был, да почему опоздал, да откуда его несет? Бывало, она не хотела даже замечать, что благоверный едва держится на ногах.

Утром, умывшись, он выходил в сад.

Сады были разделены приземистыми земляными оградами. Любой, будь он самый что ни на есть коротышка, видел через стену соседа и от души его приветствовал. Посему господин Геворг, Геворг-ага, или просто Геворг, спустившись в сад, беспечно расхаживал между деревьями, будто знать не знал никаких забот. Собственно говоря, единственной его каждодневной заботой было со всею добросовестностью проверить, на месте ли груша, не сбежали ли часом яблони, не испарился ли ручеек на узкой тропинке.

- Доброе утро! - слышит господин Геворг из соседнего сада улыбчивый голос Саргиса-аги.

- И вам того же! - ответствует господин Геворг. - И вам того же!.. Ну-с, что слышно?

- Живы-здоровы, - откликается Саргис-ага, улыбаясь не только лицом, но и голосом, и проходит дальше. А господин Геворг столь же сосредоточенно стоит в своей исполненной достоинства позе. Ему так хочется побеседовать с почтенным своим соседом, поинтересоваться его здоровьем, рассказать о себе, рассказать громко, искренне и не таясь, чтобы слышали и остальные соседи... Однако звонят церковные колокола и школьные колокольчики, звонят торопливо и, как чудится Геворгу-аге, официально, и он поспешает домой.

А дома Вержине все так же "уважает" его. Завязала в платок хлеб и сыр и положила в полной готовности на подоконник. Он берет вкусную свою ношу и, с величайшей важностью обставляя свой уход, внушительным шагом направляется к дверям. Он идет не куда-нибудь, а в школу, оттого и горд.

И всякий раз - быть может, и нет, но ему-то кажется, что всякий раз, - он слышит наставления Вержине: "Муки... масла... несколько меджидие... не пей водку... чечевицы, картошки... Христом-Богом молю, не пей!.."

Он идет, шагает к школе.

х х х

Господин Геворг чуть ли не сбежал из школы. Его грудь стесняло противное чувство. На минуту его привлекло самое заурядное: мальчишки, играющие в бабки, гуляющие под ивами горожане, и особенно тот из них, одна нога которого была обута в полуботинок, а другая - в калошу. Это арбуз, это часовщик, здесь булочная, ну а здесь... здесь казино...

Зачем он позвал его, директор? Кто он такой, директор? Чего он добивается, директор? Что он из себя представляет, директор? Откуда он взялся, директор? Отчего он так важничает, директор?

Он вошел в казино, сел на открытой веранде, достал из кармана водку и позвал подавальщика.

- Принеси-ка мне бастурмы.

- Одну бас-тур-му! - нараспев крикнул подавальщик. Через минуту-другую он поставил на стол тарелку твердых, тонко нарезанных аппетитных копченостей.

- Что ты, бишь, говорил о директоре?

- Ничего не говорил, Геворг-ага. Я его не видел.

- Ты из каких мест?

- Деревенский, из Тимара.

- А чего приехал?

- Что, уехать обратно?

- Куда, в Тимар? Да нет, принеси рюмку.

Стало быть, на школе надо поставить крест. Но дело не в школе. Дело в том, что надо поставить крест на восемнадцати золотых годового жалованья... ежемесячно он имел полтора золотых, имел и потерял. Он вспомнил, как последний раз поставил в ведомости свою подпись; он попросил, и ему дали все, что причитается за целый месяц; он получил уже свои сто шестьдесят два куруша, а ведь сегодня еще только двенадцатое мая... Еще только май месяц:

Нет прекрасней, чем в мае, погоды...
Серебристого озера воды...
О, родина...
О, любимая... -

Пропел господин Геворг и налил третью рюмку.

- Директор, да кто он такой, директор?!

Он свернул папироску и огляделся. Народу в казино почти не было. За одним столом пьют несколько чиновников-турок, за другим сидят два господина, армяне, и, вдохновленные турецким кофе, шепчутся, подымают голос, входят в раж, потом падают духом и подбадривают друг друга. Затем один из них глухо и напряженно произносит затяжную речь, и они встают. Выйдя из казино, они, не прощаясь, расходятся - один направляется вверх, другой вниз.

Не сделав, однако, и двух шагов, направившийся было вверх останавливается.

- Симон-ага!

- Да?

- Ты Аханеса-агу увидишь, Мурадханяна?

- А как же!

- Коли так, дай мне знать.

- Не беспокойся, дорогой.

Господин Геворг слышал этот разговор внятно и отчетливо, и голова у него затуманилась. По лестнице поднимался завсегдатай казино, человек свободной профессии, национальный деятель Габриэл Демирчян. Высокий, стройный, с подкрученными усами, румяный - кровь с молоком, тщательно одетый, он поправил на голове феску и неторопливо взошел в зал. С равной приязнью и задушевным дружелюбием обвел взглядом все занятые столы и подсел к свободному. Извлек из кармана местную еженедельную газету и принялся за чтение. Господин Геворг наполнил предпоследнюю рюмку и подозвал подавальщика.

- Пригласи сюда того человека, - попросил он, указав на Габриэла Демирчяна.

- Сию минуту.

- Сию минуту, - эхом отозвался господин Геворг и выпил предпоследнюю рюмку.

Габриэл Демирчян широким шагом пересек небольшую веранду казино и, улыбаясь глазами, сел против господина Геворга.

- Переполох, - сказал он, по-прежнему изучая газету. - Переполох.

Затем сложил газету, покосился на каплю недопитой водки и остатки бастурмы и усмехнулся.

- Как спал? Спокойно?

- А почему бы мне не спать спокойно?

- Ну, не знаю... "Геворг-ага, пошли домой". - "Не пойду я домой". - "Геворг-ага, поздно, завтра тебе в школу". - "Не пойду я в школу". - "Геворг-ага..." - "Не говорите мне Геворг-ага, я пес, я волк, я господин Геворг, я домой не пойду, лягу здесь и умру..." - "Геворг-ага, господин Геворг, дорогой ты мой..." - "Какой я тебе дорогой! Ступай к моему брату, вот он дорогой так дорогой. А я - тьфу!" Вот так, господин Геворг, покуда довел тебя до дому, все на свете проклял.

- Ей-Богу, не помню, - промямлил господин Геворг, и ему захотелось домой. Но тут он вспомнил: - Кто он такой, директор?

- Говоришь, кто он такой? - Габриэл Демирчян был в своей стихии и опять усмехнулся. - Кто он такой? Старик с клюкой... Ты тоже хорош, нашел работу! Достоинств своих не видишь, себя не уважаешь. Твой брат...

- Нет слова сладостней, чем "брат".

- Не верь! Есть существо дороже брата.

- Например?

- Друг.

- Ты мне друг?

- Конечно.

- Раз так, благодарствуй! Благодарствуй, что ты мне друг, благодарствуй, что ты меня уважил. Человек, счет!

Габриэл Демирчян еще раз взглянул на не внушавшую надежд бутылку, остатки закуски, вынул из кармана газету и с грустью посмотрел в сторону выхода.

Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание

 

Дополнительная информация:

Источник: Гурген Маари «Горящие сады».
Издательство «Текст», «Дружба народов». Москва 2001.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Леонид Теракопян о романе Г. Маари Горящие сады
Рассказы Гургена Маари

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice