ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Гурген Маари

ГОРЯЩИЕ САДЫ


Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание


СКАЗАНИЕ ПЯТОЕ.

Об Ахтамарском монастыре и обо всем...

1

В полумраке кафедрального собора древнего монастыря колыхнулось напоследок и угасло перед выцветшим распятием маленькое, как язычок горлицы, пламя догорающей свечи. В смутном свете пробивающихся через узенькие окна высокой колокольни блеклых предутренних лучей вычерчивался темный силуэт коленопреклоненного черноризца. В одно из узеньких этих окон то ли влетел, то ли вылетел, взмахивая крыльями, голубь. Монах поднял голову, и его лицо озарилось слабым утренним светом. Из-под черных бровей смотрели черные грустные глаза.

Он молился.

В отворенную дверь церкви вошел рослый мирянин, неслышно приблизился к молящемуся и остановился на почтительном расстоянии.

- В чем дело, Мигран? - даже не повернувшись" недовольным голосом спросил тот.

- Парусник, святой отец, - доложил секретарь, и сам раздосадованный тем, что помешал молитве настоятеля.

Черноризец поднялся на ноги, размашисто перекрестился перед распятием и алтарем, и они вместе покинули храм.

- Парусник?

- Да, святой отец.

Светало. На широком дворе здесь и там попадались только что проснувшиеся монастырские служители. В Коровник и овчарни торопились с медными посудинами пожилые и молодые доильщицы доить скотину; одна из них громко грозилась другой:

- Не болтай вздор, не то скажу святому отцу... - Она добавила бранное словцо; то, что оно означало, вовсе не входило в обязанности игумена.

Настоятель со своим секретарем вышли за ворота. Перед ними раскинулся большой монастырский сад, а за садом лежало море, синее-пресинее безмятежное море. По синему его зеркалу скользило к острову парусное судно.

- Ступай подготовь комнату, - распорядился настоятель.

- Вы полагаете... - указательным и большим пальцами секретарь взял, как берут папиросу, длинный свой ус.

- Да, это они, - отрезал настоятель.

Мигран деловым шагом устремился обратно, а настоятся медленно двинулся к пристани. С парусника спустились двое, один высокий, в черных очках, чьи черные, похожие на изогнутые рожки, усы резко подчеркивали белизну гладко выбритого лица; другой низкорослый, с негустой бородой... впрочем, мы уже однажды видели их, там, в селе, под гостеприимным Мхитаровым кровом.

Встречая гостей, настоятель заколебался: как, собственно, их принимать, по-мирски или по-церковному; ему помог человек в черных очках, - протянув руку, он поприветствовал настоятеля!

- Здравствуй, человече, как поживаешь?

- Здравствуйте, здравствуйте! - отвечал настоятель, пожимая обоим руки. - Добро пожаловать! Минас, - окликнул ой рулевого, - причаль судно и поднимайся в монастырь. Ну, пойдемте!

Миновав вслед за настоятелем монастырские ворота, гости поднялись по каменной лестнице в отведённые паломникам покои по левую руку широкого двора - комнату для них только что подготовили. Встретил гостей секретарь настоятеля гост подан Мигран. Он смиренно поклонился им и взял у каждого по маленькому саквояжу; саквояжи были маленькие, но увесистые.

Смотревшие на море окна просторной комнаты были распахнуты, и ее заполняли свежий воздух раннего утра и золото восходящего солнца. Синее зеркало воды казалось абсолютно недвижимым, однако ухо различало глухие накаты мелкий волны на прибрежную гальку - бульк, бульк, бульк... Зелень монастырского сада, живописная, сочная, сияла необычайно ярко. На вершине высоченного тополя, подле гнезда, по-хозяйски гордо стоял на одной ноге аист с отливающим позолотой клювом, словно сошедший с исполинского полотна великого xyдожника.

- Завтрак! - приказал настоятель. Секретарь стремительно удалился.

2

Когда вечер спустился на море, остров и монастырь, а полумесяц вдребезги разбил голубое зеркало воды, секретарь тихонько приоткрыл дверь гостевой комнаты и неслышно вошел. Зажег спичку, затеплил пару свечей двухсвечового шандала, стоявшего на столе, и шагнул к выходу.

- Апостол Мигран!

- Слушаю, господин Арам.

- Во имя отца и сына вели поставить самовар.

- Будет сделано.

Он снова шагнул к дверям.

- Великомученик Мигран!

- Слушаю, господин Ишхан.

- А мне - рыбы.

- Этому рыбоеду рыбы. Да скажи настоятелю, пусть пожалует к нам.

Мигран выскользнул из комнаты. На веранде он минутку постоял, взялся до своему обыкновению большим и указательным пальцами за кончик уса, кинул взгляд на вздыбившиеся облака и сбежал вниз по лестнице,

- А если он не согласится? - Арам широко зевнул и закурил. - Сложности, проблемы, предубеждения. - Одна только пуля - и покончено с вопросами и предубеждениями.

- Топор?

- Я не говорил о топоре.

- Ну не топор, так пистолет или записка с угрозой... Понимаешь, я раздвоен. И с особой остротой чувствую это, когда приходится совать нос в такие дела.

Он умолк. Шум озера казался ближе и жалобней.

- Погода испортилась, - посетовал Ишхан, явно желая переменить разговор.

- Не отчаивайся, луна светит. А впрочем, ты прав. - Арам улыбнулся про себя и продолжил приятным своим басом: - Верить этой луне все равно что верить в турецкую конституцию или во вмешательство Европы. С другой стороны, почему бы и не верить или не сделать вид, якобы веришь? Надо же выиграть время. Чем, по-твоему, царь лучше султана? Вооружи Кавказ, перебрось туда оружие, призови скинуть царя и провозгласить свободную Армению, и он не хуже султана утопит в крови кавказских армян. Ты скажешь, царь христианин, а султан мусульманин. Да не один ли черт гибнущему народу, режут его во имя креста или османского полумесяца...

- М-да, - сосредоточился Ишхан. - Почему же кавказские армяне не требуют свободы, не вооружаются?

- И почему же?

- Думаешь, турки режут армян оттого, что те требуют независимости и свободы? Дело не в этом.

- А в чем?

- Дело в том, что турки ре... ре...

- Скажи "режут армян". Язык, что ли, не поворачивается?

- Ре... ре... резня резне рознь. Царь уничтожает духовно, а наш... - Ишхан слева направо провел указательным пальцем по горлу, прищурился на свечу и продолжил: - Чего хочет армянин в Турции? Он хочет элементарной цивилизованности, хочет, чтобы его не резали как скот. Но когда его режут, истязают и он! протестуя, стонет от боли Блистательная Порта вопит на весь мир, армяне, мол, требуют независимости. Пусть оставят нас в покое, не закрывают наших церквей и школ, не убивают, не no хищают наших женщин, не насилуют их, и мы будем жить спокойно и мирно, как на Кавказе. Да, армянин в Турции хочет свободы, хочет быть освобожден от резни. Он жаждет независимости от виселицы, жаждет, чтобы его не вешали...

- И во имя этого надо подняться против империи? Мы, дорогой, играем с огнем, и нетрудно предугадать, чем окончится наша с ним игра. - Помолчав, Арам добавил: - Огонь не игрушка.

Ишхан улыбнулся:

- Я поставил крест на рыбе, а ты, брат, поставь крест на чае. Пойдем-ка скажем Минасу, чтобы снарядил парусник, а?

- Выслушай до конца. - Арам встал и швырнул окурок в открытое окно. - Я ведь сказал, что раздвоен. Человек во мне думает так, а партиец - иначе.

- То есть?

- Ты и сам знаешь, как он думает. Нужно противостоять нaсилию, вооружить народ, поднять знамя восстания, захватить новый Оттоманский банк, совершить новый Ханасорский поход убедить Европу, что черпак у нас железный, а не бумажный. Н а не выйдет... Лучше уж умереть, умереть всей нацией, потом; что... потому что... потому что лучше умереть свободным, чем жить рабом. - Он умолк на миг и усмехнулся: - Красивые слова, верно?

- Это не слова. Нет, это не слова, это идеи, святые идеи, - воодушевился Ишхан.

- Черта с два, - парировал Арам. - Кому они нужны, твои идеи? Народу? Народ живет - когда лучше, когда хуже, но живет. А мы хвать его за горло и твердим: или смерть, или свобода. С какой стати? Кому охота умирать? Всякому и всегда хочется жить. Она ценная штука, жизнь, и дается только раз. "Умри героем, но не живи рабом". Почему? Не помню, где вычитал, что лучше быть живой мышью, чем дохлым львом.

Вошел настоятель, и разговор прервался.

- Садись, игумен, сядь и ответь на мой вопрос, - обратился к нему Арам. - Что лучше, живая мышь или дохлый лев? Настоятель сел и улыбнулся:

- По мне, лучше живой лев. Гости рассмеялись.

- Верно решил, игумен, - подтвердил зычным своим голосом Арам. - С тобой можно пускаться в путь. А сейчас перейдем к сути.

Он поднялся с постели, постланной на ковре, как заправский гимнаст, сделал широкие махи руками - сперва вправо-влево, затем вверх-вниз - и подсел к столу, оседлав простую четырехногую табуретку. Ишхан последовал его примеру, удовлетворившись только продолжительным зевком, который, однако, отнюдь не выражал усталости: так зевают после живительного отдыха.

Арам закурил, пристально поглядел на игумена и, выпуская дым то направо, то налево, сказал:

- Ты не спросил, отчего мы вспомнили о твоем острове, твоем монастыре и о тебе. Ищем ли мы под монастырским кровом защиты, привела ли нас сюда любовь твоих доярочек, или мы приехали исповедаться тебе в сладостных и горьких мирских преступлениях и грехах? Так и не спросил...

Настоятель улыбнулся:

- Не спросил, ибо...

- Ибо?

- Ибо мне известно, какой ветер занес ваш парусник в наши края, - ответил настоятель.

- Тебе палец в рот не клади, - рассмеялся Арам. - Ну, Ишхан, он знает, зачем мы приехали. Что скажешь?

Ишхан попытался улыбнуться. Настоятель вынул из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги и подал Араму.

- Договорились, утвердили список, и вот, извольте видеть! - сердито воскликнул Арам, прочитав бумагу. - Перегибают они палку, эти Папахи.

- Какая разница? - без всякого выражения спросил Ишхан в свою очередь пробежав бумагу глазами.

- Разница большая! - повысил голос Арам, чуть ли не вырывая бумагу из рук товарища. - Разница очень большая, пойми.

Он оборвал себя на полуслове и покосился на настоятеля.

- Оставьте нас на минутку вдвоем.

- Я выйду, - грустно улыбнулся настоятель, - но я все равно знаю, что вы скажете господину Ишхану. Вы боитесь, что записка этих Папах предупредила меня и что я укрою часть богатства, которым располагает монастырь. Я прав?

Арам снял очки, словно желая получше разглядеть собеседника.

- Допустим, - процедил он сквозь зубы и почти враждебно.

Настоятель поднял на Арама глаза и встретился с его холодным, точно кинжал, взглядом. "Этот человек не зря носит очки", - мелькнуло у него в голове.

- Вы напрасно беспокоитесь, господин Арам. Все монастырское состояние, в том числе и неприкосновенное, на месте. Я:

- Что это за неприкосновенное состояние? - с усмешкой перебил его Арам.

- Неприкосновенным мы зовем имущество, находящееся под контролем святого Эчмиадзина. Не забывайте, я не только настоятель монастыря, прежде всего я местоблюститель Ахтамарского патриаршего престола.

- Да у тебя, игумен, высокий сан, я и не знал, - иронически бросил Арам, взглянув на Ишхана.

- Что ваши Папахи перегибают, как вы заметили, палку - это не подлежит сомнению. Есть ли нужда в угрозах и - проста те мне великодушно - в шантаже? Почему они считают себя xозяевами и распорядителями великого дела, а мы, как они думают, способны, да и то под давлением страха и угроз, лишь на сочувствие в великом этом деле? Монастырские богатства принадлежат народу, и если ради его победы в них возникает необходимость, настоятель не вправе противостоять воле народа. Cпaсение нации отнюдь не в руках тех, кто нахлобучил папахи, и не в руках какой-либо партии - это всенародное дело, господи! Арам, всенародное.

- Делом должна руководить партия, - едва слышно напомнил господин Арам.

- Право на руководство дает ум, а не устрашения и подметные письма.

Воцарилась тишина, и в нее вплетались все нарастающий гнев моря и его мольба, его ропот и гул. Должно быть, она долго бы еще тянулась, гулкая эта тишина, не появись в комнате секретарь с желтым, сияющим кипящим самоваром.

Неслышно ступая, настоятель вышел.

- Ну что, понял, с кем мы имеем дело? - сказал Ишхан после ужина, когда они с Арамом остались одни.

- Понял.

- А как тебе секретарь?

- Он из того же теста.

- Подметные письма, угрозы, шантаж...

- По существу-то они, конечно, правы, - улыбнулся Арам, поднося папиросу к узенькому пламени свечи.

- Они правы?! - изумился Ишхан.

- Чему ты удивляешься? Конечно, они правы, только вот... - Он выпустил дым, на миг умолк и задумался. - Только вот их правда не вяжется с нашей партийной линией.

- Стало быть, партийная линия не верна?

- У партии есть своя собственная, партийная правда, которая вовсе не тождественна правде местоблюстителя патриаршего престола и его секретаря.

- Значит?

- Значит, пусть каждая правда идет своей дорогой, а мы возьмем все прикосновенное и неприкосновенное и пойдем своей.

3

...Квадратный люк на палубе парусника откинулся, и оттуда высунулась голова, вернее, не голова, а смутная тень. Тень поднялась над палубой по плечи, затем по пояс, глубоко вздохнула, оглядела сгустившуюся тьму, помрачневшее небо, Штормящее море, почти черные на фоне мрачно-темного неба очертания монастыря и пропала; люк захлопнулся.

- Светопреставление, не разберёшь, где небо, где земля, - сообщил человек, спустившись в трюм.

- Ну и черт с ним! - буркнул весь из себя черный юноша с черными как смоль волосами и черными как уголья глазами; он сидел на полу возле едва горящей жестяной печурки, уставившись в огонь.

Третий, длинный как жердь, растянулся у печурки и, подперев голову руками, пел:

В Стамбуле кровавое вспенится море,
Там схватка начнется смертельная вскоре,
О горе вам, недруги! Горе вам, горе!

- Учитель, скажи еще разок, что значит Васпуракан, - недопев, попросил длинный, которого звали Дуралеем-Шаваршем.

- Не разберешь, где небо, где земля, - повторил учитель Геворг, - а на горизонте ни капли водки... Как-то раз наш директор сказал: "Господин Геворг, - тебе бы жить в Ниле. Вообрази, - говорит, - там течет не вода, а водка, а ты крокодил". Не вылетели у меня из головы директорские благопожелания.

- Скажи лучше еще разок, что значит Васпуракан, - стоял на своем Дуралей.

- Так не пойдет! - закричал господин Геворг. - Без водки дело не пойдет. С каким уговором я сюда пришел? Поднеси водки - получи науку. На другие условия я не согласен.

- Дай ему, пускай лопнет, - лениво зевая, посоветовал тот, который сидел у жестяной печурки; все звали его Колочо, хотя настоящее его имя звучало куда как внушительно - Седрак Алеисалемян.

- На, пропащий, пей, нынче твой день... - Васпуракан, - воздев над головой указательный палец и чеканя каждое слово, начал учитель Геворг после того, как единым духом осушил средней величины стакан, - Васпуракан есть сложное слово, состоящее из трех частей: вас, что значит великий, величайший, пур, что значит сын, кян, что значит край; та ким образом, мы получаем слово Васпуракан, которое переводится с язщка фарси как край величайших сынов. С фарси, не забудьте! Уразумели?

- Машалла! (*) - воскликнул Алемкалемян. - На тебя глядя, как не поверить: ты, учитель, и есть один из этих величайших сынов.

- Я, ты, он, мы, они... Понятно?

- Коли ты столько всего знаешь, чего ж тебя не зовут aгoй, как твоего брата? - уколол учителя Дуралей.

- Нас тут трое братьев, - осерчал господин Геворг, - Ованес - буржуй, а я и Мхо - пролетарии.

- Не понял, - прикинулся Колочо.

________________________
(*) Здесь: молодец (араб.).
________________________

- Тысячу раз втолковывал, - недовольно сказал учитель, - элементарных вещей не в состоянии взять в толк. Буржуи - это богатые, коммерсанты, откупщики, ростовщики, пролетарии же - обычный трудовой люд во главе с Хримяном. Следовательно, мы - я, Мхитар и Хримян, - все мы пролетарии. А старший наш брат ведет торговые дела в Полисе, следовательно, он человек состоятельный, то есть консервативный, а стало быть, и буржуй. Уразумели? Науку половником черпаете, а водку по ложечке цедите.

Наступило молчание.

В это время открылся палубный люк и по трапу в облаке влажного ветра и дождя проворно спустился в трюм господин Ишхан.

Он окинул троицу быстрым взглядом.

- Ступайте за мной. Погодите, объясню, что вам делать. Мы этого не хотели, но задача усложнилась.

- Без водки, господин Ишхан, никакие объяснения не дойдут! - возроптал учитель.

- Дело мокрое. Дайте ему, пусть выпьет, да и сами выпейте, - распорядился господин Ишхан.

- Дело мокрое, мокрое дело одна только водка мокрее сделает, - оживился господин Геворг и, лишь залив в глотку полный стакан, спохватился: - Не соображу, что такое мокрое, а что сухое?..

- Скоро сообразишь где что, пропащий, - пробурчал Дуралей, снова наполняя стакан учителя.

х х х

...Шагает по армянским полям патриарший местоблюститель Ахтамара и настоятель монастыря отец Арсен, идет сквозь историю и века.

- Ха-ха-ха, - смеется Айк, поглаживая подобную облаку бороду, - вот Арарат, а вот и родимая долина; повержен Бэл, дабы жили армяне, и страна армян, и сам первый армянин Айк. И он выживет, мой народ, проживет века и вечность, а все Бэлы будут сокрушены и развеяны во прах.

И видит местоблюститель, как двинулись Васпураканские горы. И крылатые девы низошли на храмы Варагский, и Красный, и Смиренного креста, и Смуглого отрока, на храмы священные и святые, и красно-зеленое воскресенье раскинуло свои крыла над Биайной. Вот Тигран Великий, государь населенной миллионами людей Великой Армении, и прочие армянские цари, строптивые и благоразумные, бесталанные и созидатели. Местоблюститель знает вас, знает всех до единого....

Вскочил армянин в седло - и позабыл Бога, спешился - позабыл коня. Возвращается вспять местоблюститель и видит страну. Армению, ставшую сплошным Аварайром. Нагрянули монголы, нагрянули татары и сельджуки, нагрянули арабы, нагрянули персы и византийцы - Ктесифон и Византии. Минули века, и явились турки-османы, покорили Великую Армению Малую Армению, и хозяин стал подданным, пленником и рабом а пришелец - повелителем.

Море Наирийское, Биайнское море, Армянское море, Ванское море! Около тысячи лет назад царь Гагик из рода Арцруни взошел на ахтамарский берег и заложил здесь храм. И не был силы, которой бы покорился Ахтамар и ни один пришелец властвовал над Ахтамаром. А теперь... Армяне с Кавказа, деятели: Что бишь они делают в наших краях? Несут свободу из Карабаха и Сюника? Пускай лучше защитят от царя первопрестольный Эчмиадзин и его владения. У нас были свои деятели, вожди. Были, но сложили головы. Пал Аветисян, пали Пето и Мартик, многие пали. А эти...

Кто они, эти гости, которые начали выходить на берег в ypoчное и неурочное время? Деятели. Ведь и у нас есть деятели, вожди. Ну а эти?

Ну а этим мало шагать по могилам всех святых, им еще надо властвовать над всеми святыми. Паломник принес в храм не жертвенного барашка, а записку с угрозой, оставил ее на алтаре - и был таков. Они, видите ли, спасают нацию, сеют семена свободы. А покамест подавай им богатства монастыря; не дам, ничего не дам, хозяин монастырским богатствам народ, а не 6eзбожники-авантюристы.

- Не дам, ничего не дам!..

Идет армянскими полями патриарший местоблюститель Ахтамара отец Арсен, идет через историю и века и пробуждается от собственного голоса.

- Не дам!

В ахтамарской церкви святого Креста свадьба: поезжане, глазеющая толпа, горящие факелы и свечи.

И видится настоятелю Арсену, будто жених-то на этой свадьбе - он сам, ну а невеста - вот тебе раз, невеста-то не кто ma как дородная, ядреная и пышнотелая доильщица Дохик, чей муж, молодой монастырский работник Маргар, утонул прошлым годом в озере.

Несчастный случай. Несчастный?

Это ведь тот самый Маргар, который добирался вплавь от Ахтамара до Артамета; так что же стряслось, отчего он вдруг утонул? Нет, дорогие мои, что-то здесь не чисто, дело в статной и могучей красавице Дохик - кому-то в монастыре она приглянулась. Это ведь тот самый Маргар, который, оторвав супротивника от земли, закидывал его в море, да в такую даль, что и всплеска не услышишь... Стало быть... стало быть, женин дружок оказался Маргару не по зубам.

Игумен стоял рядом с Дохик, а венчавший их священник... вот так так! - венчавшим их священником был работник Маргар, Маргар с усами и бородой местоблюстителя и в ризе местоблюстителя. "Господи, грешен перед тобою!" - шепчет местоблюститель и с ужасом ощупывает свой подбородок, а потом щеки. Они гладки, они чисто выбриты!

"Грешен, Господи!.."

...Местоблюстителю почудилось, что дверь отворилась - он не имел обыкновения запираться; послышался глухой шорох дождя. До него донеслось чье-то тяжелое дыхание, он различил запах перегара, и шею обожгло немыслимой болью.

- Господин Арам! - крикнул местоблюститель, но не услышал собственного голоса. Затем он увидел, как Дохик всей своей тяжестью повисла у него на шее, а работник Маргар поднимает крест. С концов креста стекает алая кровь, капля за каплей, капля за каплей.

4

...Секретарю Миграну не спалось; он встал с постели и принялся мерить шагами вытянутую в длину келью. Чутье подсказывало ему, что два незваных гостя явились в Ахтамар с каким-то решительным намерением. Сила в их руках. Они могут сделать то, что хотят, и так, как хотят, в согласии со своими неписаными, тайными законами, во имя революционной целесообразности - лишь бы это служило порочной их цели.

Во имя революционной целесообразности они не гнушаются ничем; чтобы завладеть деньгами, готовы запугивать и шантажировать. Васпуракану грозит кровавый кулак, но над этим кулаком занесен другой кулак - некий карательный орган, исполнительный комитет, верховная тройка...

Секретарь подошел к окну и неслышно отворил створку; снаружи лило, все смешалось воедино: море и небо, ночь и дождь. У причала чернело судно с убранными парусами. Секретарю померещилось, будто на причале и на палубе судна мелькают тени; он отпрянул назад и прикрыл окно. Какая глупость, воистину страха глаза велики. Но разве ему страшно - чего и почему он должен бояться? Ясно, что придется пойти на какие-то уступки, ну да утро вечера мудренее.

Настоятель тоже возмущен до глубины души. И придерживается того же мнения: придется им что-нибудь подкинуть; лишь сказать "что-нибудь", но попробуй-ка решить - что именно.

Ко всему вдобавок две доярки, Дохик и Антарам, поругали днем и уцепились друг дружке в волосы. Настоятель велел обеим явиться в церковь, исповедаться. Сперва принял Антарам и тотчас отпустил, а потом уже пошла Дохик. Эту святой отец не о пускал долго, должно быть, ее грехи оказались куда как соблазнительны.

Секретарь лег и уставился во тьму. Душно. За окном льет не переставая. Может, открыть дверь и проветрить? Но тут ему показалось, что за дверью кто-то есть. Опять страхи. В народе говорят: "Страх хуже смерти". Вспомнил тени. На палубе. И воз судна. Глупости. Он встал и распахнул дверь. Особой разницы Я было, и там и тут не видно ни зги, разве что там льет, а тут ness

Кто забудет 1896 год, третье июня, понедельник? Кто забудет мученическую смерть семерых братьев Семирджянов? А ведь они семеро храбрых братьев, рождены одной матерью. Армянские матери, несчастные матери...

Минул девяносто шестой год, но придет новый девяносто шестой; народ не нужно вооружать насильно, народ сам должен вооружиться, не надо торопить новый девяносто шестой, надо выиграть время; может ли какой-то Ван противостоять всей государственной махине? Пусть вооружатся вилайеты, пусть вооружатся стамбульские армяне и беженцы.

И секретарь Мигран еле слышно запел песню странника:

Подул над морем ветер, и море разыгралось,
Волна была зеленой, а красной показалась.
Волна была зеленой, соленой, как слеза,
И в море я увидела желанного глаза.
Я закричу, разжалоблю далеких гор отроги,
Скитальца одинокого верну домой с дороги.
Стамбул, веселый город, будь проклят навсегда.
Увел, увел желанного, и мой удел - беда.

Игра в прятки между непрошеными шефами и ахтамарской братией, в которой всего-то две души - чем-то же она кончится? Вооружить работников, вооружиться самим, поставить на пристани дозор, открыть огонь по паруснику шефов и выдворить их отсюда... или радушно, как дорогих гостей, принять, а ночью удавить, сунуть с камнем на шее в мешок - и в воду?.. Годится? Нет, не годится. Армянину поднять руку на армянина, армянину пожрать армянина? Не все ли тогда равно - Айк или Бэл, армянин или турок? Дай Айрапету из Мока, этому Приземистому, кряжистому, как пень, работнику два куруша - и он твой с потрохами. На все способен, ко всему гож. Может, разбудить его прямо сейчас, сунуть не два куруша, а пять, и да исполнится исполнимое: море - кладбище, преисподняя - обиталище. Годится? Нет, не годится.

Во тьме вспыхнула искра и словно замерла на миг точкой света. Через открытую дверь Мигран ясно и отчетливо разглядел устремленные ввысь очертания храма, колокольню и поблескивавший крест. И странная вещь, ему показалось, будто кряжистый коротышка Айрапет из Мока быстро прошел мимо его двери. И внутри и снаружи непроглядная темь, в тучах над морем погромыхивает. Секретарь Мигран ощущает укол болезненного страха, ему хочется встать и закрыть дверь. "Айрапет!" - силится он крикнуть, позвать силача-работника на помощь, но тут ему кажется, что Айрапет уже в келье...

- А-йра... - вырывается из стиснутого горла, и секретарь чувствует, как кипящая горько-соленая вода вздыбившегося моря захлестывает комнату и с бульканьем вливается в горло; в голове у него проносится: "Мне конец..."

Еще мгновение, и секретарь видит: высовывают головы из густой черной воды его знакомые: извозчик Мигран, Пузатый Нуриджан, вардапет Охаш, отец Аджале, Елиа Бабушян, Габо Танхусян... они в упор глядят на секретаря, и тот повторяет:

- Мне конец...

И все они, его знакомые, давясь смехом, рявкают единым голосом:

- Неужели?

х х х

Над миром, над Васпураканом и Ахтамаром занялось утро. Работники и доильщицы покончили с делами; распахнутая дверь гостевой комнаты яснее ясного говорила, что там нет ни души.

Парусника, причалившего давеча у пристани, и след простыл. Посреди ночи кое-кто из работников слышал сквозь сон тревожные шаги на монастырском дворе. Им даже чудилось, будто открывались и закрывались церковные врата. Айрапет из Мока не ночевал у себя, а теперь сидит во дворе на камне и без передыху дымит. Спичек не достает, искру кресалом не высекает - раскуривает цигарки одну от другой.

А настоятель и секретарь до сих пор не выходили; никогда еще они не спали так долго. Зашушукались" полные дурных предчувствий, работники и доильщицы. Айрапет из Мока неподвижно, точь-в-точь камень, сидит на камне и дымит.

Но вот, ощутив да себе множество испытующих взглядов, он вроде бы нехотя поднимается и, приземистый, кряжистый, направляется к лестнице; оказавшись на украшенной деревянными столбами веранде, он мельком заглядывает в открытую комнату двух давешних гостей, идет в конец веранды и отворяет келью настоятеля. Входит в нее и, выйдя, отворяет Мигранову комнату, входит и тут же выходит.

Под верандой, в монастырском дворе, столпились доильщицу и работники; затая дыхание, они глядят наверх, на Айрапета, следят за каждым его шагом, А тот неверно опирается о перила и не своим голосом говорит:

- Настоятеля ножом... секретаря удавили.

- Гости? - спрашивает кто-то.

- Гости сбежали, - отвечает Айрапет.

Раздаются плач и вопли, женщины голосят, рвут на себе волосы и царапают лицо, и душераздирающий этот вой перекрывают выше и надрывней других звучащие причитания Дохик:

- На кого же ты меня оставил, святой отец? Горе какое! К кому я теперь пойду, кому в грехах исповедуюсь? Святой отец, родной ты наш...

Мужчины, не сговариваясь, двинулись к церкви. Врата ее были распахнуты, сама церковь - ограблена.

Со стен и алтаря смотрели холодными рыбьими глазами угодники обоего пола.

Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание

 

Дополнительная информация:

Источник: Гурген Маари «Горящие сады».
Издательство «Текст», «Дружба народов». Москва 2001.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Леонид Теракопян о романе Г. Маари Горящие сады
Рассказы Гургена Маари

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice