ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Гурген Маари

ГОРЯЩИЕ САДЫ


Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание


СКАЗАНИЕ ДВАДЦАТОЕ.

Поиски и сомнения монастырской матушки.
Разбитая жизнь. Предапрельские тревоги

1

Осенью тысяча девятьсот четырнадцатого года дом Миграна Манасеряна в последний раз наполнился щедрыми дарами айоц-дзорской земли и монастырских угодий. Когда лари засыпали пшеницей и мукой, в большие глиняные горшки доверху наложили масла и сыра, когда тяжело навьюченные волы и ослы, сбросив во дворе поклажу, покинули его, мать Миграна Манасеряна, или, как ее называли, старшая матушка-хатун, заперла входную дверь и остановилась в раздумье. "Что я хотела сделать?" - силилась она вспомнить, но нет, не вспомнила.

Она рассеянно забрела на кухню - просторное помещение с высоким потолком, круглым слуховым окном, прокопченными стенами и бревенчатыми подпорами, помещение, где варят и пекут в больших и малых тонирах и даже обедают, особенно зимой, - огляделась, извлекла из квадратной ниши в стене недовязанный шерстяной носок с клубком ниток, вышла во двор, уселась на пороге садовой калитки и принялась быстро-быстро - спицы так и мелькали - вязать.

Осень. Сады оделись в золото, оделись в золото фруктовые деревья и виноградники, травы и кустарники, оделись в золото цветники и солнце. И подсолнух, и кукуруза у калитки, и конский щавель все это в золоте, в золоте.

А сейчас солнце примостилось на кровле дарбиняновского дома, помазало елеем своих лучей матушкины спицы, и они сами стали лучами и светятся, искрятся.

Мрачно только на душе у матушки. Такой осени она и не упомнит - столь изобильной и щедрой и столь тягостной.

На веранде стонет больная. Все больные на свете хотят жить, в этом смысле Такуи ничем от них не отличается: она поминутно просит воды, и непременно холодной, прямо из колодца, и Кармиле несет ей колодезную воду.

После того как они перебрались из монастыря в город, мюдир несколько раз наведывался к ним. Они с Миграном уединялись наверху, пили водку и негромко переговаривались. Сходки и се собрания в монастыре, и солнечное затмение, и день ото дня мрачнеющее лицо Миграна, и главное - ее сердце, ее чутье подсказывали: случится что-то неслыханное, небывалое, очень, очень тяжкое.

И матушка подгоняет время: пускай пролетает побыстрей, пу екай случится то, чему суждено случиться. И Господь внемлет голосу матушки и исполняет ее желаний дуют северные ветры, обнажаются сады, матушка разжигает тонир, и дым из слухового оконца клубами поднимается ввысь, престолу Господню. И, вместе с дымом взмывает из глубины матушкиного сердца молитва: "Господи Боже, сотвори нам добро!

Все реже и реже собирается у Миграна шумная компания. Было время, встретятся они где-нибудь и после одной-двух рюмок захотят покутить по-настоящему, так у них только одна дорогу "Завалимся к Манасерянам!"

И они заваливались, будь то утром или вечером, днем или за полночь - все равно. Пили-ели, пели "Мой козел", плясали, целовали матушке руку и уходили восвояси. Теперь они захаживали редко, а когда зайдут, Мигран из кожи вон лезет, чтобы стол ломился, чтобы выпивка не кончалась, будто виноват перед ни ми и заглаживает вину.

Зимней ночью их постоялица Такуи умерла. Оплакивали покойницу два взрослых сына, Арменак и солдат турецкой армии Амаяк. Кармиле рассыпала волосы по плечам, голосила и причитала по сиротской своей доле Морозным утром пришли старухи-умелицы, вынесли иссохшее тело Такуи и омыли посреди большого двора, и у нее было при этом такое лицо, точно она говорила: "Кончайте, Бога ради..." Те же старухи-умелицы завернули Такуи в саван, тщательно и заботливо его зашили. Тело положили в дощатый некрашеный гроб, а крышку прибили мелкими гвоздями, чтобы, когда вселенская труба архангела Гавриила призовет Такуи, она легко выбралась наружу и не опоздала на последний суд. Бедная, бедная Такуи! Ни жизни у нее не было человеческой, ни внуков. Собрались соседи, собралась родня, вынесли на плечах гроб с покойной на улицу, и ни дома, ни на кладбище не было надгробных речей. Разве что, когда гроб вынесли во двор, матушка прикрыла входную дверь и вещим, пророческим голосом сказала: "Счастливая ты, Такуи-хатун, умерла у себя дома и спокойно ляжешь в землю. - Кто знает, под какой горой и в каком краю какие волки да собаки обгложут наши кости:"

Вот так все и было.

Что же до недавних событий в монастыре, то и о них матушка вспоминает нынче с тяжелым сердцем. Она ничего не знает о том, что приключилось между Наной и Миграном; но внутри чувствует: случилось что-то неладное. После отъезда Наны Мигран совсем ушел в себя и замкнулся. Матушка раз за разом, пыталась завести о ней разговор, но Мигран или не слушал, или переводил разговор на другое. Вдобавок ко всему Мурадханяны отказались отдать им свою дочь: она, мол, еще не доросла до замужества:

Нет, что ни говори, а народ Миграна не любит. С того самого дня, когда у них в доме погиб ее зять Григор, с того самого дня Мигран стал среди дашнаков своим, это верно, но взамен на го свалилась всеобщая неприязнь. "Будь проклят этот черный день!", - бормочет матушка и еще больше мрачнеет.

А то, что происходит сейчас матушке и вовсе непонятно: Миграновы дружки-приятели отвернулись от него. Непонятно? О нет, как раз наоборот, и вот что она про это думает? Добились своего и бросили парня". Вот и все! Матушка очень надеялась, что Мигран женится и жизнь пойдет налад, так ведь и это неполучилось. Ладно, Лию за него не отдали, но разве на ней свет клином сошелся? Мигран хотел именно ее, другие ему не по душе:

Чем плоха та же Кармиле - домовитая, расторопная, руки золотые? Так нет же, уперся - и ни в какую, не маленький, не прикрикнешь на него, силком не женишь. Бедная Кармиле, как увидит его, так вся и обмирает. А что толку?

Беда Кармиле в том, что ее братья - оба они плотники - рамкавары. Матушке запал в голову разговор, когда Кармиле и Мигран обменялись многозначительными намеками; они не знали, что матушка их слышит.

- Ты, конечно, роза, но расцвела среди шипов, - сказал Мигран.

- Возьми розу, а шипы обломай, - посоветовала Кармиле.

- Нельзя, - возразил Мигран. - Где роза, там и шипы. - Тут все ясно, шипы - это рамкаварское родство Кармиле, проще говоря: девушка ты хорошая, да братья у тебя - рамкавары. "Гнчак, дашнак, арменак - кто их придумал, эти партии, От них в Ване один только разброд и смута; три головы, три дороги, провалиться им всем трем", - думает матушка.

Из-за этого разброда погиб зять. Нет, ее сын не убийца, теперь матушка в этом уверена. Она допускает, что его уговаривали пойти на это злодейство, но он не поднял руки на зятя. Нагьястакан, да-да, пистолет выстрелил нагьястакан, и случилось то, чего они добивались. Дочь осталась вдовой, а четверо малышей - сиротами. Правда, благотворительное общество в Египте назначило им пенсию - двенадцать золотых в год - и каждую зиму шлет эти деньги, но Господь ведает, что Мигран не бросил сестру в беде и не позволит, чтобы маленькие его племянники кому-нибудь завидовали или были чем-то обделены. "Подрастут мои внуки и заменят отца, кровь, она не водица, даром не прольется", - думает матушка.

Каждой осенью матушка сама относила Араму масло сыр, куропаток - так велел Мигран. Всякий раз Арам радовался, как ребенок. "Матушка, - говорил, - ты - мать всей дашнакской партии, ты моя мать". А минувшей осенью, когда матушка напомнила сыну: "Пора уж отнести Араму гостинцы", - Мигран прямо почернел: "Не надо никаких гостинцев". И весь разговор. И теперь уже матушка не мать дашнакской партии. "Пропади эти дашнаки со своей партией, нужны мне такие сынки!" - думает она.

Первую недобрую весть принес Кандоян Акоб. Пришел вчера к обеду, посидел, порасспросил о том о сем - как живете? как здоровье? что хорошего у Миграна-аги? - и наконец выложил Джевдед вызвал к себе Врамяна и Арама, а Ишхана с его парни ми послал в Хирч. Врамян пошел, Арам - нет, от Врамяна до сих пор ни слуху ни духу, а Арам ходит по острию ножа...

- Чем ходить по острию ножа, лучше сходить к Джевдеду, - сказала матушка.

- Врамян наказал Араму не отлучаться из дому, - ответит Акоб-ага, уплетая за обе щеки картофельный соус. - Ну а мы ушами не хлопали... Заставили его сидеть и ждать.

- Кто это - мы? - чуть не засмеялась матушка, на что Акоб весьма определенно и откровенно ответствовал:

- Мы... наши парни... организация...

Матушка помолчала и тихо сказала:

- Врамяна и Ишхана нет в живых, ушли к праотцам.

- А? - чуть не подавился Акоб-ага. - Кто сказал?!

- Я сказала, - еще тише проговорила она. - И еще кое-что скажу... Арам спас свою шкуру.

Акоб-ага засобирался; похвалил Миграна-агу, похвалил картофельный соус ("мертвый поест - оживет"), арест гнчаков назвал новой притчей во языцех, Амбарцума Ерамяна причислил к хитрым, искушенным дипломатам ("бросил Ван в беде, а сам сидит на берегу Нила и льет по Вану крокодиловы слезы").

- До свидания, матушка-хатун, всех вам благ!

Акоб-ага поспешил в казино сообщить знакомым и незнакомым, что Врамяна и Ишхана нет в живых, ушли к праотцам и что Арам спас свою шкуру... а матушка, закрыв за ним дверь" подумала: "Раз уж Кандоян Акоб стал организацией, то Ван спасен... Гром ее разрази, твою организацию!"

Она попыталась вспомнить что-то важное, очень важное, но не смогла. Какая-то сила подтолкнула ее, и, сама не зная, зачем и почему, она поднялась в комнату Миграна. Со стены из-под тончайшего голубого тюля на нее, поодиночке И группами, сидя верхом и сидя в креслах, наподобие скромных, робких женихов смотрели геройски Павшие воины и знаменитые революционеры. Матушка никогда особо ими не восхищалась: люди и люди. Вдруг она Вспомнила то, что долго и безуспешно пыталась вспомнить, - заклеенный белый конверт без всякой надписи. Утром они услышали несмелый стук. Пока Кармиле высматривала через квадратное Оконце, кто это, матушка открыла дверь. В дом поспешно вошла укутанная в белое покрывало женщина. "Мигран-эфенди вар? (*) - спросила она. "Йек, нету", - ответила матушка. "Матушка вар?" - спросила желтолицая черноглазая женщина. "Вар, - ответила матушка. - Это я". Незнакомка извлекла спрятанный на груди конверт, передала матушке, сказала еще что-то. Матушка с грехом пополам поняла, что письмо очень важное я его нужно передать Миграну-эфенди, и никому, кроме него.

И Вот сейчас матушка берет конверт, вертит его в руках, и ее охватывает тревога. Она уверена, что письмо от Камала: нет ли какой связи между этим письмом и вызовом Арама, Ишхана и Врамяна к Джевдеду? Мигран вот уже три дня не появлялся. Уехал в Востан якобы затем, чтобы купить у какого-то курда вороного коня. Это его слова, но кто их разберет, мужчин, время ли сейчас уезжать из города. Провались он, вороной конь, и пегий и придачу!

Мигран пришел Только тс вечеру, поставил коня В конюшню, насыпал в ясли ячменя и попросил:

- Дай поесть.

________________________
(*) Мигран-эфенди дома? (тур.).
________________________

Матушка протянула ему белый конверт. Мигран вскрыл его, прочел письмо, и черное его лицо вконец почернело.

- От Камала? - спросила матушка. Мигран кивнул.

- Что пишет?

- Так, ничего, - замялся решив что-то про себя. - Пустяки.

- Женщина сказала, что письмо важное.

- А я говорю, пустяки, - нервно сказал Мигран. - Когда его принесли? - Сегодня утром, - ответила матушка.

... Письмо, конечно, было важное, более чем важное, чрезвычайно важное, и мы вправе настаивать и - даже утверждать, что с того дня, когда пало Армянское царство и взамен на трупах армян встал сельджукский, а затем - османский трон, ни один турок не писал ни одному армянину ничего подобного. Письмо было написано так, чтобы понять его смог только Мигран. Смысл его заключался в том, что ситуация крайне напряжена, что турки, очень вероятно, собираются напасть на армян и что, если Джевдед вызовет к себе Ишхана, Арама и Врамяна, пускай они не идут... "Поздно, - подумал Мигран, - двоих уже нет".

Мигран поднялся к себе; Кармиле приготовила ему постель, одно одно она оставила открытым. Он подошел закрыть то и увидел - Кармиле сидела в своей комнате с вышивкой в руках, Девушка подняла голову и взглянула на Миграна с грустной улыбкой. Он сделал вид, что не заметил ее, затворил окно и опустил занавеси на всех четырех окнах, выходивших во двор. Теперь закатный свет проникал в комнату через два других окна, которые смотрели в сад.

"Письмо принесли утром, - думает Мигран, - сегодня утром". Или он не расслышал? Странно, непоправимое случилось еще вчера, так что его предупреждают, когда все уже кончено" Странное предупреждение...

По дороге домой он заглянул к наборщику "Ашхатанка" Амаяку разузнать, что нового. Амаяк рассказал все то, о чем еще вчера было известно всему городу. Д письмо принесли сегодня утром. Запоздалое, загадочное письмо. Больно и резко, как бьется о стекло черный крупный жук, в голову ему ударила мысль. Он вспомнил кое-какие детали своих встреч с мюдуром, взаимную между ними симпатию, беседы - все это обрело теперь иную окраску...

"Неужели, неужели? - без конца задается он вопросом и тут же отвечает: - Никаких неужели".

Он отворил окно и позвал мать.

- Да? - отозвалась та со двора.

- Конверт принесли сегодня, сегодня утром?

Ему хочется, чтобы мать сказала: нет, не сегодня, ну, хотя бы вчера, а лучше всего было бы услышать: с чего ты взял, что сегодня, разве я сказала сегодня, нет, два дня назад, его принесли два дня назад... Тогда виноват был бы он сам - уехал из города и не успел отвести от шефов нежданную-негаданную беду.

- Я тебе армянским языком сказала, - слышится голос матери, - еегодня утром... - Вот так...

Мигран вдавил в пепельницу недокуренную папиросу и взглянул в зеркало - точь-в-точь как тогда...

Они тогда долго беседовали. Хмельной от коньяка мюдур о чем-то его расспрашивал (сейчас Мигран не может, а скорее, не хочет припомнить о чем, вопросы надо думать, были не такие уж пустячные), но ничего серьезного в ответ не услышал. Не стоит приписывать это бдительности Миграна, таким образом, наделять его качествами, которыми он не обладает. Нет, просто... просто они много пили и говорили и у него разболеяась голова; последний вопрос мюдура: "Часто твои парни оживляют однообразную монастырскую жизнь? - запорхал мотыльком да так и повис в воздухе. Мигран почувствовал дурноту (перепили? заболтались?), повернулся открыть окно и ненароком глянул в зеркало. Оттуда на него смотрел "другой" мюдур - высоко вздернутая бровь и уничтожающий, презрительный взгляд в спину. Застигнутый врасплох Мигран быстро обернулся и поразился пуще прежнего - мюдур сидел перед ним с обычной, чуть вкрадчивой и вполне приятной улыбкой на лице. "Такие дела, Мигран-эфенди", стоит у него в ушах невозмутимый голос мюдура. Он вспоминает все это сейчас поразительно ясно и отчетливо. Он старался забыть этот эпизод, выкинуть его из памяти; слава Богу! не забыл. А ведь "и внушал себе, будто "другой мюдур, мюдур ив зеркала, всего лишь иллюзия, больная фантазия нетрезвого человека - и ничего больше...

Мигран решил сходить было к Араму и показать ему письмо. Ну, допустим, покажет, а какой прок? Арам, чего доброго, взбесится: где, мол, ты был раньше?! "Меня не было, я только что приехал из Востана". "А что ты там потерял?" Мигран, конечно, найдет отговорку: "Письмо, господин Арам, принесли сегодня". Тем хуже для него, Арам издевательски ухмыльнется: "Свободомыслящий мюдур! Лиса твой мюдур, понял теперь? Доброе дело задним числом! Скажи-ка лучше, часто ли вы встречались, о чем говорили?" Мигран поежился. Нет! Лучше молчать, а письмо сжечь.

Он взял с, круглого столика спичечный коробок, чиркнул спичкой и поднес написанную фиолетовыми чернилами бумагу к пламени. Кончено.

Жук, метавшийся в голове Миграна, тоже угомонился. Вдобавок, похоже, он, как и письмо, загорелся голубым фосфоресцирующим огнем. В отблесках этого огня Мигран вновь увидел полные презрения и ненависти глаза мюдура а через миг - его спокойное улыбчивое лицо. Спустя еще миг до него явственно и отчетливо донесся голос мюдура:

- Такие дела, Мигран-эфенди!

Мигран закурил и огляделся. Подошел к столу, принялся перебирать в беспорядке разбросанные книг" Отделил дама Раффи, сборники Сиаманто и Варужана. Получилась довольно солидная стопка. Он быстрым деловым шагом вышел да комнаты и .спустился В дровяник и вынес оттуда пустой объемистый ящик. В комнате он бережно уложил в него отобранные, книги большие и маленькие; ящик наполнился почти доверху.

Мигран стал снимать со сиен фотоснимки и картины и укладывать в тот же ящик, вспотел, вытер пот.

В комнату вошла матушка, увидела, чем занят сын, и неодобрительно сказала:

- Не дай Бог придут. Не спросят гнчак ты или дашнак, - и добавила:

- Оружие у тебя есть, сынок?

- А тебе зачем знать? - уклонился Мигран от прямого ответа.

Матушка объяснила:

- Вы день-деньской пели: "Сражаться, а не плакать, сражаться, не плакать!" Время приспело.

Когда, не дожидаясь ответа, матушка ушла, Мигран открыл шкатулку, вынул кольт с пачками патронов, уместил все это в ящик и прикрыл газетами.

- Кармиле, Кармиле! - кликнул он девушку, приотворив дверь.

Вид оголенной комнаты застиг Кармиле врасплох, но она ничего не сказала. Вдвоем они вынесли тяжелый ящик, поставили в темном углу дровяника, заложили поленьями и досками.

- Все? - спросила Кармиле.

- Все, спасибо, ответил Мигран. - Братьям ничего не говори...

- Ты что, боишься?

- Лишние пересуды, - дожал плечами Мигран. "Ну и деньки настали, - подумала Кармиле, сидя у себя в комнате. - Дашнак, а боится лишних пересудов..."

Мигран сходил умыться, вернулся к себе, разделся и лег. Недавно он слыхал, что рамкавар Гевонд Ханджян назвал его бесхарактерным и беспозвоночным; А знаменитый шут, достопримечательность чуть ли не веех ванеких кутежей Крке Тигран на пирушке в доме Симона-аги Тутунджяна после очередного блистательного тоста господина Акоба Амсаряна с места крикнул: "Господин Акоб, не говорите так умно! Узнают, что вы человек толковый, и отправят в Горний Иерусалим". Bce покатились со смеху, раздались аплодисменты, однако господин Амсарян не остался в долгу. "К счастью, мой шурин рамкавар", - парировал он и произнес новый тост.

Что им от него надо, почему ее оставят его в покое? Пусть- Ге-вонд Хаиджйй рамкавар, пусть его сын первый ученик не только Центральной школы, но и всего Вана, пусть он свояк Карапета Адажм-Хачояна и Мкртич Аджемяна, пусть так, но какое он имеет право оскорблять меня? Все они, эти волкодавы, а вместе с ними и юрист Рубен Шатворян, инспектор Артак Дарбинян, неистовый Арменак Екарян, буржуа Аветис Терзибашян - все они, в прошлом арменисты, а ныне рамкавары, только тем и заняты, что терзают его заживо.

А в чем его вина? Он ни в чем не виноват. Он жил во имя идеи, во имя великого дела.

Стояли в точности такие же дни, война только-только набирала силу. Его позвал Арам. "Поговорили о том о сем, потом Арам начал жаловаться на "наших противников", в их числе на "твоего достопочтенного зятя". Так дальше работать невозможно, следует нейтрализовать оппонентов. Тут Арам откупорил бутылку коньяка. Знаком ли Мигран со всемирной историей, знает ли он, сколько раз во имя великого дела брат уничтожал брата сын отца, отец сына? Миллионы людей приходят в мир и бесследно уходят, но эти люди остались в истории, они никогда не канут в Лету. Выпьем же за этих бессмертных!.. Сколько тебе лет? Двадцать четыре? В том возрасте каждый стремится к подвигу. А каков твой подвиг - заведовать библиотекой?..

Беседа тянулась долго пили коньяк, говорили. Собственно, говорил Арам, а Мигран открывал рот, лишь когда надо было ответить на вопрос.

- Кое-кого нужно убрать с дороги, в первую очередь твоего зятя. Правда, у него дети, но наша партия их обеспечит. Ты сам, Мигран, найди подходящего человека - бесстрашного, честного, идейного, способного справиться с этой задачей. Ты знаешь; сколько у нас монастырей и земель, мы сделаем его помещиком, богачом, он обеспечит и тебя, и твою сестру с детьми. Подумай, Мигран... И бессмертное имя, которое войдет в историю, и богатство - чего еще желать этому человеку? И возможно, будущий историограф изобразит жертву не нытиком и болтуном, а предателем, oгe же, кто его уничтожит, - героем!.. Подумай, Мигран!

И он потерял покой. Слава и богатство - вот что ему предлагали Какой дурак откажется и от лаврового венца, и от набитого ларца? Венца славы и ларца с золотом.

Зять часто наведывался к нему. Они без конца и без устали спорили, пили кофе и возобновляли спор.

Пока не наступил тот роковой вечер.

Вся семья сидела за столом; только что поужинали и пили кофе, а они с зятем еще и водку. Посреди стола горела лампа. В тот день он был необычно возбужден. В Карджкане убили турецкого офицера, турки отомстили, их жертвой пало несколько армянских семей.

- Это не революция, это идиотство, - говорил он. Нет, то, что случилось, не замышлялось загодя. Правда, эта мысль неотвязно терзала Миграна, но в тот день он об этом не думал.

Он просто вытащил из кармана пистолет и стал его чистить.

- Нашел время, - встревожился зять.

- Он не заряжен, - улыбнулся Мигран, а пистолет возьми и выстрели... так и только так злая шутка судьбы сделала его идейным убийцей.

То, что было потом, несущественно: сейчас Мигран не помнит, когда именно потух свеи - до, после или в момент выстрела. И кто зажег свет, он тоже не помнит. Он помнит только крик сестры и матери и открытые, но погасшие глаза зятя.

Мигран встал, прикурил, сел на тахту и принялся сосредоточенно курить.

Теперь он богат, помогает и сестре и племянникам... Но смотреть на них он не в силах. Он добр и предупредителен с ними, однако иной раз ему кажется, что эти дети, эти сироты - обретшие плоть угрызения совести. "Старшего через два-три года надо послать в Карин, в школу Санасарян, или в полисскую Центральную школу", - думает он, и муки совести слегка ослабляют свою хватку.

Почему он не бросил вce не сбежал из Вана, не уехал на Кавказ или в Полис? Закрутился в этом водовороте и обессилел душой? Нет бы спокойно жить в Тифлисе или Полисе, открыть магазин и выбросить из головы тревоги и треволнения. Глядишь, и вернулось бы к нему душевное равновесие, если б... если бы только...

... Она стояла на лугу у Пятничного ручья и смотрела вдаль, на гору Вараг. А теперь ее нет.

Какой еще Пятничный ручей!

Со стороны древней, обнесенной крепостной стеной цитадели тянется к востоку черный, густой, тяжелый и удушливый дым, и кажется, будто это без огня и без пламени горят сады.

Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание

 

Дополнительная информация:

Источник: Гурген Маари «Горящие сады».
Издательство «Текст», «Дружба народов». Москва 2001.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Леонид Теракопян о романе Г. Маари Горящие сады
Рассказы Гургена Маари

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice