ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Гурген Маари

ГОРЯЩИЕ САДЫ


Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание


СКАЗАНИЕ ДЕВЯТНАДЦАТОЕ.

О событиях тяжких и не очень
и о темных ночных делах Ованеса-аги

1

По вечерам ветром тянуло с моря, а когда восходила утренняя звезда - с гор...

Мы с превеликой охотой, поистине любовно и умиленно, так и начали бы это сказание и по-прежнему умиротворенно, поистине без устали стояли бы подле Ованеса-аги Мурадханяна на старой веранде его родового дома и смотрели на едва распустившиеся в садах бутоны и молодую листву, на белый пламень цветущих абрикосовых деревьев, но увы.

Ночью шел дождь, и водосточные трубы то ли плакали, то ли пели во тьме. Холодным ветром ворвалась в каждый дом и каждое сердце весть об аресте гнчакских шефов, и люди оцепенели от страха, Джевдед вызвал к себе Врамяна, Врамян ушел и больше не вернулся. Ишхан с несколькими парнями отправился по приказу Джевдеда в Хирч положить конец армяно-курдским стычкам.

Удивительно, Ишхан там и сям всячески провоцировал эти стычки, а теперь отправился уничтожать им же посеянные всходы. Хороша логика.

Ходили слухи о съезде гачакской партии в Кеостенче, в котором участвовали и ванские гнчаки.

Съезд принял решение ликвидировать ряд турецких руководителей: Энвера, Талаата, прочую швалъ. Однако способен ли ванец взяться за дело и тщательно довести его до конца? Копию протокола съезда перехватили в Полисе список участников - в Ване. Жуть!

И как Седрака-агу изводила мысль о том, где находится Анатолия, точно так же Ованеса-агу донимала сейчас географическая точка, именуемая Кеостенче, - где она и что она? Кеостенче... ничего себе названьице!

"Допустим, узнаю я, где оно, это местечко. Ну, допустим, у Черного моря... Толку-то что от этого. Факт есть факт: гнчакские шефы, все как один молодые, крепкие ребята, за решеткой". Перед глазами Ованеса-аги встали кряжистый, как пень, рослый и немного грузный Карапет Дантоян, рыжебородый, с ясными и умными синими глазами Арташес Солакян, мрачноватый широколобый и тонкогубый Абраам Брутян, худой, сутулый Айказ Еремишян, в глаза не видавший этого самого Кеостенче, но тоже арестованный, потому как... стоит ли повторяться?

Сегодня Ованес-ага не пошел в город. Так решил тройственный совет. И Фанос-ага, и Симон-ага стояли на том же: гори они синим пламенем, прибыль и барыш, нажитые в эти дни! Положение тяжелое, очень тяжелое. Арам сидит дома и носу никуда не кажет. Толкуют, это Врамян приказал ему не отлучаться из дому: жди, мол, пока я не вернусь. С каких пор Арам стал подчиняться приказам Врамяна? Просто ему это на руку...

Послышался голос Сатеник:

- Лия, набери воды из колодца.

И Ованес-ага задумался о другом. "Лия еще ребенок, совсем еще девочка, рано ей замуж". Ованес-ага человек свободомыелящий. Когда прошлой осенью родственницы Миграна Мадаееряна. Честь по чеети пришли на смотрины, Лию стали готовить к этой церемонии накануне, Попытались растолковать: есть, мол, некто Мигран, и он хочет, чтобы ты... Лия удивилась: иго этот Мигран и чего он от нее хочет? Ей объяснили, что она станет его женой и будет жить в Миграновом доме, с Миграном. Лия расплакалась и объявила: "Никуда я из нашего дома не уйду и ни с кем без вас жить не стану!" Когда же пришли родственницы Ми-грана, три его посланницы, в их числе и мать Миграна, на нее так и не смогли надеть новое платье. "Старые боги? Нет. Застолье? Нет. С чего это мне наряжаться?" Но и это еще не все. Она сбежала из дому к соседям, спряталась в семье своей подружки Арпеник. Когда мать "невесты" без утайки рассказала гостям о ее проделках и добавила дескать, девочка слишком юна, ничего не смыслит и не доросла до замужества, мать Миграна сильно огорчилась, решив в глубине души, что вce это неспроста, все это - вид отказа... Миграна она любила без памяти, и худая его слава ранила ее материнское сердце.

Однако самое удивительное случилось вечером, после ухода гостей. Когда беглянка вернулась домой Ованес-ага подозвал ее к себе.

- Ничего лучше не придумала? - накинулся он на дочку, втайне любуясь ее невинными, испуганными глазами. - Осрамила родителей перед людьми!

Лия обняла отца и... что бы вы сказали на ее месте?

- Не сердись, я больше не буду...

- Сумасшедшая! - воскликнул Ованес-ага, едва сдерживая смех. - Таких связывают.

- Этого Миграна, или как его там, я не люблю, - оправдывалась Лия, повиснув на шее отца,

- Ах, подумайте! А кто, барышня, ваш избранник, позвольте полюбопытствовать?

- Я Ишхана люблю, - призналась Лия. Ованеоу-аге показалось, что ой ослышался.

- Кого-кого? Ну-ка повтори...

- Ишхана нельзя любить? - испугалась девочка.

- Глупышка, - объяснил отец, - у Ишхана жена, сын.

- У кого жена, сын, того нельзя любить? - удивилась девочка. "Дитя, ей-Богу, дитя", - подумал Ованес-ага, взял дочку за ухо и затеял игру, в какую играют с детьми.

ОВАНЕС-АГА (дергая Лию за ухо). Осла напоила?

ЛИЯ. Напоила.

ОВАНЕС-АГА. Теплой Водой или холодной?

ЛИЯ. Холодной.

ОВАНЕС-АГА. Подогрей.

ЛИЯ (кривясь от боли). Подогрела.

ОВАНЕС-АГА (не переставая дергать за ухо). Горячая, остуди.

ЛИЯ. Остудила.

ОВАНЕС-АГА. Сильно остудила, подогрей...

И так все время, пока Лия не вырвалась.

- Ты что? - по-детски строго выговаривала она отцу. - Я не маленькая в такие игры играть. Я Ишхану скажу...

Вот тебе и невеста.

Да вообще, здраво рассуждая, нынче не до свадеб. Ван стонет, как тяжелый больной, как тяжело, нет, как смертельно раненный" что ли час, что ни день, ему все хуже, в доме покойника не до веселья.

Бах! - ухнул в глубине сада выстрел. Ясное дело, Сурен. И где он только раздобыл кольт? Их с кузнецом Арабо водой не разольешь, Арабо, должно быть, и дал. Ованес-ага вздумал рассердиться и на Арабо и на Сурена, но не смог. "Знамение времени, - размышлял он, - Время требует, чтобы и стар и млад взялись да оружие. Настал роковой день. История их немало видела, таких дней".

Тук... Молчание. Тук-тук. Опять молчание. Тук-тук-тук.

Стучат в парадного дверь. Так стучатся либо нищие, либо дети, которые с трудом дотягиваются до дверного молоточка. Так может стучаться еще и пьяный. "Уж не Геворг ли? - подумал Ованес-ага. - Геворг, никчемный пустоцвет нашего поля. Нет, не он, Геворг чем пьянее, тем громче колотит".

- Сатеник, стучат! - крикнул он вниз и сам удивился: в голосе звучала тревога. Он слышал, как; "отворилась дверь и гость, тяжело и грузно ступая, стал подниматься по лестнице. Неприятное, тягостное предчувствие подтолкнуло его в комнату, к открытому окну: не терпелось увидеть, кто к нему пожаловал. "Уж не Агьяг ли?" - промелькнуло в голове.

В ту же минуту Ованес-ага облегченна вздохнул: на веранде появился Фанос-ага. Однако его вид и походка не понравились Ованесу-аге. "Пьян он, что ли?" - подумалось ему.

- Входи, я тут! - с деланной радостью крикнул Ованес-ага в открытое окно.

Фанос-ага вошел - в лице ни кровинки, взгляд потухший. Не поздоровавшись, он с порога бросился на диван, дрожащими руками достал из кармана платок и вытер лоб.

- Что стряслось, Божий человек? - хрипло спросил Ованес-ага.

- Ничего не слышал?

- Нет, а что?

- Счастливец, - сказал Фанос-ага. - Вели воды привести.

Счастливец.

- Лия, - крикнул Ованес-ага в окно, - принеси воды, да похолодней.

Через минуту показалась Лия с кувшинчиком холодной воды в руке, протянула кувшинчик отцу, Ованес-ага взял егб И передал Фаносу-аге. Буль-буль - через узкое горло кувшинчика заструилась вода в гЪрло Фаноса-аги.

- Счастливец, - в третий раз сказал горевестник, возвращав почти опорожненный кувшин блаженному в своем неведении Ованесу-аге, и платком вытер рот. Полагая, что у гостя личньк невзгоды, Ованес-ага надел на себя хламиду утешителя:

- Не убивайся так, Фанос-ага, сам знаешь, несчастье - для человека, а человек - для несчастья. На то мьг и люди, чтобы переносить беды, хладнокровно переносить. Ну, успокойся, возьми себя в руки. Расскажи, в чем дело, может, придумаем что.

- Несколько армян возвращались в город из Айгестана, турки схватили их и зарезали. Знаешь, кто был среди них? Наш Симон-ага...

- Да ты что?! - ахнул Ованес-ага и так ударил Фаиоса-агу по бедру, что у того физическая боль пересилила на миг боль утраты" - Наш Симон-ага?!

- Наш Симон-ага, - сокрушенно подтвердил Фанос-ага, поглаживая ушиб. - Это еще не все. Эта скотина, этот выродок Джевдет живьем бросил в море Врамяна, утопил его. И это не все:

- Не все?!

- А ты думал! В Хирче Ишхана и его телохранителей расстреляли поодиночке.

За прикрытой дверью зашуршало - кто-то пошевелился или всхлипнул. Потрясенный внезапным горем, Ованес-ага ничего не услыхал. Открой он дверь, увидел бы Лию: стоя с кувшинчиком в руке на коленях, девочка глухо рыдала. Она подслушивала и вести, которые принес Фанос-ага - одна страшнее другой, - подкосили ее. Не иначе гибель Симона-аги сбила ее с ног, а мо жет, смерть Врамяна?.. Как знать.

- Неправда, быть такого не может! А если правда, что же это, конец света? Может, и нам кинуться в море, и всё, отмучились? - взволнованно выкрикивая Ованес-ага. Но к кому он взывал: к Господу Богу? к миру? Фаносу-аге? к себе самому? Фанос-ага искренне испугался, что Ованес-ага и впрямь побежит топиться, оставит его одного, одного - одинешенька, - с кем же ему тогда сидеть в казино, пить водку, отдыхать в розарии за чашкой чая с розовыми лепестками и рассуждать о добре и зле, о нынешнем и минувшем, да мало ли о чем... ну с кем?! И он почти слово в слово повторил давешнюю тираду Ованеса-аги:

- Не убивайся так, Ованес-ага, сам знаешь, несчастье - для человека, а человек - для несчастья. На то мы и люди:

- Не представляю! Симон-ага!.. Мы же тогда решили...

- Как ты ушел, он вспомнил: бумаги, мол, страховые остались в магазине. Симон, говорю, дружок, какое в этой стране страхование, с ума сошел! Брось ты все это, говорюйе ходи. Не послушал, не послушал совет - держи ответ.

- Ни за что пропал человек...

- Ни за что ни про что...

Тишина.

- Гнчаки в тюрьме - раз, - и Ованес-ага загнул палец на правой руке. - Ишхан с телохранителями убит - два. Врамян утоплен - три. Симон-ага и еще несколько человек зарезаны - четыре. - Он поднял правую руку с четырьмя загнутыми пальцами и оттопыренным большим, помахал ею в воздухе и воскликнул: - Конец света!

- Свету не конец, а вот Вану - конец, - возразил Фанос ага.

- Конец Вана и есть конец света, Фанос-ага, какие еще счеты-расчеты, - мгновенно парировал Ованес-ага. - и опять тишина.

- Свет велик, - нарушил ее прерывистый голос Фаноса ага, - что с ним творится, не моего ума дело, но что Вану быть втором Ани - это точно. Выпить у тебя найдется? - неожидан" но спросил Фанос-ага.

- А то нет, - оживился Ованес-ага, будто вспомнил былые времена, и, подойдя к открытому окну, почти таким же, как в былые времена, голосом приказал:

- Сатеник! Водки, кавурмы, рыбы! - И, помолчав, - выпалил напоследок: - Похинд!

Сатеник накрыла на стол. Ованес-ага спросил, что делает Лиж и она .ответила: "Хандрит". Сама Сатеник ни о чем мужчин не спросила, мужчины ничего ей не сказали. Они не знали, что ей все уже известно: бледная, как полотно Лия спустилась вниз, с кувшином в руках и со слезами на глазах рассказала матери все. что слышала. Пока Сатеник хлопотала у стола, два почтенных ванца думали о третьем ванце, которого им никогда больше нет увидеть и голоса которого им никогда больше не услыхать.

- Что-то Симон-ага запаздывает, - с горечью усмехнулся Ованес-ага. - Господи, избавь нас от напастей!

- Симон-ага больше не придет, - прослезился Фанос-ага и потянулся к бутылке. - За упокой твоей души, Симон-ага!.. Они выпили.

- Город Ани - счастливый город, - развил свою мысль Фанос-ага. - Над ним склонилась Мать-Армения, оплакала его. - И он ткнул пальцем в картину на стене. - У Вана судьба другая. Никто не оплачет его руин, никто не утешит его: "Не плачь, не плачь"...

Ани льет слезы, горек его плач,
И некому сказать: не плачь, не плачь... –

спел, нет, со страстью и пылом самодеятельного актера продекламировал Фанос-ага, и снова наступила тишина, уже несколько отличная от прежней;

И пришел черед Ованееа-аги:

- Я сказал: конец света? Не взыщи, эфенди, ошибся, ни белому свету конца не будет, ни Вану. Погибнет ванец, как погиб Симон-ага, но Ван - никогда. Для нас с тобой весь белый свет это Ван, а Ван - весь белый свет. Вот говорят: моря, океаны... они, по-твоему, больше нашего Ванского моря? Или говорят: гора Масис". она что, выше нашей горы Вараг? А эти Полис и Париж, неужто они краше нашего Айгестана? В океане, положим, воды побольше, чем " Вадском море... Но не то важно, что короче, что длиннее, что больше, что меньше, важно то, какой в этом смысл. Соглашайся со мной - не соглашайся, но в нашем Ване - большой смысл, очень большой... Выпьем за Ван, долгих ему лет и белому свету с диад вместе!

Бах! - ухнул в глубине сада глухой выстрел.

- Пушка?.. - обмер со стаканом в руке Фанос-ага.

- Нет, что ты! - успокоил его Ованес-ага. - Наш Сурик пистолетом балуется",

И, утерев рот платком, сказал Фанос-ага: - He думай, Ованес-ага, не думай, дорогой, я не против. Долгих ему лет, нашему городу, и белому свету с ним вместе, но где он, наш старый, добрый, дедовский Ван? Сколько тысяч лет - от царя Сенекерима и до Симона-аги - Ван жил и держался. Какие ветры "и дуди над Ваном какие воды ни заливали его, а Ван жил и держался... Огнепоклонство, христианство, набеги кочевников, турецкое иго, насилия, грабежи, смертоубийства... Бели Ван и вздохнул единожды: "Ах", то семижды сказал; "Прочь, страх!", Ван жил и держался... Покуда не явились эти революционеры, не перевернули все с ног на голову, так что не осталось ни святынь, ни чести, ни товариществ, ни человечности. Говоришь, Ван, а где он, наш Ван, неужто Ван - это рыба - тарех, дадаслийские яблоки да Акоб Кандоян?.. Библиотека-читальня, Пятничный ручей, "Девушка с велосипедом красным", "Спуститесь, о спуститесь, сны..." - это и есть Ван? Если да, то пропади он пропадом, не хотим его!

И тотчас взял слово взволнованный и растревоженный Ованес-ага:

- Удивил ты меня, Фанос-ага, очень удивил и, честно сказать, возмутил, Чего ради злиться, зачем выходить из себя, что плохого в библиотеке-читальне, с каких пор ты стал врагом грамоты и книг? Ты же умный человек, какой тебе ущерб от Пятничного ручья, пускай народ подышит свежим воздухом, кроме пользы, вреда не будет, пускай поет "Девушку с велосипедом красным", только "Город Ани" надо петь? И чем тебе не угодил Левон Шант? "Спуститесь, о спуститесь, сны" - уж, наверно, о это не от нечего делать написал. Когда герой кричит: "Раской свои обьятья, Седа!" и бросается в море - это почище хорощё басни. Надо просвещаться, Фанос-ага, дорогой...

- Я, значит, темный, олды (*), а ты - просвещенный, биды (**)? - вскипел Фанос-ага и поднялся. - Вот вы нас до чего довели. А теперь настал час расплаты. Правду говорят: не руби cyк, на котором сидишь. Я пошел, извини за беспокойство.

И зашагал прямо к двери.

- Фанос-ага, даты спятил! Куда ты?

- К Симону-aгe! Устраивает тебя?

Трудно угадать, чем и как завершилась бы бурная эта сцена, не раздайся в ту самую минуту, когда Ованес-aгa обеими рукам удерживал Фаноса-агу, не давай ему уйти, а Фанос-aгa, судя по гримасе на лице, прилагал нечеловеческие усилия, дабы вырваться из комнаты, - не раздайся в ту самую минуту громкий и торопливый стук в парадную дверь: бух-бух-бух! Этот стук магически подействовал ни схватившихся в борьбе старых друзей, отрезвил их и вернул обоим чувство реальности, мрачной реальности. "Кто бы это мог быть?" Они оставили друг друга, Сделал по шагу назад, переглянулись, как набедокурившие дети, И застыли ли на месте, - как усталые, обессиленные борцы в ожидании бecпристрастного судьи.

Кто подымается по лестнице? Симон-ага? Э-э нет, Симон-ага запаздывает, Симон-ага больше не придет. Его нет на свете, Симона-aги!..

Дверь тихонько отворилась, и на пороге возник бывший учитель и бывший общественный деятель, а ныне лицо без определенных занятий господин Геворг Мурадханян собственной персоной.

________________________
(*) Здесь: ладно (тур.).
(**) Здесь: так (тур.).

________________________

- И сказал Господь: не токмо в радости вино нам друг, но и в печали и в горести. Ваш выбор Справедлив, мудр и прекрасен! В иных обстоятельствах господин Геворг едва ли оказался бы желанным гостем, однако в уже известной нам ситуации его приход был поистине спасителен, более того, появись в этой взрывоопасной атмосфере не господин Геворг, но сам сатана, его тоже приняли бы с распростёртыми объятьями - словно беспристрастного судью. В самом деле, что за дьявольская сила закрутила в водовороте "неизменно осмотрительного Фаноса-агу с его правилом: десять раз отмерь, а потом режь, - что за наваждение поставило пая: угрозу его проверенную многими годами беззаветную дружбу и близость с Ованееом-агой, да еще и час, когда оба они скорбели на тризне по свежи доблестной незаменимой троице? Именно теперь, когда надлежало стать плечом к плечу, идти рука об руку и жить душа в лущу во имя доброй памяти трагически усопшего Симона-аги, черт знает отчего создалась" обстановка, когда их дружбу, того и гляди, затопят мутные воды вражды. Несомненно, что для столь грандиозных сдвигов необходим некий вулканический центр. Темна, загадочна, непостижима душа человеческая, и необычайно трудно проникнуть в ее глубины. Как-то раз по Вану разнеслась ошеломляющая новость: Ишхан обзавелся карманным фонариком! "Чем-чем?" - cnpocит непосвященный читатель. Повторяем: карманным фонариком, занимательной вещицей Бог весть какой формы и с матовым стеклом, с которой Ишхан не разлучался. Очутившись в темноте, он вытаскивал из кармана волшебную эту вещицу, нажимая на какое-то колечко или на кнопку, фонарик загорался во тьме светом, на который нельзя было смотреть незащищенным взглядом; как нельзя смотреть на солнце. Благодаря этому свету Ишхан и видел все на своем пути, а сам оставался невидимым... Да-да, он мог видеть всех, но его не видел никто.

Почему мы заговорили об этом? Будь у нас фонарик, способный озарять лучами человеческую душу, освети мы им душу Фаноса-аги, мы бы с легкостью нашли, а вернее, увидели те движущие силы, которые довели его до крайней непримиримости. Дело в том, что Фанос-ага с не меньшим, чем Ованес-ага, успехом мог блеснуть свободомыслием и одним мизинцем отбросить своего друга в трясину, невежества. Сколько раз тот же Ованес-ага допускал резкие нападки на библиотеку-читальню (вспомним хотя бы вечер в "Свете свободы" и непристойный диалог между устроителем вечера Оником Мхитаряшш и Елине, певшей песню об Андранике) и на песню "Девушка с велосипедом красным", и на монолог "Спуститееь, о спуститесь, сны"! Фаносу-аге и в голову бы не пришло, покритиковав Ованеса-агу, делать выводы ксасательно его гражданского облика. А тут, извольте видеть, в запу-таннейшей ролитической ситуации, когда гнчаки брошены в тюрьму, когда Врамян к Ишхан вероломно убиты, а на улице, соединяющей Айгестан с городом, зарезан один из троицы, когда весь Ван встревожен " преддверии новых, еще более ужасных, но и великих исторических событий, он, Фанос-ага, оказывается невеждой, а Ованес-ага этаким просветителем: "Я темный, олды, а ты - просвещенный, битды?"

- Что ни говорите, господин Геворг появился вовремя. Темный Фанос-ага и просвещенный Ованес-ага разом позабыли о свои? идейных разногласиях, стали на единую платформу и вполне приязненно приняли бывшего учителя, бывшего деятеля, а ныне лицо без определенных занятий и лрй всех случаях родного брж та Ованеса-аги господина Геворга Мурадханяна.

- Вы чего стоите? В йогах правды нет. А-а, понял, решили стоя почтить память Симона-аги... Вы слышали? Слышали, конечно. Жаль, очень жаль нашего Симона-агу. Он подошел к столу, взял один из двух стаканов с водкой, слегка откинулся опершись о трость, и сказал:

- Помянем великого патриарха патриархального дома, достопочтенного и:". Он уставился в потолок и с поразительной ловкостью нашел нужное слово: - :убиенного. Помянем искушенного в делах и мудрого члена процветающей семьи ванских торговцев и коммерсантов, коего Ван лишился во дни варварских злодеяний. Воздадим дань уважения двум его осиротевшим сподвижникам, которым предстоит продолжить его дело.. если позволят условия. Ну, выпьем и сядем,

Выпил, сел и скупым жестом предложил или даже приказал следовать его примеру. Ничего удивительного, что в данных обстоятельствах два осиротевших сподвижника последовали, его примеру. Но двум осиротевшим сподвижникам пришлась не по душе оговорка "если позволят условия".

- Hy, с чем выг остались? Что домой унесу, а что под хвост псу? - серьезным задушевным тоном спросил господин Геворг.

- Ты о чем? - вопросом на вопрос ответил Ованес-ага, и вправду не понимая, на что намекает брат, который, кстати, пребывал в превосходном расположении духа. - Какой дом, какай пес?

- Псу под хвост то, что осталось в городе, в ваших магазинах, - с похвальным усердием пояснил господин Геворг. - На этом поставьте крест. А домой, унести можно то, что при вас, в ваших кошельках. ,

Осиротевшие сподвижники переглянулись; шум и ахинею он несет...

- А с какой стати ставить крест? - снова спросил Ованес-ага, исходя из принципа: брат да поймет брата.

- Неужели не ясно? - даже рассердился господин Геворг, восторгаясь в душе неведению двух друзей-банкротов. - Связь между городом и Айгеетаном прервана, большой ванский рынок в руках турок. Большой привет большому рынку!

Ованес-ага и Фанооага хотели было снова переглянуться, но нет: это показалось им неудобным, более того - невозможным.

- Пустое! - воспользовавшись неотъемлемым правом богатого брата, Ованес-ага не смирился с верным провалом. - Конец света, что ли? Еще день-два, жизнь войдет в колею...

- Ван обезглавлен, - продолжил свою речь господин Геворг, не удостоив ответом слова брата. - Врамяна утопили, Ишхана застрелили в Хирче, гнчакских руководителей нет. Где это видано и слыхано - Ван без шефов?! Арам объявлен вне закона, поскольку не явился к Джевдеду-паше... Джевдед отправил епархиальному начальнику послание и потребовал у ванской молодежи сдаться с оружием и боеприпасами и пообещал не трогать народ. Тоже мне, лиса! Хочет облегчить себе дело, взять народ голыми руками. Словом, вперед, час пробил. Война неминуема. Скажите большому рынку прощай-прости, теперь вы не торговцы, а обыкновенные солдаты. Йа атар, йа батар... (*) Ну, много добра вы оставили Османской империи?

Занавес поднялся. Во всей своей наготе предстала перед двумя несчастными торговцами страшная действительность. Мысленно оба они на минуту перенеслись в свои магазины, еще раз оглядели товары в том порядке и .виде, в каком их оставили, затем Фанос-ага покинул свой магазин и вошел в магазин Ованеса-аги. Точно так же поступил Ованес-ага; они понаблюдали друг за другом, Но так и не уразумели, чьи же потери больше.

- Однако, - воздев над головой указательный палец, проговорил господин Геворг твердым и внушающим кое-какие упования голосом, и взоры двух бывших торговцев, а ныне рядовых солдат устремились, на указующий перст господина Геворга, - однако, как поется в песне "Не падай духом, товарищ...". Да, мы попали в серьезную переделку, но надежда не потеряна. Ван должен продержаться до прихода Дядюшки:

ФАНОС-АГА (со стоном). Пока ручей наполнится водой... (Вытирает вспотевший лоб.)

ОВАНЕС-АГА (со стоном). ... нам с матушкой не справиться с бедой, (Вытирает вспотевший лоб.)

ГОСПОДИН ГЕВОРГ. Вот так. Что хотите, то и делайте (Ованесу-аге). Не знаю, как быть с нашим Мхо. Если в Ване начнутся бои, То Джевдед и в деревне не станет раздавать изюм. Может напишем, пускай приезжает с женой и детишками?

________________________
(*) Здесь: или то или другое (тур.).
________________________

Ованес-aгa сверкнул глазами на жестокого горевестника.

- Ты в своем уме? А куда девать скот, зерно?

Господин Геворг совершенно отчаялся.

- Фанос-ага, - сказал он, - мы с ним не понимаем друг друга. Растолкуй этому человеку, что со скотом, зерном, движимостью-недвижимостью покончено. Битды. Сейчас надо думать, как спасти собственную шкуру.

Фаносу-аге стало ясно, - что потери Ованеса-аги превышав его потери; на душе полегчало, и он сказал:

- Что верно, Ованес-ага, то верно. Скот, зерно, движимость, недвижимость - этого нет. Пропало наше добро. Не до жиру, быть бы живу. Надо просвещаться, - нанес он последний удар и совсем yспокоился, словно ничего с ним не случилось, ничего он не потерял если кто что и потерял, так это Ованес-ага, который теперь мысленно перенесся в Эрманц и глазами души взглянул на недавно засеянные поля, коров с полными выменами и вздымающие клубы пыли отары овец. Вслед за тем он взглянул на опечаленного Мхо, бедолагу Мхо, одиноко и беспомощно замершего на порога дома.

И Ованес-ага подумал:

"Фанос потерял магазин со всяким добром и чуть на тот свет не отправился с горя, а как понял, сколько чего потерял, так сразу повеселел. Как ни крути, оба мы погорели, пропали. У меня, допустим, было десять, И Мои десять позмиш (*), от десяти отнять десять будет нуль. У него было два, было и не стало, от двух отнять два опять-таки нуль. У обоих по нулю, чему тут радоваться? А наш пустоцвет Геворг? Как был При нуле, так и остался, от нуля отнять нуль нуль и будет. Возьмем теперь каждый свой нуль, сунем в него голову, удавимся, и дело с концом..."

Бух! - ухнул в глубине сада глухой выстрел.

- Что это? - поспешил к окну господин Геворг. - Маузер, браунинг, кольт? Наши стреляли или?..

- Не бойся, пустяки, - успокоил Фанос-ага взволнованного господина Геворга, - наш герой Сурен играет с огнем.

- Аферам (**), Сурен! - воскликнул господин Геворг. - Все равно что пушка... вот сорванец! Я чуть было тоже не начал пальбу, - и словно невзначай ощупал задний карман. Нельзя сказать, что жест господина Геворга не произвел впечатления на двух бывших торговцев, а ныне двух рядовых безоружных солдат" хотя при иных обстоятельствах этот жест вызвал бы разве что смех. Излишне говорить, что в кармане господина Геаорга не было ничего похожего на пистолет.

________________________
(*) Здесь, пришел конец (тур.).
(**) Здесь: браво (тур.).

________________________

...А сейчас глубокая ночь. Все уснули, слышится мирное дыхание Сатеник. Раз спит Сатеник, можно смело сказать, что спят все, весь дом, и не только дом - весь квартал, весь Ван, весь белый свет.

Фваносу-аге не спится.

Немало бессонных ночей выпало на долю, Ованеса-аги, бывало, он не спал от радости и не спал от печали, не спал, терпя убыток, и не спад, подсчитывая прибыток. Ему нравилось, когда Сатеник, а теперь и Лия пели "Умчался сор от глаз моих...". Вторая строки этой песни вызывала горячие споры между отцом и дочерью.

В саду откроется калитка.

Такова вторая строка, смысл ее вполне понятен: в саду снова должна открыться калитка. Так нет же, Лия считала, что смысл тут иной: откроется калитка зари, то есть займется заря. Что еще за калитка зари? Другое дело - калитка сада. Ованес-ага ясно представлял себе: отворяется садовая калитка, и он вбирает в се бя чудный аромат майорана, "мяты, персика, эстрагона...

Сегодня же в голове Ованеса-аги вертится одна из последних строк этой песни: "И горькую сглотну слезу..." Нынче эти слова сродни сердцу, мыслям, душе Ованеса-аги. Ованес-ага не плачет, Боже" упаси, он просто сглатывав! слезы.

Он снова перебирает в памяти минувший день, припоминает разговоры, их подробности, взвешивает каждое слова и приходит к прежнему выводу: магазин и деревня, иначе говоря, все, что у нет есть, все это пропало, мало того, может начаться резня. Чем ванские армяне лучше армян из прочих вилайетов? Они что, другого поля ягода?

... В разгар спора, когда Геворг энергично доказывал, что в осажденном городе золото и гроша ломаного не стоит и что важно запастись оружием и продовольствием, отворилась дверь и в комнату тихонько вошел господин Сет, старший приказчик Ованеса-аги, так сказать, управляющий его торговым домом. "Как он умудрился войти, не постучавшись в парадную дверь?" - недоумевал Ованес-ага. Вскоре выяснилось, что господин Сет вошел через садовую калитку и что улицы почти обезлюдели. Через садовую калитку проник в дом и Хачатур-ага, единственный и постоянный для Ованеса-аги поставщик продовольственных товаров. "Ну, хорошо запер свой духан?" - засмеялся господин Геворг. "Нет, - ответил Хачатур-ага с доброй своей улыбкой, - оба замка с ключами при мне". И он на самом деле вытащил из кармана два черных замка. "А как же товар?" - изумился Ованес-ага. "Товар? - ответил Хачатур-ага. - Что было, погрузил в Буразову арбу, перевез домой, а чего не было, оставил туркам..."

Машалла, Хачатур-ага!

Что до господина Сета, он, видно, пришел за жалованьем. Обычно взамен денег он брал товар со скидкой или по себестоимости. Должно быть, уловив, что Ованес-ага не в духе, да и вообще обстановка неподходящая, он отказался от мысли предъявить какие-либо счеты. Ему явственно слышался ответ Ованеса-аги: "Господин Сет, я когда-нибудь отказывался от своих обязательств? Бог даст, откроется Дорога в город: жизнь войдет в колею... рассчитаюсь сполна".

Господин Сет не ошибся. Точь-в-точь такой ответ и подготовил в уме Ованее-ага, чтобы закрыть рот господину Сету, если тот его откроет. И господин Сет с природным своим благоразумием не стал открывать рта, а ограничился по-полисски изысканно вежливыми расспросами о здоровье Ованеса-аги, о настроении Ованеса-аги. Прощаясь, он сказал:

- Хотя мне и не подобает давать вам советы, однако не принимайте все близка к сердцу. Есть парадный ход и есть черный. Один из них, я думаю, откроется. Непременно.

Геворг вконец свихнулся: золото, дескать, не имеет теперь цены. Ну и осел, прости Господи! Чтобы золото да не имело цены! Вай, ишак Иисуса Христа, вай! Любопытно знать, если золото обесценилось, что же тогда в цене, может, башка твоя дубовая? Золото не имеет цены: вай, пустомеля, вай!

Давненько не заглядывал Ованес-ага в свои шкатулки, припрятанные в темном уголке громоздкого стенного шкафа, где, как нам уже известно, он хранил, говоря его же словами, "жалкую сумму на черный день". Из месяца в месяц, из недели в неделю юн бросал туда по две-три "желтеньких", да так, чтобы услыхать звон монет, и не решался, а может, попросту не хотел пересчитывать их, "Считай не считай, что есть - есть, а чего нет - нет" - говорил он про себя и радовался: какая у меня сила воли!

"На черный день, - думает Ованес-ага, - Вот он и настал, черный день, куда уж чернее..."

Ованес-ага ворочается в постели, слышит ровное дыхание Сатеник и все глубже погружается в свои мысли. Если это и есть черный день, стало быть, пришла пора тратить жалкую сумму из громоздкого встроенного в етену шкафа. До сих пор он складывал, изредка умножал, а теперь, оставшись ни с чем, будет вычитать и делить. И вся арифметика!

Вдруг Ованес-ага отчетливо слышит: "Хирч, что такое этот Хирч, где он, этот Хирч?" Сон не сон, явь не явь. Ованеоага вздрогнул. Чей" это голос? И тут же вспомнил, что сегодня, кроме него и Сатеник, на садре спит еще и Лия. Так распорядилась Сатеник: "Девочка хандрит, хворает, пускай спит с нами. Верно, у нее жар, бредит во сне. "Хирч, что такое Хирч, где он, этот Хирч?" - задумался в свой черед Ованес-ага, но так ничего и не надумал.

"Мучные лари полны мукой" - вернулся он к своей арифметике, - Слава Всевышнему, маело есть, кавурма есть, разные крупы, сыр, чечевица, соленая и свежая рыба... еды хватит на несколько месяцев, слава Аллаху. Пока запасы кончатся, либо осел околеет, либо, его хозяин, в худшем случае - оба".

Это так, но, надо вот о чем додумать: вдруг турки не сегодня завтра издадут на армян? Предусмотрительность - штука хорошая. Начнутся грабежи, резня... Что будут искать перво-лаперво? Ясное дело золото. А его жалкая сумма спрятана в таком месте - не то что турок, любой армянин найдет, любой ребенок. Ах, дурень, дурень, как же он до сих пор об этом ты подумал? А если турки нападут этой же ночью или на рассвете?

Ованес-ага сел в постели, поморгал в темноте глазами и почувствовал, что покрывается испариной. Как быть? Разбудить Сатеник, поделиться с. ней? Без толку. Сатеник начнет усдокаивать его, уговаривать. "Да ты спятил! Ложись и спи, утром решим", - вот что она скажет:

Он ощупью нашел одежду и принялся медленно одеваться. Старался не шуметь и одевался довольно долго, потому успел хорошенько поразмыслить и решил, что нужно сделать. Начав одеваться, он еще не знал, чем займется, а сейчас, обувая вместо дoмашних тапочек башмаки, завязывая шнурки и поднимаясь с постели, ясно и четко, во всех деталях представил план предстоящих действий.

Взял со стола подсвечник, спички и бесшумно выскользнул из комнаты.

Прежде всего Ованес-ага вынес из погреба новенький кувшин.

средней величины и щелкнул его по крутому боку. Кувшин отозвался гулом. С подсвечником в левой руке и кувшином в правом Ованес-ага поднялся по лестнице в большую комнату и подоив к стенному шкафу. Поставив кувшин на пол, поближе к стене и отпер дверцу. Дверца издала знакомый скрип. Пристроив пор свечник на одной из полок шкафа, Ованес-ага достал обыкновенный деревянный ящик, в котором хранилась жалкая сумма.

Работа продвигалась довольно-таки быстро. Отсчитав сто золотых, Ованес-ага завернул их в платок и сунул в глубь шкафа, остальные монеты - по две, три, четыре - принялся опускать горлышко кувшина. Поначалу. Ованес-ага считал монеты, потов сбился? со счета и махнул на это рукой. "Считай не считай, - по думал он, - что есть, то есть. А если не судьба сберечь эти золотые, то какая разница сколько терять - полторы тысячи или три. У дохлой лошади зубы не смотрят".

- Господи, убереги нас от напастей! - пробормотал Ованес-ага вслух и бросил в кувшин последние монеты. Оторвал кувшин? от пола, тот был заполнен наполовину. "Увесистый", - подумал Ованее-ага.

Итак, первую часть своего плана он успешно выполнил.

Ованес-ага крепко сжал в руках подсвечник и отяжелевший кувшин с таким привычным и таким непривычным содержимым, осторожно; но твердо ступая, спустился по лестнице, заглянул в сарай, выбрал самую удобную из трех имевшихся в хозяйстве лопат, задул свечу; оставил подсвечник в сарае и с лопатой и куй" шиной в руках уверенно и бесповоротно вступил в сад.

Сад.

На широкой аллее, которая делила сад надвое, Ованес-ага остановился и осмотрелся. Весенняя ночь безмолвна, и чудится, жаждет уловить хоть один шорох, но шорохов не слышно. Ованес-ага прошел вперед и остановился у грушевого дерева с мощным стволом и разлапистыми, ушедшими не вверх, а в стороны ветвями. Здесь и только здесь! Это дерево посадила еще его бабушка, Искуи-хатун, когда вернулась из Иерусалима и стала для всех хаджи Наной; дерево так и называли - дерево хаджи Наны, и после ее смерти оно много лет почиталось чем-то вроде святыни - в другие фруктовые деревья можно было, к примеру, запустить камнем, но в алычу и pyuy" посаженные хаджи Наной, - никогда.

Ованес-ага поставил кувшин в сырую канаву, вырытую вдоль айвовых деревьев, и, еще раз обойдя вокруг приземистой и мощной груши, принялся копать. Долго ли он копал, коротко ли, копал, копал и устал. А как устал, минутку передохнул и снова за лопату.

Пропитанная бесследно сошедшим снегом, земля была мягкой, податливой. Вдруг ему показалось, будто в соседнем дерцакяновском саду что-то шуршит и в юсяновском тоже. Прислушался. "Нет, ошибся", - и опять воткнул лопату в землю.

Хрт-хрт-хрт - не так трудно копать, как очищать дно вырытой ямы, Ованес-ага спрыгнул вниз, яма была ему по пояс. Чем глубже опускается дно, тем тяжелее становилась лопата. Он копал уже на коленях, согнувшись в три погибели.

Со стороны шелковицы с широкими свежими листьями до Ованеса-аги долетел слабый свист - сью-сью-сью - так точат нож на оселке. Он прервал на минуту работу и улыбнулся. "Тута еще не посмела, а синица уже ест ее во сне", - подумал Он. А еще Он подумал, как было бы славно, цари по всему свету дружба и мир, - человек тогда не убивал бы человека и не хоронил бы своего золота по ночам от грабителей. "Врамян любил цветы, очень любил, - вспомнил он. - Мыслимое ли дело, топить в море человека, который так любит цветы..." Вспомнил Ованес-ага и Ишхана, вспомнил его лицо, когда тот, повернувшись к окну, смотрел ид улицу. "Йшхана застрелили в Хирче", - сказал e-ворг. QH отставил в сторону лопату и напрягся. "Хирч", - повторил он про себя и снова, явственно услышал горячечный Лиин бред: "Хирч" что такое Хирч, где он, этот Хирч?" Вспомнил Ованес-ага и день, когда Дня не то в шутку, не то всерьез призналась: "Я Ишхана люблю".

"Черт меня, грешника, попутал", - заключил Ованес-ага, отказываясь от мысли усмотреть между всем этим явную связь

Богоугодное, судя по всему, дело Ованеса-аги подходило к концу. Он вышвырнул наверх последние комья влажной земли и нагнулся, разглядывая дно ямы, но не увидел ничего, кроме темноты. Распрямился, прислонил лопату к грушевому дереву, отряхнул вымазанные землей колени и двинулся на одеревенелых ногах к канаве. Потянулся за кувшином, и по спине побежали мурашки - кувшин исчез.

- А-а, - поперхнулся Ованес-ага и услышал свой голос: - Дьявольщина, синицы унесли?..

Надо было что-то делать. Он наклонился и пошарил рукой по дну канавы. Тьфу ты, кувшин стоял на месте, попросту Ованес-ага...

- Старый осел, куда ставил, там ищи! - сплюнул он. - Чуть было тампла не хватила.

Тампла, надо думать, - то же, что удар, паралич. Что же еще! К счастью, все обошлось. Не стоит об этом распространяться, не признаем - нащупай он пропажу минутой позже... Однако не будем об этом, не надо...

Ованес-ага ухватил кувшин покрепче и направился к яме. Драгоценная ноша показалась ему на сей раз тяжелее; он бережно опустил ее на дно ямы, поднялся" взял в руки лопату.

- Пресвятая богородица варагская, - еле слышно произнес он, - сохрани этот кувшин от чужих глаз!

И стад засыпать яму землей.

Засыпав яму, он принялся разбрасывать остатки земли на все стороны света - восток, запад, север, юг. Полная луна, не в силах сдержать любопытства, выкатилась из-за вершины Bapaгa и в просветы между деревьями наблюдала за работой Ованеса-аги. Под приземистым мощным грушевым деревом хаджи Наны круглилась среди зелени совсем круглая латка. Об этом Ованес-ага не подумал, но, чтобы найти выход из положения, особой премудрости не понадобилось. Он опять взял лопату и пошел за дерном по всей длине низкой ограды, разделявшей два сада - его и дац-ковяновский, росла густая ровная трави. Ованес-ага нарезал разных кусков дерна, покрупнее и помельче, в несколько приемой перетаскал их и покрыл голую латку молодой зеленью. Только оченьприметливый глаз углядел бы теперь эту, уже зеленую, заплату.

Он отходил от ограды с последним куском Дерна, когда ему померещилось, будто по ту сторону ее что-то шевельнулось. Приподнялся на цыпочки, посмотрел...

Вот так так! Он увидел окутанного лунным светом Сирака Данковяна, который, должно быть, услыхав шаги Ованеса-аги, тоже решил глянуть за ограду. Так они и встретились - можно сказать, нос к носу.

- Сирак?! - изумился Ованес-ага. - Ты что, привидение?

- Я Сирак, Ованес-ага, - тихо отвечал Сирак. Пока еще Сирак, а там, кто знает, глядь - и стал привидением.

- Хорошо сказано, - оценил Ованес-ага неурочную, полуночную остроту Сирака. - Что делаешь?

- Ерунда, - так же тихо отвечал Сирак. - Тут, там повозился в розарии навел порядок, пускай Джевдед посидит здесь со своими гуриями, попрохлаждается, чай с розовыми лепестками попьет.

- Ты всерьез? Может такое случиться?

- Почему же нет? Ованес-ага огорчился:

- Что же нам делать?

- Драться, Ованес-ага, драться до последнего, - ответил Си-рак и собрался уходить.

- Где война, там и победа, - сказал Ованес-ага, чтоб осветить мрачный разговор искоркой надежды.

- Не могу взять в толк, - угрюмо сказал Сирак, - что может ванец, когда против него целая армия?

- Знаешь, что должен делать ванец? - взяв на тон выше, решительно ринулся в атаку Ованее-ага. - Держаться, пока не придет Дядюшка...

- Блажен, кто верует, Ованес-ага, я ведь того же самого хочу, - смиренно согласился Сирак, не уступая, однако, своих позиций. - А вдруг не продержимся? Камня на камне от Вана не оставят.

- Дома, может, и "разрушат, а сады-то зачем губить? - забеспокоился Ованес-ага.

- Сады высохнут, - предположил Сирак.

- А земля?

- Безводная, бесплодная, неухоженная... Земля камнем станет.

- Пожалуй, попытаешься ее вскопать... лопату обломаешь, - вынес окончательный приговор Ованес-ага, и два ванца поняли друг друга.

- Спокойной ночи, Ованес-ага... скоро светать начнет.

- Спокойной ночи, сосед. Не мучайся так. Бог, он все-таки на небе есть.

- Верно, - согласился Сирак, направляясь к дому. - Да на земле-то Джевдед.

- Я этого Джевдеда... - чуть не закричал Ованес-ага и, мысленно досказав все то, чего недосказал вслух, зашагал с лопатой в руках по аллее, которая вела к дому и делила сад надвое.

Расстанемся с Ованесом-агой, расстанемся с его растревоженным домом и садом, и пусть над Ваном и над домом Ованеса-аги с его чадами и домочадцами займется заря, и Сатеник удивится поутру, обнаружив перепачканные землей башмаки Ованеса-аги, перепачканную землей лопату и подсвечник в сарае, и подумает над этим, поломает голову и не придет ни к какому выводу, и не станет ни о чем спрашивать Ованеса-агу, не станет задавать вопросов, так и не узнает, куда ходил ее муж посреди ночи. Спрашивать - как? зачем? почему? - спрашивать Ованеса-агу бесполезно, Сатеник и без того известно, что ей ответит ее любящий, но скрытный муж:

- Тысячу раз говорено, не вмешивайся в мужские дела.

Нет нужды таить от читателя, что утром, без всякого аппетита позавтракав, Ованес-ага набросил на плечи пальто и, вроде бы, невзначай заглянул в сад. Было не холодно, но после ночного дождя в воздухе ощущалась свежесть. Ованее-ага вспомнил умершего несколько лет назад хаджи-агу Мухсояна. И ему в который раз почурилось, будто он;сяышит хрипловатый с утра старчески голос хаджи-аги: "Доброе утро, Ованес-ага: ну как, свежо?" - "Свежо, но приятно", - отвечал обычно Ованес-ага, на том беседа и завершалась. Вопреки скучным и бездушным своим делам, Ованес-ага - и это вне сомнений - обладал душою поэтической, ранимой, и в ней тяжело отозвалась смерть хаджи-аги. Грустно, Ованееу-аге, но его слуха достигают клики и стрекот сверчков, и жучков, и весенних птиц.

На память приходит стишок, который в детстве очень любил. Сурик:

Март минул, и пришел
Красавец апрель...

После ночного дождя зеленая латка почти неприметна даже для Ованеса-аги. "Слава Богу, - думает он. - А что до красавца, апреля, кто знает, какой апрель выпадет нам нынче... Покойная" матушка..."

Но если продолжать в том же духе, нам не расстаться с Ованесом-агой. Распрощаемся с ним и заглянем к Манасерянам.

Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание

 

Дополнительная информация:

Источник: Гурген Маари «Горящие сады».
Издательство «Текст», «Дружба народов». Москва 2001.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Леонид Теракопян о романе Г. Маари Горящие сады
Рассказы Гургена Маари

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice