ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Гурген Маари

ГОРЯЩИЕ САДЫ


Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание


ИЗ ПРОШЛОГО - В БУДУЩЕЕ

Для меня и для тех в моем поколении, кто в разграбленной, растерзанной, угнетенной и гнетущей нашей жизни воспринимал слово как хлеб, как подлинное духовное отечество, для всех нас собрание стихов и прозы Гургена Маари (1903 - 1969) стало захватывающим путешествием по духовному этому отечеству, отечеству, где отлученные от нас в 37-м Чаренц, Бакунц и Ваан Тотовенц открывали глубокие до бесконечности дали. Приняв мученический венец, Тотовенц, как и многие его собратья по судьбе, скромно отступил в тень; в извечном движении литературы Бакунц и Чаренц - это раз навсегда избранный авангард; касаемо же Маари, то ему еще предстояло состояться, еще предстояло полтора десятилетия работать и доказывать, что лучшие семнадцать лет короткой писательской жизни отняты у того неповторимого из талантливейших, чьи книги привносят смысл в литературу и чья литература привносит краеугольное значение в нашу жизнь.

Сказал "еще предстояло работать" и вспомнил его горячечную агонию в просвете меж двух чудищ - сгинувшим деспотом и смертью, которая ядовитым зобом схватила Маари за горло. Это и впрямь не назовешь работой и жизнью - горячку и агонию человека, изъятого в тридцать три года и вернувшегося старым и больным, взятого из среды здоровой и бодрой, да еще - ирония судьбы - прямо с дружеской пирушки, а возвращенного в унылую среду обессиленных и хилых.

Каждый миг тишины, окутавшей стольный град тиранов, мнился ему заговором, любой шепот - взрывом, а всякий, кто приближался к опустелому трону деспота, кошмаром оживлял в душе величайшего убийцу, и наоборот, свободная ли мысль, неприятие ли насилия становились соратником и стражем его мировых владений (того, что он написал и напишет, Чаренца и Бакунца, былого и будущего и всех на свете поэтов, армянских и неармянских), препоной на пути главной угрозы - он видел друга и в журнале "Новый мир", и в том юноше, кому делалось не по себе от одного лишь духа тирании; их присутствие вблизи или вдали разгоняло неотвязный его кошмароживших деспотов, их колебания или уступки перебрасывали тяжкий этот кошмар в завтра.

Дорогу другому чудищу он преградил своей чисто маариевской, чисто ванской стойкостью и знай вкалывал, вкалывал с производительностью не ведающего хворей работника; его статьи спасали газетные страницы от скуки, замеченные им авторы обретали имя, авторитеты же низвергались под его выпадами; вдобавок к реальным своим делам авторитеты награждались еще и несравненными маариевскими портретами. По сути, плесень тюрем и ссылки была бессильна против его души и тела, с лихвой хлебнувших отравы и безнадежности в пору беженства и резни; по сути, кровавая река беженства и резни, на берегах которой он мысленно раз за разом оказывался, не могла ожесточить его закаленную в тюрьмах и ссылке душу; по сути, юная или еще какая твоя жизнь уже сама по себе неизреченный дар Божий, а иная жизнь для тебя, армянина, исключена, иная жизнь, она не про вас, армян, - кто-кто, но Маари испытал это на собственной шкуре, Иначе не понять неизменной улыбки, поминутно вырывавшейся из его измученного тела и высвечивающей дух и стиль всех его книг.

Безымянное создание из наброска "Шаги в саду" дожидалось возможности осуществиться и молило: дай мне вочеловечиться, воплотиться, свершиться, завершиться и утвердиться в дотюремном твоем бытии; просило, по слову Бакунца, написать его ("И меня напиши!"), написать его и только его. Оно, это создание, дожидалось - цель писательской жизни, подобная важнейшим вещам тех же Чаренца и Бакунца "К горе Масис" и "Хачатур Абовян". То была история черной зари, пережитой армянским народом, плач по утраченной возможности обрести свое государство, по разгрому этой возможности, летопись светозарного города Вана, который не забыл под шестисотлетним ярмом былой своей славы и вообразил, будто нет без него ни мира, ни мироздания, и стал втрое красивей перед гибелью и в тысячу крат прекрасней в памяти своего сына-летописца. Там, в тех краях матери-владелицы верхом и сопровождаемые слугой разъезжали по владениям своих сыновей, парни-партийцы строили планы на будущее, народ слагал легенды о том, что случилось только вчера, а иной раз и сегодня, и частенько завязка легенды лежала в завтрашнем дне; бывало, песни пелись о людях, которые то ли погибнут наутро, то ли переживут и свои дела и песни о себе... Нужно было всего ничего - протянуть руку через Государственную границу СССР, через 1915 - 1923 годы и... нет, не перенести сюда, в наше время, этот край садов - самому перенестись туда, с головой вернуться, быть и жить в нем и им, поскольку весь белый свет и все твои годы не смогли бы да и не могли заменить единственную пору надежд в твоей национальной и твоей личной жизни. Конечно, нам ничего не дается просто так; Маари едва ли вновь изведал бы громкий успех, выпавший в 20-х годах на долю его сборника "Когда поспевают плоды", даже если бы жажда поскорее вернуть себе громкое некогда имя подтолкнула его к верному, но куда как не новому руслу. Он отродясь ничего не выдумывал и собирался заполнять страницы книг не выдумками, а своей тяжкой, как бред, жизнью, и особенно семнадцатью ее годами; однако вернуться к этой предаваемой забвению и без того беспамятной поре было не вовсе уж немыслимо, потому что по всей стране и по всему миру, даже в оплотах тирании, у него было множество, скажем так, попутчиков иноплеменников и соплеменников, - они тоже хотели оставить свое свидетельство об этом опыте. Лучше всего было воротиться в уже райский за далью лет Ереван 20 - 30-х годов, преисполненный общенациональной, свежей, как дыхание, радости тех кто спасся от резни, с его "чистыми, словно первые христиане", романтиками и таким грандиозным культурным феноменом, как Чаренц, и неподъемно труден был этот возврат туда, куда, казалось бы, вернуться ничего не стоило, - в Васпуракан детства и отрочества. Это возвращение диктовалось национальной, общественной, а равно и сугубо личной потребностью, ибо жизнь всякого человека, и писателя тоже, в итоге не что иное, как бесконечный путь к своей Итаке, и Маари отнюдь не составлял исключения, тем более что не мог совершить туда другого путешествия, кроме мысленного. Но совершить его было труднее трудного, потому что надлежало заново оценить деятельность армянских партий. Не заметить ее он не мог, народ и его партии неразделимы; чтобы с корнем извести партии, Османская империя замахнулась в конце концов на народ. Он мог бы осудить национальные партии в 20-30-е годы, когда торжествовало этакое чужелюбие, отрицание собственной истории и интересов, теперь же - не мог: с откровенным шовинизмом, урвав каждый свою долю, сильные мира сего интернационально и вселояльно распростерли под небесами неоглядные свои отечества и начертали наих границах: "Блажен родившийся турком", "Я горжусь, что я русский"... Маари был не из тех, кто славит мучеников и мученичество, к тому же для него в начале было Слово, он верил в его силу и, следовательно, понимал: славить их значило отдать на заклание последнее, что осталось. Подняться над национальной судьбой и беспристрастно все описать, а может быть, и проанализировать хорошее и дурное и вывести для армянина подходящий образ жизни - это было ему по плечу... но задолго до него и прежде, чем возникли партии, это сделала турецкая политическая мысль; на территории Турции недопустимо объединение армян в количестве, каковое способно подвигнуть одного из них к программе автономной государственности. "Нет оснований лишать человека поста, если он чтит Бога сообразно Моисеевым или Христовым законам. Но когда тот же человек не считается с целостностью нашей страны, тешит себя мечтой о Византийской империи либо о служении Киликийскому царству, он перестает быть преданным чиновником и его надлежит убрать" ("Завещание Фуата-паши", 1869).

Зная обо всем этом, о том, в частности, что предшественники-писатели и политики - безнадежно плутали в безвыходном тупике, Маари пошел на встречу с родиной. Возможно, подразумевалась не личная, а национальная миссия, возможно, его ждала встреча не только с историей, возможно, он предчувствовал, что кровью недалекого прошлого пахнёт из недалекого будущего, - так или иначе шаг был мужественный.

Разве это не мужество - выйти один на один с истерзанным народом, с отнятой у тебя родиной, с бессильными перед лицом бедствия партиями, с соседними державами, приходящими в бешенство от наших поползновений самим распорядиться своей судьбой? "Я, который мнил себя драматургом, стал теперь рядовым персонажем страшной армянской драмы". Когда прозвучало это горькое признание Туманяна, для нас не все еще было потеряно: поднимались попранные империями народы, проступали контуры новых государственных образований, в их числе и Армении; да, верно, она лежала в руинах, она рассыпалась во прах, но народ не покидал родных пепелищ, собирался, дрался, волновался, сплачивался, рассеивался, бил и бывал бит, но не уходил.

Требовалось великое мужество, чтобы вернуться сызнова к этим, казалось бы, уже позабытым тревогам, к угасшим этим страстям, к этим вроде бы решенным проблемам, чтобы ступить на призрачную могилу "армянского вопроса", войти в окаменелый по злой воле врага город, одушевить, пробудить, воспламенить, раскалить, привести в движение и, наконец, разыграть драму своего народа, не побоявшись стать одним из ее персонажей, пусть и не главных, - но никогда не окаменеть среди других, словно исполинский каток десятилетий не прошелся, губя надежду, по той земле, где тысячью голосов и красок цвело будущее армянского народа.

Да, прошлое не было для Маари умершим городом и умиротворенным кладбищем, и его обитатели не были мертвыми идолами, чучелами чудовищ и лжесвятыми, и песни их не были иероглифами некоего мертвого языка, - проснувшись от донесшегося из будущего, из февраля 1988 года топота стадоподобных бакинских и сумгаитских толп, они стали тревожиться, размышлять, произносить речи, предавать, воевать, проливать кровь и упиваться кровью под пером Маари. Никто не был иконой, даже те, кто мученичеством, или изгнанием, или исторически доподлинной жертвенностью заслужил на это право, кого товарищи по партиям и впрямь причислили к святым; они, преследуемые и осужденные, и в тоталитарной системе, как найденный народом способ противостоять империи, приобрели кое-какие данные, чтобы возвыситься в народной памяти, иначе говоря, народ и у нас брал под защиту своих виновных и безвинных, правых и неправых, гонимых и страстотерпцев. Так нация противится диктату. Когда же диктатура падет, общенациональное сознание само отторгнет от себя обузу, ну а пока: "Все они - мои сыновья". Роман Маари, являющий собой энциклопедию армянской политической и народной жизни начала века, - это наиболее серьезный вклад нашей литературы в отечественную историю, в нашу сегодняшнюю и завтрашнюю политику; он помогает нам познать свое место в мире и отыскать путь, на котором мы убережем свой национальный облик. Это не учебник патриотизма для наивных читателей, в нем даже мученики и мученичество подвергаются критике, это дышащая, работающая, созидающая, вкушающая радость жизни, грешная, праведная, многоцветная и благоуханная картина живой родины, это - родинотворство.

Грант МАТЕВОСЯН

ПО ПОВОДУ ВТОРОГО ИЗДАНИЯ
"ГОРЯЩИХ САДОВ"

"Я бы написал, если б только смог, единственную совершенную книгу", - кажется, так сказал французский писатель Жюль Ренар. Армянскому писателю остается лишь повторить эти слова Ренара.

...Да и кому, кому взбредет в голову искать, находить или же не находить грамматические или фонетические огрехи в причитаниях матери, скорбящей над гро бм сына, либо отыскивать, замечать или не замечать подобие улыбки на ее искаженном горем лице?..

Г. Маари
28 января 1968
г. Ереван

ПОСЛЕСЛОВИЕ В КАЧЕСТВЕ ПРЕДИСЛОВИЯ

О, неужели мне тебя баюкать
И в царскую гробницу опускать?

Ваан Терьян

Как данное когда-то обещанье,
Как вовремя не выплаченный долг (*)...

Егише Чаренц

...Чем сильнее ветшал и обтрепывался ковер,
тем упоительнее цвели на нем краски, и Мина,
бывало, неся старинный этот ковер на речку
и моя его, Мина плакала, и заодно с нею
плакал язык Кёреса...

Аксель Бакунц

... Нет, автор этого повествования вовсе не маялся зудом открыть новую планету и отнюдь не тщился достать с неба звезду. Да и о каких открытиях или подвигах может идти речь, коль скоро наша словесность хранит в алмазной своей сокровищнице "Раны Армении" бессмертного канакерца Хачатура Абовяна, "Страну Наири" великого карсца Егише Чаренца и "Кёрес" блистательного горисца Акселя Бакунца? После этих небом ниспосланных столпов нашей кровной отечественной прозы мыслимо ли кичиться неким новым духовным сооружением? Ни в коем разе. Иное побудило создать эту эпическую поэму - ревность, которая, как известно, являет собою одну из людских слабостей.

"Неукротимая это штуковина, книга", - сказал однажды Егише Чаренц, когда знойным августовским днем мы стояли с ним на улице Абовяна, у витрины только что открытого книжного магазина. На витрине была выставлена и его "Страна Наири". Мне почему-то показалось, что эпитет "неукротимая" относится к "Стране Наири" - должно быть, оттого, что, кроме этой книги, на витрине не было ничего неукротимого. Ныне, десятилетия спустя, когда "Страна Наири" с каждым днем все неукротимей, когда невооруженным глазом видно, что именно через этот роман проходят дороги нашего завтрашнего романа, понимаешь, каким подвигом было создать его - осознанным, неукротимым подвигом. Это исполинский монумент, которым увековечены Карс и карсец. Точно так же, увековечивая Горис и горисцев, создан через годы "Кёрес".

________________________
(*) Здесь и далее стихи в переводе Г. Кубатьяна.
________________________

С тайной ревностью написал я в начале тридцатых и напечатал в журнале "Верелк" три главы романа "Род Гургенхана". Ранее в книге "Детство и отрочество" я, словно через разноцветные стеклышки калейдоскопа, показал Ван. Однако не успокоился. Меня тянуло вдребезги разбить все эти стеклышки, чтобы читатель, откуда бы ни был он родом, сделался ванцем и чтобы не просто увидел, но и почувствовал Ван, точь-в-точь как я чувствую Карс и Горис.

И отчего, скажите на милость, отчего должны жить в веках карсец Мазут Амо и горисец Толстяк Нерсес-бей, а уроженцу иных краев, безвестных и забытых Богом, какому-нибудь, допустим, Ованесу-аге Мурадханяну надлежит без следа сгинуть? Не мог он не явиться на свет, не мог он не родиться, Ованес-ага; он возник в первой половине тридцатых годов и был довершен лет этак через тридцать.

Да простят мне здравствующие и почившие партии, что я не увенчал нимбом головы их виднейших представителей, а изобразил такими, какими они были на деле. Мне могут возразить: тот, дескать, не участвовал в том-то, а другой - в том-то, но ведь важна суть, а не то, другое или третье. И да простят мне рассеянные по всему свету и снедаемые тоской по родному городу ванцы, что действующие лица моего романа, значительные и незначительные, далеко не святые угодники. Они люди, и ничто человеческое им не чуждо. Я с превеликой радостью приму на себя их грехи, чтобы чаша моих преступлений уравновесила наконец чашу понесенных мною наказаний.

... Был город (я скажу - эдем, а ты скажи - рай) и в нем многие тысячи жителей, которые любили землю и воду своей родины, ее старинные церкви и памятники. И однажды этот волшебный наирийский град обратился в руины, а миролюбивый его народ разбрелся по всему свету. Вот что было. Вот что я воспел - всей душой и всем сердцем. Долгие годы работая в поте лица, я не питал свой труд пылью архивов и не старался исколоть твое сердце, читатель, тупыми иглами. Зачастую, когда надо было плакать, я смеялся, чтобы не терзать тебя.

Так-то вот.

И если дымы моих горящих садов стали вровень со славными столпами моих предтеч, если мне и впрямь удалось это... тогда, ну чти ж, тогда я со спокойным сердцем могу... жить.

Итак...

Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание

 

Дополнительная информация:

Источник: Гурген Маари «Горящие сады».
Издательство «Текст», «Дружба народов». Москва 2001.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Леонид Теракопян о романе Г. Маари Горящие сады
Рассказы Гургена Маари
Грант Матевосян, рассказы

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice