ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Гурген Маари

ГОРЯЩИЕ САДЫ


Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание


СКАЗАНИЕ ВТОРОЕ,

в котором читатель знакомится с друзьями радостных
и безрадостных дней Ованеса-аги

1

Дым тонира клубится над садами. Он поднимается из отворенных в плоских кровлях дымовых оконцев.

Под одним из таких дымовых оконцев в плоской кровле сидит бабушка Српух - Србуи, вся из себя махонькая и кругленькая мать Ованеса-аги. Она разжигает тонир и думает.

Младенца надобно назвать Мурадом - должна же остаться память о ее Мураде, упокой, Господи, его душу. А теперь пора отбивать мясо для кюфты.

Тук! Тук! Тук!

... Было это пятьдесят лет назад. С лицом, укрытым фатой, Србуи плачет и вспоминает день, когда она подметала у входной двери. Двое прошли под ивами и остановились. Оба молодые, усатые, оба в бостоновых костюмах аляфранка.

Србуи с веником в руке шагнула к воде. Веник надо было помыть, стряхнуть грязь.

А надо ли было мыть веник?.. Да как сказать. Но теперь, когда Србуи плачет, укрытая фатой, когда один из этих молодых людей в бостоновых костюмах аляфранка вот-вот придет и уведет ее, она не жалеет, что пошла чистить веник; но который из них выбрал ее - тот худощавый или другой, пониже, полнощекий? А впрочем, не все ли равно! Довольно и того, что она невеста, что ее уводят отсюда, забирают в богатый дом, состоятельный дом, а молодые люди, глядевшие на нее .под ивами, - братья.

Тук! Тук! Тук!

Братья не передерутся из-за Србуи. Она дочь мелочного торговца, владельца одной коровенки и маленького сада. Рукоделье. Тонир. Тоска.

Тук! Тук! Тук!

Этот звук издают янтарные бусины его четок. Они все-таки пришли, два брата, выдумали предлог ("Мы слышали, есть у вас ковер, не покажете?") и увидели отдаленно сходный с ковром палас, сложили его, расправили, вытянули нить, подожгли и, разглядев, принялись перебирать четки.

Тук! Тук! Тук!

Надобно приготовить кюфту, нажарить мяса, а еще - плов, орешки с изюмом, сласти...

И, вся из себя махонькая, старуха старательно стучит колотушкой, отбивает баранину и вспоминает день, когда за нею приехали и увезли ее из отчего дома.

Тук! Тук! Тук!

Приехали верхом.

Фаэтона не было. Телега для такого случая не годилась.

С глухим громыханьем - ни дать ни взять войско - подступили приглашенные на свадьбу гости, подошли толпой, не разберешь, где и кто, ближе, ближе, и совсем уж ничего не понять.

А зурна и барабан гремели над самым ее ухом.

Махонькая старушка кончила отбивать мясо и взялась за кастрюли.

Зурна и барабан сливались с шорохами в церкви и звяканьем кадила.

Ее тоже увезли верхом на коне. Фаэтона не было. Телега не годилась.

Ее придерживали с обеих сторон - не дай Бог упадет. Но она видела из-под фаты двух братьев, равно торжественных и нарядных, одного худощавого, высокого и другого - пониже, полнощекого, и не знала, который из них будущий ее муж, с кем она взойдет на брачное ложе и кому подарит свой первый, девственный поцелуй.

Покинув под бьющую по ушам музыку и шум церковь, они направились в дом жениха.

Тук Тук! Тук!

Это разгоряченная молодежь палила в церковных дверях из револьверов, и каждый выбирал себе мишенью звезду в небе.

- Кто пьяный, целься повыше луны!

Никому, разумеется, не удалось сбить звезду, да и луна не сдвинулась с места, но гремела и волновала кровь хвала и здравица достигавшей поднебесья и хватавшей за сердце венчальной песни:

Сошел Господь в Армению, в Армению,
Женил Господь армянских смельчаков...

Армянским смельчаком оказался тот из братьев - ростом пониже, полнощекий, - который сидел на сером то ли муле, смахивавшем на осла, то ли коне, смахивавшем на мула, и чьи первые слова, когда их оставили после свадьбы наедине, звучали так:

- Пуговица у меня на брюках ослабла, пришей... А я пока что коня напою.

Повернулся и вышел.

Тук! Тук! Тук!

Стучит сердечко новобрачной Србуи, стучит, словно колотушка, словно копыта скачущей лошади, словно бусины четок, падающие одна на другую, - кажется, вот-вот кончатся, ан нет, не кончаются, - стучит сердечко новобрачной Србуи, словно вот-вот случится с ней обморок, а обморока-то и нет...

А после свет сменялся темью и дни сменялись годами, и в тепле и в прохладе лета и сада, зимы и комнат, под солнцем, луною и звездами один за другим народились Амбарцум, Ованес, Геворг, Мхитар...

И ни одной девочки.

Тук! Тук! Тук!

Промчались годы, точно кони во весь опор, минули один вослед другому и канули - иные пронеслись, а иные проковыляли, и сошла на нет жизнь" обветшало сердце, покрылось морщинами лицо, умер шестидесяти лет от роду торговец Мурадхан, тот самый молодой человек, полнощекий, невысокий, которого мы описали выше и который в детстве, лет пяти-шести, мочился под себя, страдал необычной болезнью - ел землю.

В Дверь стучат. Старуха не сомневается: это ее сын, Ованес. Его стук - три отрывистых удара; сейчас работник отворит дверь.

Сейчас войдет ее сын вместе с Мхитаром. Сейчас они придут, удалые ее сыновья, один горожанин, другой селянин - Мхо, ее младшенький, тот, что, приезжая в город, ровно солнышко согревает старуху. Амбарцум для нее все равно как радуга - с виду красиво, глаз не отвести, но далеко что твое виденье; Ованес старухе - что вода и воздух, а Мхо - ясный день и солнце.

Зато Геворг...

Только бы не слышать его голоса. Старухе ничего для Геворга не жаль, Геворг ей такой же сын, как и остальные, но видеть Геворга ей не под силу. Эта ветка, выросшая из их ствола, оказалась неплодоносной; на родительский очаг он смотрел чужак чужаком, приходил сюда как посторонний - поесть-попить да убраться восвояси, жену он взял без разбору, не прикинув, хороша ли, плоха ли, пристрастился к выпивке, за пьянку изгнан из школы, палец о палец не ударил, когда Ованес послал его в деревню проследить за севом и облегчить ношу Мхо. Когда ему предложили: похозяйничай, мол, в магазине, он принялся пить с сынками других торговцев по кабакам, бросал тень на брата и его дела... Нет-нет, старуха желает ему всех благ, но не желает видеть его лица, не желает слышать его голоса.

- Здравствуй, матушка...

Старуха оглянулась и вместо Ованеса с Мхитаром увидела в дверях искаженные черты Геворга.

- У Ованеса мальчик родился, пришел поздравить... Имею я такое право?

Униженный тон сына подействовал на старуху; и в лице его, и в голосе, и в словах ей почудились искренность и волнение, и она всплеснула руками:

- Да отчего же не имеешь, сынок, разве это не твой дом?

- Это не мой дом, матушка! Я пес, я волк. Засмеялся родным сыновним смехом и легонько дернул материнскую язму.

- Пойду взгляну.

- Ованес и Мхо ушли на рынок купить кое-чего, - посетовала старуха.

- Наверху никого нет?

- Одна Сатеник.

- А Лия?

- Лия-то тебе зачем?

- Да не съем я ее, где она?

- Розы к чаю рвет...

Геворг скрипнул зубами и вышел во двор.

- Лия! Эй, Лия!

В садовую калитку с букетом роз в руке вбежала Лия, недовольная тем, что ее оторвали от дела.

- Дай-ка мне водки, Лия, да принеси закусить. Проголодался.

Старуха сходила в погреб и приготовила что надо. Сын уже под хмельком, сообразила она.

Поджав под себя ноги, Геворг уселся на расстеленном во дворе ветхом коврике, и Лия поставила перед ним завтрак. Он равнодушно скользнул взглядом по еде и, не мешкая, выпил.

... Он увидел мать, услышал умоляющий ее голос, потом перед глазами поплыл туман, туман, снова туман, и наконец из тумана проступили лица родных братьев.

- Мне, стало быть, умереть? - вопросил он Ованеса, схватил бутылку водки и вроде бы замахнулся.

Ованес не обратил на эту выходку никакого внимания, и Геворг тишком-молчком поставил бутылку на место.

- Умереть так умереть.

- Спи, - сказал Ованес. - Лия, принеси подушку! Лия побежала за подушкой.

Геворг, однако, и не думал ложиться. Шатаясь, он встал на ноги.

- Я не буду спать, - заявил он, - не буду. Спите сами, у вас есть право спокойно почивать... Мне нужно работать. Ованес, у тебя много денег, ступай спи на своих деньгах!.. Мхо, Мхитар, ты человек от земли, ступай спи на земле!.. Амбарцум у нас коммерсант, пусть разляжется на золоте... Забери подушку, Лия, мне не подобает спать на подушке.

В дверь постучали.

2

- Милости, милости просим! Каким это ветром вас занесло я наши края?.. Я, право, глазам своим не верю! Добро пожаловать! Будьте как дома.

Пытаясь разрядить созданную Геворгом напряженность и к тому же от души радуясь нежданному визиту двух почтенных гocтей, Ованес-ага поспешил препроводить их наверх, в мансарду.

Мансарда Ованеса-аги представляла собой сооруженную на плоской кровле комнату из гладкоструганых досок, ее широкий окна с округлыми бревенчатыми наличниками были всегда распахнуты; на зиму она запиралась, а использовалась каждый год с мая по сентябрь.

- Аляфранка или алятурка? - поинтересовался у гостей Ованес-ага, одной рукой указывая на диваны и кресла, а другой - на "турецкий" уголок.

- Не люблю турок, но привычка есть привычка, - сказал высокий, сухой и сутулый Симон-ага, своим положением и богатством не уступавший Ованесу-аге. Второй - Фанос-эфенди, низенький господин с широкими усами, махнул рукой:

- Мне все равно.

Гости сели, поджав под себя ноги, Фанос-эфенди достал из кармана платок и шумно высморкался, а Симон-ага принялся неторопливо и размеренно перебирать четки, несколько ироничеески поглядывая на скользящие бусины. Покрой их фесок был безукоризнен.

Ованес-ага неслышно вышел и спустился по лестнице - распорядиться насчет кофе и проверить, чем занят брат. На лестнице ему повстречалась мать, уверенным, но озабоченным шагом поднимавшаяся наверх.

- Что там Геворг? - спросил Ованес-ага, когда их разделяли всего лишь две ступеньки.

- Уснул, - ответила мать; в ее вечно озабоченных глазах светилась надежда что-то узнать.

- Кофе, то, другое, - распорядился сын.

- Зачем пришли-то? - полюбопытствовала мать и сделала неопределенный жест, означавший примерно следующее: не беспокойся, обо всем уже позаботились, ответь-ка лучше на мой вопрос, да поживее.

- Зачем? Пришли поздравить.

Глаза Србуи-ханум успокоились, а морщины словно исполнились света.

- Пойду. Ступай наверх.

И она легко и сноровисто спустилась по лестнице, тогда как Ованес-ага даже потемнел.

"Зачем они пришли? - размышлял он, медленно и задумчиво поднимаясь со ступеньки на ступеньку. - Зачем им понадобилось прийти?.. Разве кто-нибудь умер?.. Пришли поздравить с рождением сына... вроде бы так. Но откуда они узнали?"

Он дошел до дверей мансарды. Постоял минутку, рассчитывая услышать раскатистый смех гостей или по крайней мере непринужденный разговор. Но в мансарде было совершенно тихо, только глухо и размеренно постукивали четки Симона-аги да доносился из сада голос Лии, одергивавшей младшего брата Суре-на: не трогай, мол, розы.

- Оставь в покое бутоны! Пускай раскроются...

Ованес-ага почувствовал раздражение и попытался было рассердиться на Сурена - нечего лапать нераскрывшиеся розы, - мысленно похвалил Лию за бдительность, упрекнул брата, вспомнил сперва роженицу, а затем и новорожденного сына, улыбнулся и отворил дверь.

- А у вас в мансарде прохладно, - сказал Фанос-эфенди, не отрывая глаз от четок.

- Прохладно, - с облегчением отозвался Ованес-ага. - Пока что весна, а там, глядишь, лето... Ветер дует то с горы, с Варага, то с Вана. Ох и шум стоит!

Он предложил гостям папирос, и те приняли их с церемонной восточной вежливостью, так же церемонно прикурили от протянутого Ованесом-агой огня и откинулись на подушки, приняв позу, значение которой приблизительно таково: ладно, ближе к делу.

И Ованес-ага перешел к делу:

- Я, конечно, не юноша, но и не старик, а что волосы седеют, так это пустяки. Да и будь я стариком... Как говорится, года над душою не властны. Посмотрим, что из него получится... Вы от кого услышали?

- Стало быть, ты тоже знаешь? - удивленно и с каким-то мрачным недоумением спросил Симон-ага, на минуту оторвав глаза от четок.

Ованес-ага чуть было не потерял дар речи. И тут же расхохотался.

- Ну и ну! Ха-ха-ха... Сын у меня родился... ха-ха-ха... и я же, выходит, не знаю...

Повлажневшие от смеха глаза Ованеса-аги встретились с холодными, как стекло, глазами гостей. Смех застрял у него в гортани - он вспомнил, как мать спросила его на лестнице: "Зачем пришли-то?"

"Поздравить", - мысленно ответил он сам себе и опять осерчал.

- И правда, Ованес-ага, откуда ты знаешь? - со спокойным и деловитым любопытством поинтересовался на сей раз Фанос-эфенди.

- Что именно, Господи Боже! - уже не в силах сдержать беспокойство, воскликнул Ованес-ага.

В это мгновение дверь отворилась и в комнату вошли Србуи-ханум и Лия с приличествующим случаю угощением. Гости слегка приподнялись, дабы поприветствовать почтенную хозяйку дома, чье присутствие наполнило комнату духом тепла и сердечности.

- Чего вы уселись на полу, будто голодранцы? Фанос-эфенди, милый, Симон-ага, садитесь-ка аляфранка. Лия, накрой на стол!

- Ничего, Србуи-ханум, не беспокойся, - невеселым голосом сказал Фанос-эфенди.

- Я знала, что будет мальчик, - уверила Србуи-ханум, подняв указательный палец. - Сын увидал сон и приплел свое несварение... Я в сны-то не очень верю, но ведь сон сну рознь. Лия когда должна была родиться, приснилось мне, будто много-много голубок - не то сотня, не то тыща - вспорхнуло с нашей крыши. А третьего дня гляжу - жеребенок, зеленый жеребенок перед воротами ржет...

- Надо говорить не голубки, а горлицы, - поправил мать Ованес-ага, чтобы хоть что-то сказать.

- Я книжному языку не обучена. Ну садитесь же, садитесь! - шутливо прикрикнула старуха и повернулась к девочке. - Пойдем, Лия. Садитесь, кушайте на здоровье, - еще раз сказала она мужчинам и вместе е внучкой вышла из мансарды. Как только дверь захлопнулась, лицо старухи выразило тревогу, она прислушалась, надеясь уловить хоть слово, хоть звук, - напрасно. Казалось, в мансарде - ни души. Она Взяла Лию за руку и поспешила вниз.

В комнате раздался голос роженицы, она звала Лию.

- Нарви роз и отнеси матери, - велела старуха и громко позвала: - Мхитар!

- Что, матушка? - послышался со двора голос Мхитара.

- Иди поешь.

- Я не голодный.

- А чет ты ел?

- Лаваш.

- Иди свежей рыбы поешь.

- Скотину напою, приду.

- Побыстрей.

Раскинув руки, словно распятый на кресте, и похрапывая, Геворг спал глубоким хмельным сном. Снедаемая смутной тревогой, Србуи-ханум закурила папиросу и направилась в погреб.

"Горлица... Жеребенок... - пронеслось у нее в голове. Она вышла из погреба и увидела, что тени заметно удлинились. Был уже полдень. - Горлица... Жеребенок..."

3

Сидел Симон-ага в своем магазине, одним глазом поглядывал на приказчиков, старшего приказчика и кассира, на сновавших туда-сюда посетителей, а другим, с неизменной своей кривой усмешкой, - на черные четки.

Сорок пять сентябрей прошло над его головой. Он видел столько же маев и столько же раз встречал Новый год. На жалких, босых, дрогнущих от холода ногах поднялся-таки по ступеням жизни, был грузчиком, подмастерьем у сапожника, разносчиком рыбы, приказчиком, мелочным торговцем, лавочником... на свои босые, поспешающие по ступеням жизни ноги он перво-наперво натянул носки, поверх носков со временем появились чувяки и грубые башмаки, потом взамен этой бедняцкой обувки - тонкие дорогие ботинки и галоши... и по ступеням жизни подняли его эти сноровистые ноги доверху, до большого собственного магазина, до хозяйской, небрежной позы, до насмешливого взгляда на скользящие бусины черных четок, до того, наконец, что он - Симон-ага.

Дело было утром. Уличные продавцы чая до блеска промывали в широких мисках расписные чашки, держа в руках горячие желтые сверкающие чайники. В воздухе стоял аромат открываемых тюков; с двух концов рынка беспрестанно текла и текла узкая лента красных фесок, слышалось звяканье монет, потом чей-то кашель, опять продавец чая и скрип распечатываемых ящиков, расписные чашки, мельканье фесок, кашель, зевок, торговля, рынок.

Симон-ага!

Симон-ага размышляет. Конечно, торговля - это неплохо, и все-таки отчего ему удалось достичь таких высот? Армянский коммерсант. Богатство. Дом - трехэтажный, выкрашенный светло-голубой краской, увешанные коврами комнаты, жена, кругленькая сумма, дети, собственный экипаж, имя, уважение. Как не пожалеть о тех днях, когда он, босоногий Симон, бежал - так велела мать - следом за стадом и подбирал коровьи лепешки, потом бросал где-нибудь во дворе полную этих лепешек корзину - мать наготовит кизяка, часть продаст таким же горемыкам соседям, а другую часть припасет на зиму, чтобы было чем топить... а сам стремглав вылетал из дому - сыграть в бабки, вырвать из рук ребят с их улицы что подороже, или поколотить кого-нибудь, или самому заработать тумаков.

Бусины четок скользили куда как быстро. Симон-ага словно воочию видел мать, вечно одетую в лохмотья и погрязшую в нужде, и рыболовную сеть, единственное, что досталось ему в наследство от отца, Маргара. Он почувствовал удушливый запах дымящего тонира и, досыта хлебнувший нищеты и горечи давних лет, благословил давние дни. Он попросту обманывал самого себя. Он лукавил, копаясь в своем прошлом, благословлял и великодушно прощал самого себя: "Видишь, Симон, богатство ничегошеньки для тебя не стоит, велика важность - золото, тьфу, мусор, то ли дело молодость, беспечность, когда всего-то и хлопот - дырявая корзина да кизяк на зиму..."

Но вот умерла и мать. Соседи, которым предназначался наготовленный ею кизяк, взяли на себя заботы о похоронах. А Симон решил, что незачем больше бегать за стадом, надо продать уже нарезанный матерью кизяк и подумать о том, как жить.

Долго думать не пришлось. Как-то раз он хватил рукой по подушке - то ли хотел взбить ее, то ли случайно, в сердцах - и наткнулся на что-то твердое; не отдавая себе отчета, разодрал подушку и среди грязного цветастого тряпья обнаружил десяток припрятанных золотых.

И юный уличный торговец зашагал по ступеням жизни, сноровистыми ногами двигался, невзирая на рытвины и ухабы, вперед, сноровистыми пальцами урывал все, что возможно, сноровистым языком, врал сколько мыслимо, с немыслимой сноровкой завоевывал расположение влиятельных и могущественных дельцов, мало-помалу приближался к ним, лебезил, подбирался все ближе, улыбался, прикидывался простачком, подходил вплотную, наконец стал с ними вровень, заговорил на равных, пошел плечо в плечо, а почувствовав, что всё складывается удачно, поотстал на шажок и ударил попутчиков в спину. Многих он разорил, многие не выдержали его внезапного натиска, силы его в нужде и Лишениях закаленного духа; потекли, полетели годы, немало тех, кто кичился своим положением и именем, обратились в прах, и посреди этого праха лучился улыбкою Симон-ага - с неразлучными его четками, худыми сутулыми плечами и прикованными к четкам, но всевидящими глазами.

А теперь он лукавит, лжет себе и белому свету, удаче и судьбе: минули, дескать, беспечные мои деньки. Беспечные деньки.

Беспечные деньки? Голод, нищета, унижения. Беспечные деньки. Материнские проклятья и побои. Беспечные деньки. Грязные игральные бабки, разбитый в кровь нос. Беспечные деньки. Собиратель навоза Симон и мать - торговка кизяком.

Нет, Симон, нет, наслаждайся жизнью, копи, Симон, золото, в нем, золоте, поболее удачи, чем, к примеру, в игральных бабках, твой ум оказался прочнее и нужнее истрепанной отцовской сети, которая хранится в одном из твоих сундуков как грозная уязвляющая святыня, и, наконец, посетители твоего магазина куда полезней и, так сказать, питательней, чем угодившая в сети твоего отца, Маргара, рыба.

Приказчик поставил перед Симоном-агой его каждодневный крепкий чай, поставил и удалился. Симон-ага мельком, только мельком взглянул на поднимавшийся над чаем пар, вдохнул аромат, обеспокоился, спрятал четки в правый рукав, достал из кармана черную костяную табакерку и свернул папиросу. Тут уж он не отрывал пристального взгляда от собственных пальцев, словно изучая, с какой медлительной сноровкой сворачивают они папиросу.

В эту минуту один из приказчиков вручил Симону-аге конверт.

- Кто дал?

- Какой-то человек. Дал и уехал на фаэтоне.

Симон-ага медленно, аккуратно надорвал конверт, достал из него листок бумаги, безразлично и рассеянно пробежал глазами письмо, и тут черты его напряглись, взгляд обрел остроту и зоркость, и его растревоженное красное лицо стало белее бумаги.

- Послушай-ка, - тоскливо окликнул он приказчика. - Kто тебе дал это письмо?

- Какой-то человек... Дал и уехал на фаэтоне.

- Что за человек?

- Человек как человек, откуда я знаю.

- Что он сказал?

- Передай, говорит, Симону-аге.

- Так и сказал: Симону-аге?

- Да нет, передай, говорит, своему хозяину.

- Так чего ж ты взял?! - не в силах сдержаться, Симон-ага сорвался на крик и сам же обратил внимание, что давненько уж не повышал голоса.

- А что ж мне было делать?.. Он дал, вот я и взял...

- Дурья твоя башка! Что тебе ни сунь, все надо брать?

Он швырнул четки на пол, вернее, на ковер и, держась обеим ми руками за поясницу и подав голову вперед, осторожно вышел из магазина, словно опасался, что сверху на него обрушится удар грома.

Между тем гром уже грянул.

4

Симон-ага шел как во сне, шел, тяжело дыша и пьяно покачиваясь. Строчки и буквы только что прочитанного письма раскаленными зигзагами пылали в его мозгу, потом там воцарялась тьма, непроницаемая тьма и туман, и снова молниями вспыхивали строчки и буквы этого письма с их небрежными, причудливыми закорючками. ,

Утро было безоблачное, покойное и привольное. Он попытался смотреть вокруг себя привычным взглядом, так, словно ничего не случилось, но это ему не удалось. Он остановил коляску и, не глядя извозчику в лицо, что-то приказал; тот с полным к нему почтением тронул лошадь кнутом и опустил вожжи. Улица колыхнулась, подалась вниз, потом вверх и потекла по обе стороны коляски.

Извозчик остановился возле двухэтажного дома. Дверь была обита листом выкрашенной в синий цвет жести. У дверей висела железная рука, пальцы которой сжимали железный же шар.

Симон-ага вылез из коляски, расплатился с извозчиком, подошел к двери и дважды ударил металлической рукой по жести. Дважды отрывисто и глухо звякнуло, вслед за тем из глубины дома раздалось ленивое:

- Кто там?

- Открой! - откликнулся Симон-ага и отступил назад, словно хотел получше разглядеть того, кто ему отворит.

Дверь приоткрылась, показалось лицо слуги. Он глянул в неширокий просвет и, завидев Симона-агу, тотчас распахнул и придержал дверь.

- Фанос-эфенди у себя?

- Пожалуйте.

Симон-ага вошел в прохладную сводчатую переднюю и направился к лестнице.

- Хозяина там нет, господин, - подобострастно промолвил слуга.

- Где же он?

- Пьет чай в саду.

Взбаламученные мысли Симона-аги как-то сразу обрели ясность. Слава Богу, мир еще не перевернулся вверх дном, Фанос-эфенди преспокойно попивает чай, стало быть, жить покамест можно. Из полутемной передней он вышел в залитый солнцем двор, который так и лучился ухоженными цветами. По стене, отделявшей двор от сада, поднимались побеги вьюнка. Дальше стоял карликовый лес конского щавеля. У высеченного в камне входа в сад ему встретилась жена Фаноса-эфенди - дышащая прелестью первой половины сентября Нана-хатун. Ее голову и плечи укрывала черная язма; выбившуюся из-под язмы на лоб волну черных волос делила надвое седая прядка; одна из вытканных на язме роз, черно вожделея над белизною лба, неотрывно глядела на Симона-агу. Нана-хатун держала в руке решето, полное зеленых, еще не спелых слив с небрежно брошенными на них розами.

- Доброе утро, - сказал Симон-ага. - Роз нарвала?

- Здравствуй, здравствуй! Это алыча, для кислой пастилы.

- Это роза! - твердо стоял на своем Симон-ага, однако Нана-хатун прошествовала рядом, спокойно смерив Симона-агу черными своими глазами - не с ног до головы, а с головы до ног.

- Фанос-эфенди в розарии.

Фанос-ага сидел на ковре, расстеленном на квадратной лужайке между цветов, по правую руку от него стоял, приминая траву, шипящий самовар, перед ним исходил паром стакан чая, а сбоку был размещен продолговатый календарь. Сквозь жаркую пелену, поднимавшуюся над самоваром, лицо Фаноса-эфенди показалось Симону-аге необычайно здоровым, необычайно гладким и чистым. Но стоило подойти поближе, стоило рассеяться жаркой пелене от самовара, как лицо Фаноса-эфенди стало прежним - нездоровая краснота, бессчетные морщины и морщинки...

- Доброе утро!

- А, здравствуй, здравствуй! Садись! Ты чего грустный?

- Грустный не то слово.

- Что стряслось?

- Да вот...

И он протянул письмо.

Фанос-эфенди прочел письмо раз, похоже, мало что понял, глотнул чаю, уставился в одну точку, прочел другой раз, похоже, кое-что сообразил и, взяв стакан, сделал один, два, три глотка... прочел сызнова, теперь уже медленно, чуть ли не по складам. Отставил стакан в сторону, оперся руками оземь и поднялся на ноги.

- Пошли в казино.

- Пошли, - подчинился Симон-ага, который за неимением четок принялся поигрывать бахромой своего красного носового платка - ни дать ни взять обиженный мальчишка.

Двинулись вперед.

- Ладно, - шагая по тропинке с неколебимым вековечным спокойствием, заметил Симон-ага. - Ну, придем мы в казино. И что будем делать?

- Выпьем по чашечке кофе, - прозвучало в ответ.

- И что ты об этом думаешь? - прислонился спиной к стене Симон-ага, когда Фанос-эфенди был уже во дворе.

- Пойдем в казино, пойдем...

- Симон-ага...

- Да.

- Надо повидаться с Аханесом-агой Мурадханяном.

- Непременно, без него нам не обойтись.

- Так что помни.

- Не беспокойся, дорогой.

...Когда они расстались, когда опустились сумерки, когда поздним вечером с растерянностью, но и подспудной радостью человека, избежавшего беды, Фанос-эфенди подошел к своему дому, остановился и поглядел вокруг, темная улица была уже пустынна. "Хорошо бы поставили здесь газовые фонари", - мелькнуло у него в голове.

Он мысленно перебрал основные события минувшего дня: "Симон-ага влип в историю... Пошли в казино... это не в счет... Дружить с турками - дело хорошее... Надо повидать Аханеса-агу... меня-то не трогают, но как знать... Сегодня потратил шесть курушей..."

Он взялся за висевшую у двери металлическую руку. Обычного звяканья не последовало. Погруженный в свои мысли, он ударил ею еще и еще. Задумчивый его взгляд блуждал в дали темной, усаженной деревьями улицы. Вместо звяканья - глухой удар. Он сосредоточился. Что это с дверью? Приподнял металлическую руку и под ней на большом гвозде с широкой круглой шляпкой, там, куда падает зажатый в пальцах руки металлический шар, увидел надежно укрепленную записку.

По телу пробежали мурашки; он осторожно взял смятый листок и трижды изо всех сил стукнул в дверь, словно, преследуемый некой страшной силой, в ужасе молил об убежище.

5

- Аханес-ага, - начал Фанос-эфенди, подняв рюмку водки и поигрывая ею, - поздравляем тебя, теперь у твоего дома еще одна опора! Мальчик... Как говорится, дай ему Бог море вина и вволю хлеба, пускай живет и радуется, пускай отец и мать им гордятся!.. Но мы, Аханес-ага, не потому постучались у твоих дверей. Под несчастливой звездой мы родились, не было нам удачи и нет. Безрадостную весть принесли мы тебе.

Установилась тишина. Слышалось только, как однотонно постукивали четки в руках Симона-аги и слабо шелестели айгестанские деревья.

- Возьми почитай, - не зная, что добавить, Фанос-эфенди протянул Ованесу-аге два листка бумаги.

Ованес-ага взял злополучные записки; одинаковые по содержанию, они разнились только почерком: обе сухо и жестко требовали в такой-то день и такой-то час положить в таком-то месте триста золотых. Ослушание несло в себе угрозу смерти. Под запиской, полученной Симоном-агой, значилось - Черная Папаха, под запиской, полученной Фаносом-эфенди, - Красная Папаха.

- Ты еще не получил такой? - нарушил молчание Фанос-эфенди, когда Ованес-ага, прочитав записки, принялся тщательно разглаживать скомканные листки.

- Меня они за человека не считают, - горько усмехнулся Ованес-ага.

И опять молчание.

- Во имя спасения нации, - произнес Ованес-ага, ухмыльнувшись в усы.

- Они одни, что ли, о нации думают? - возмутился Фанос-ага. - Мы о ней не меньше печемся... Пригласили бы по-людски, объяснили, что к чему, назвали сумму, получили под расписку и потратили под нашим же контролем... Что это за порядки такие? Черная Папаха, Красная Папаха... Стыд, да и только, ей Богу! - И заключил: - За тебя!

Они выпили.

- На здоровье! - сказал Ованес-ага почтенным гостям.

- Спасибо, - отозвались гости, выжидая, кто заговорит первым.

- Надо известить власти, - неуверенно предложил Ованес-ага.

- Убьют, - промолвил после паузы Симон-ага. - Как же тогда быть?

Выпили по второй рюмке, потом по третьей, четвертой... Кошмар мало-помалу рассеялся. Они наперебой заговорили о делах, о планах. Каждый бодрился и чем только мог подбадривал других. Никому не хотелось задевать больную тему. Будто сговорившись, они решили не портить себе хорошего настроения. В дверях появилась Србуи-ханум и объявила, что гости собрались. - Пригласи их наверх, - распорядился Ованес-ага и noвернулся к собеседникам: - Кровь, она не водица... Крепитесь и не падайте духом! Сегодня вы мои гости. Сегодня у меня радости Забудемте обо всех невзгодах. - Он поднял рюмку, заглянул в ясные глаза гостей и словно в забытьи добавил: - Сегодня особенный день...

Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание

 

Дополнительная информация:

Источник: Гурген Маари «Горящие сады».
Издательство «Текст», «Дружба народов». Москва 2001.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Леонид Теракопян о романе Г. Маари Горящие сады
Рассказы Гургена Маари

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice