ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Гурген Маари

ГОРЯЩИЕ САДЫ


Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание


СКАЗАНИЕ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ,

или Начало конца. Раздумья доктора Ашера

1

Поздно проснулся в то утро Ованес-ага. Солнце устремилось уже с горы Вараг к ванским садам. Торговцы и ремесленники не пошли в тот день работать, двери школы не открылись, пастухи од погнали скот на пригородные пастбища. Только звонари истово звонили в церковные колокола; одни колокола грустно молили о пощаде, другие тревожно возвещали недобрую весть. И лишь колокол на высокой башне американской миссии издавал звуки будничные, деловые, бодрые и размеренные: бим-бам-бом, бим-бам-бом...

В ту минуту, когда, наскоро и без аппетита проглотив завтрак, Ованес-ага вызвал к жизни первые пузырьки наргиле и выпустил дым, в ту самую минуту со стороны Пятничного ручья...

Ударил церковный колокол, точнее, прозвучал, сошлемся на старинную песню, некий голос, но не со стороны Эрзурумских гор, а со стороны Пятничного ручья и солахяновских садов, и воистину с первыми же выстрелами последнего и решительного боя крепостью исполнились сердца армян.

Бух-бух-бух! - донеслись до Ованеса-аги далекие залпы, за ними последовали новые, затем они раздались с севера и юга, востока и запада. Теперь выстрелы взяли город в кольцо. В кольцо!

Крепостью исполнилось и сердце Ованеса-аги. Он быстро и легко вскочил с места, подошел почему-то к окну, которое выходило в сад, и поискал глазами Грушевое дерево хаджи Наны. О чем он подумал бы, куда потекли бы его мысли, сказать об этом затруднительно, потому что в миг, когда он отыскал взглядом кудлатые ветви заветного грушевого дерева и волна самодовольства, вздымаясь, захлестнула его сердце, в тот самый миг с севера, с турецких позиций, расположенных на каменистом холме Топрак-Кале, который словно надзирал за городом, раздались один за другим трилушечных залпа, перекрыв громовым своим грохотом всю прочую пальбу. Послышался глухой гул снарядов, и Ованесу-аге почудилось, что один из них, а может, и вес три летят прямо на него. Сердце зашлось от ужаса, и все же он успел подумать, что под грушевым деревом надо бы вырыть две ямы: одну для кувшина, другую - для себя, для собственной безопасности.

- Ты чего в окно выставился? - услыхал он встревоженный голос жены, поспешно вбежавшей в комнату. - Расхрабрился?..

Последнее слово Сатеник вывело Ованееа-агу на верный путь. Расхрабрился? Почему бы и нет? Он, Ованес-ага, не баба, и ему не к лицу праздновать труса. Он обернулся, намереваясь отшутиться, сделать вид, что ничего не случилось, но насилу выдавил изеебя

- Суренова пушка бабахнула?

- Ненормальный, ей-Богу! - воскликнула Сатеник. - Какой Сурен, война началась! Спускайся вниз, бери свое наргиле и спускайся, здесь опасно!

- Вправду ли война или ты меня стращаешь? еще раз попытался пошутить Ованес-ага.

- О Господи! - осерчала Сатеник. - Шути, да знай меру.

Они спустились вниз.

А теперь, когда, устроившись в углу кухни и откинувшись на подушки, подобающие восточному уголку второго, а то и третьего разряда, Ованес-ага попыхивает своим наргиле и отчетливо слышит вблизи и вдали самые разные залпы самых разных орудий, - теперь ему хочется кратко воспроизвести на бумаге историю Вана от царицы Семирамиды и царя Сенекерима вплоть до Аветисяна, Батюшки Хримяна, и, далее, до страстотерпцев последнего времени, воспроизвести историю Вана - с иллюстрациями и без... впрочем, он понимает, что иные страницы его летописи останутся белыми. Увы, для сложнейшей этой работы ему недостает исторических познаний и конкретных данных, а без них он не сможет, дойдя до судьбоносного апреля 1915-го, ни подвести некоторых итогов, ни предугадать ход грядущих событий... Сейчас он, пожалуй, обрадовался бы появлению никчемного пустоцвета, своего брата господина Геворга, засыпал бы его вопросами, спросил бы, к примеру, есть ли на свете страна, где народ довольствуется одной, только одной партией и потому единым сердцем, единой душой и единой волей решает все свои проблемы, и не оставить ли и в Ване - только одну партию вместо трех, чтобы она в одиночку вела народ к сияющим вершинам? Вполне логичный вопрос.

Другой вопрос, не менее логичный: кому руководить обороной? Кто будет воевать, ясно - народ, а вот кто будет командовать - гнчак, дашнак, рамкавар или какой-нибудь никудышний нейтрал?

- Нейтралов спиши со счетов, - вслух размышляет Оваие ага, и тут, направляясь в погреб, на кухне возникает госпожа Сатеник.

- Что ты сказал?

- Я сказал: нейтралов спиши со счетов, - повторяет мудрый свой вывод Ованес-ага.

- Кури наргиле и не суй нос в политику, - опять рассердилась жена.

- Гнчаков тоже отставим в сторону - сколько их ни была все в тюрьме... Остаются дашнаки и рамкавары,

- Что ты прикидываешь? - заинтересовалась Сатеник.

- Прикидываю, кто будет нами руководить

- Тебе не все равно? Кому охота, тот пускай и руководит.

- Ба! - удивился Ованес-ага. - Преступное равнодушие. Решается вопрос жизни и смерти...

Громыхнула пушка, и снаряд с воем рассек воздух. Супруга" показалось, что он влетит в дом и Ованесу-aгe так и не вычислить, кто возглавит оборону Вана. Нет, снаряд пролетел над его крышей, его гул отдалился и вовсе заглох. Зато повсюду - близко и далеко гремят взрывы - Где дети? - вспомнил Ованес-ага. - Ушли, все трое.

- Зачем отпустила? - забеспокоился Ованес-ага.

- Ушли садами к бабушке Сатен.

- Дома надо сидеть, когда война, - раздраженно сказал от семейства.

- Они еще до войны ушли...

- До войны, - повторил Ованес-ага, как будто только-только понял, что происходит. - До войны. А сейчас - война.

Война, самая настоящая. Сколько раз за свою не короткую не длинную, такую и сякую жизнь видел он во сне этот день и не дождавшись рассвета, счастливый оттого, что пребывает в безопасности, будил жену и рассказывал: "Войну во сне видел". Во она наяву, война, вот то, чего он всегда боялся, что не давало ему спать по ночам. А теперь... может, это и теперь ему примерещилось, может, он еще проснется и пробормочет: "Войну во сне видел"?

- Сатеник, - позвал он. - Сатеник!

Сатеник вышла из погреба.

- Ну?

- Дерни меня хорошенько за ухо...

- Зачем? - удивилась Сатеник.

- Дерни за ухо, ущипни, может, все это во сне привиделось?

- Хорош! - всплеснула руками Сатеник. - Все кругом вверх тормашками, а тебе шуточки...

- Какие шутки, жена! - с чувством сказал Ованес-ага, бросив трубку наргиле. - Хоть бы мне это снилось: Так ведь нет...

Сатеник взглянула в исполненные боли глаза мужа и поняла: Овйнес-ага принимает ужас происходящего гораздо ближе к сердцу, чём она со своими ахами да страхами. Она поняла: он, как и всегда, обволакивает трагедию дымком наргиле и туманом пересмешек, только бы скрыть, что творится у него на душе, и если всерьез рассуждает, кому брать на себя руководство, то лишь затем, чтобы легче перенести тяжкую ношу событий. Ей вдруг тоже померещилось: пускай себе поутру с Первыми же залпами и разрывами снарядов приказал долго жить их набитый товарами магазин, во-первых, и, во-вторых, вся движимость и недвижимость в селе Эрманц - это неважно; важно совсем другое - кто возглавит или кто должен возглавить оборону: дашнак, гнчак, рамкавар или какой-нибудь нейтрал... И уж если этот невероятной важности вопрос прояснится... Теперь Сатеник самой хочется, чтобы Ованес-ага подольше оставался на канате, где он с трудом удерживает равновесие, но где ему покойней и уютней, чем на твердой, однако же горящей под ногами земле.

- Командовать должен Арам-паша, больше некому. Ишхана нет, Ерамяна нет, стало быть, Арам, - говорит Сатеник тоном, каким говорят с ребенком: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.

- Арам-паша? - давится от смеха Овадес-ага. - Арам-паша? Спиши его со счетов. Арама-паши уже нет.

- С ним-то что случилось?

- Того, что случилось, довольно. Чего стоит Арам без Врамяна и Ишхана? - спросил Ованес-ага, и понимать его следовало так: данный вопрос отнюдь не требует ответа, ответ ясен как Божий день - без Ишхана и Врамяна Арам гроша ломаного не стоит...

Ответ, однако, оказался иным. Госпожа Сатеник высказала дерзкую мысль, что Арам, наоборот, не стоил ломаного гроша, пока рядом были Ишхан и Врамян, а теперь, когда их не стало ему цены нет, теперь он пойдет в гору, а его ангел-хранитель госпожа Заруи будет блистать и заливаться на все голоса...

Ованес-ага удивился про себя женину уму, но не сдался:

- Арама-паши нет, Арам-паша пустое место.

Не исключено, что как раз в эту минуту Арам-паша в костюме и при галстуке подходил к зданию штаба. Его сопровождали четыре телохранителя, которые поспешили вперед, пролагая дорогу через теснившуюся перед штабом толпу; однако их усилия были излишни: при виде Арама толпа расступилась сама.

Арам выглядел мрачным и, усталым, и казалось, что голову понурил под тяжестью надвинутой на лоб красной фески. Странное впечатление производила и портупея с маузером, надетая поверх цивильного костюма. Он был уже в дверях, когда из нее вышли трое военных - единый и неделимый командный орган, если, угодно, триумвират: Арменак Екарян, Григор Болгарин, Молния Аракел.

Арменак Екарян, с коротко стриженными усиками, колючий глазами, нимало не стесненный оружием и военной формой нервный и чем-то обеспокоенный, мельком взглянул на толпу перед штабом и что-то шепнул подошедшему Араму, Болгарин Григор, скромный на вид человек с мягким взглядом умных глаз в отличие от Арменака Екаряна чувствовал себя в военной форме не очень уютно. В облике Молнии Аракела ничего не напоиминало молнию, разве что длинные с заостренными кончиками усы да сверкающие над ними глаза. Он пожал Араму руку и застыл с ним рядом в торжественной позе.

Хотя штаб находился в центре города, рядом с Норашенской площадью, воздух и здесь сотрясали мощные и едва слышные, далекие и близкие взрывы и ружейная стрельба. Особенно пугали ванцев пушки на холме Топрак-Кале, который господствовал над городом: чтбы посеять панику, страх и обреченность, они вели огонь не только по укрепленным позициям, но и по жилым кварталам, церквам, даже садам.

Из соседних и отдаленных улиц и переулков народ стекался к штабу. Еще минута - и опять заволновался, заколыхался лес красных фесок. На этот раз толпа давала дорогу четырем мужчинам с носилками. На носилках лежали первые жертвы - двое павших у Пятничного ручья. Опустили носилки прямо перед штабом. Лица погибших были спокойны и безмятежны; один был чисто выбрит, другой небрит, у одного глаза были закрыты, у другого открыты, один был Елия Нахшунян, другой Акоб Дурзян, но оба были мертвы.

И от сердца к сердцу, как стон, прокатилась волна.

Из толпы вышел маленький, сгорбленный старик и, без чьей-либо помощи, опираясь на трость, поднялся на каменный выступ.

- Ванцы! - крикнул он, и все как один ванцы вздрогнули.

То был воспитатель, учитель, историк, оратор, поэт и первоклассный специалист по игре в тавлу Ованес Кулоглян - верный ученик Португаляна и неколебимый арменист.

- Ванцы! Сегодня мы стоим...

- На каменном выступе, - шепнул весельчак Крке Тигран на ухо учителю Геворгу. Тот чуть было не прыснул, но вовремя проникся драматизмом момента и прошипел:

- Веди себя пристойно!

- Ванцы! - продолжал оратор. - Здесь, где мы стоим, стоял некогда наш славный Айк - прародитель армян, здесь, на этой земле, он сразился со злобным Бэлом и одолел его...

- Прародитель Айк был ванцем? - наисерьезнейше осведомился Крке Тигран у господина Геворга.

- По всей вероятности, - ответил учитель.

- Араркец или норашенец?

- Не мешайте! - одернули их сзади.

- Ванцы, мы с вами граждане одного из древнейших городов мира; Ван древен, как Ниневия и как Рим. В нашей цитадели и вокруг нее жили халдеи и урарты, здесь жила царица Семирамида, совершала жертвоприношения в храме богини Астхик и, устав от языческих пиршеств, входила в море и вверяла голубым волнам свою грешную душу и тело...

- Позавидуешь, кто видел ее, - хмыкнул Крке Тигран.

- Ванцы, из древности и средневековья смотрят на нас храбрые армянские венценосцы; из Варага на нас смотрит царь Се-некерим, из Нарека - Григор Нарекаци, из Харакшиеа - Наапет Кучак; на нас смотрят бессмертные мученики девяносто шестого - Аветисян, Пети и Мартнк; на нас смотрят новые жертвы - Ишхан и его отважные телохранители, на нас смотрят еще не остывшие тела нынешних патриотов, тела первых сегодняшних героев; вот они перед вами, Елйя Нахшунян и Акоб Дурзян. Ванцы!..

Слышны были только орудийные раскаты и громкий, вдохновенный голос оратора; народ внимал ему напряженно и взволнованно. Разволновался даже неисправимый весельчак Крке Тигран: он тяжело вздохнул и провел ладонью по влажным глазам.

- Плачешь? - шепнул ему учитель Геворг.

- Сердце защемило, - пожаловался Крке Тигран.

- Человеком потихоньку становишься, а? - хихикнул учитель Геворг.

Разволновался и оратор, его слова утратили былую чеканность, и наступила минута, когда гром пушек грозил и вовсе заглушить его голос.

- Ванды (бум!), поклянемся именами наших мучеников (бущ бум-бум!)... осознанной смертью (бум-бум-бум!)... умереть зо свободу (бах-бах-бах!)... чем жить в неволе (бах!)... как один человек: ванцы.. Аварайрское сражение... Вардан (бах-бах-бах!).., вперед... во имя матерей, потерявших сынов... вперед... вдов и сирот... отомстим в священном бою... вперед... - смерть или свобода (бу-бу-бу!)...

Оратор покачнулся, лицо его побледнела, горящие глаза затуманились. Две сильных "руки оторвали его от выступа, где он стоял, и поставили да твердую землю. Справа и слева его поддерживали, учитель Геворг и Крке Тигран. Учитель был одет... но говорить об этом не время и не место.

- Успокойся, господин Ованес, - ободряюще шепнул оратору учитель Геворг.

- Побереги сердце, - обосновал совет приятеля Kpкe Тигран.

Возможно, по чистой случайности, а возможно, и по вызову, прорвавшись сквозь толпу, подъехала коляска.. Два телохранителя в гражданском усадили в нее оратора, Крке Тигран устроился от него, справа, а учитель Геворг обогнул коляску, чтобы сесть слева и в целости и сохранности доставить коллегу домой. Жена господина Овацедаа госпожа Марине, иди Марина-хатун, или Марина-ханум, несомненно, пригласит гостей за стол. Водка, суджух, бастурма. Уже весна, но в погребе Марины-хатун еще свисают с потодка груши, яблоки, виноград - дары их собственного большого сада. Прибежит и усядется к нему на колени младшая дочь господина Ованеса, хорошенькая Пупуш. Тигран начнет балагурить, а он, учитель Геворг, осадит его: "Не болтай! Положение тяжелое, стаканы полные..."

Пока господин Геворг огибал коляску, пленительная эта перспектива молнией пронзила его мозг и его ноздри уже обоняли несравненный запах водки и басгурмы. Наконец он завершил свой путь, оказался по левую от господина Ованеса руку, собрался уже сесть в коляску: и увидел, что его место занял Кандо Акоб. Задача истории выяснить, что сталось с учителем Геворгом - остолбенел он на месте или рухнул без чувств; мы со спокойной совестью покинули бы его и двинулись вослед коляске, но как раз в это мгновение случилось нечто, заставившее остолбенеть и нас.

Ту-ту-ту-цмба-цмба!..

Едва ли не заглушая залпы орудий, слепя глаза переливами меди, сверкавшей в лучах солнца, под звуки громовой, как частенько выражаются, музыки к штабу приближался знаменитый училищный фанфар, а говоря попросту, духовой оркестр.

Чего-чего, а духовых оркестров на свете предостаточно, однако ни одни духовой оркестр не имел в своем репертуаре того, чем славился ванский фанфар. Это был тот самый фанфар, который... да, можно, ничуть не преувеличивая, сказать, что это был тот самый фанфар, которого... и, наконец, это был тот самый фанфар, которому... и если иные - а таковых немало - утверждают, что ни одна партия - ни рамкавары, ни гнчаки, ни тем паче дашнаки - не сыграли в жизни Вана той роли, какую, блюдя нейтралитет, сыграл училищный фанфар, - поверьте ему. Это был тот самый фанфар, который...

На минуту толпа позабыла все и вся. Она не слышала, не воспринимала яростные перестрелки, она не видели спокойных, просветленных лиц павших героев. Она встрепенулась и заволновалась, готовая на любые подвиги и любые жертвы.

Наши позиции надежны, - взял между тем слово Арменак Екарян, - но необходимо крепить их еще и еще, наши тылы дисциплинированны, но нужно еще и еще повышать дисциплину... без различия пола и возраста... партийной принадлежности... записаться... кто как... кто чем... "

Печально и устало смотрит Арам на толпу, запрудившую подходы к штабу. Неужели к этому стремился он с юных лет, неужели ради этого на пути, названном дорогой свободы тало столько самоотверженных и отважных воинов? Это и есть его и его живых и павших товарищей высшая цель? Вот он, великий бой, бой всех боев, битва всех битв.

... Екарян говорит, что общее число ружей и маузеров не достигает и тысячи, патронов - двадцати тысяч" А против них - целое государство. Бойцов-ванцев - несколько сот, а против них - целое государство. Восточное бюро - в Тифлисе, западное - в Женеве, а здесь, на западе и на востоке, на севере и на юге, - Джевдед, османец Джевдед. Сражайтесь, парни, храбро сражайтесь! Кто пал, тот свободен от всех долгов. А кто остался жив - извольте дать ответ и за мертвых, и за себя! Так не лучше ли умереть и обрести святость, чем жить и...

- Арам, в последние дни тебе досталось, ты на пределе, - говорит Екарян. - Ступай домой, отдохни денек.

- А потом? - спрашивает Арам. Видимо, Молния Аракел понял его:

- А потом либо смерть, либо победа.

- Допустим, мы победим. А потом? - упорствует Арам. Вмешивается Болгарин Григор.

- А потом мы провозгласим тебя царем Вана, - сухо, но зло говорит он.

- Ради того и воюем, - комически серьезно заключает Арменак. - Ступай, ступай, отдохни...

2

Доктор Ашер устало закрыл за собой, дверь. Он жил в так аде нзываемой Американской миссии, расположенной в восточной части города. Их было здесь несколько душ, американцев и американок, и эти несколько душ были душой миссии. А доктор Ашер был душой этих душ, добрым духом этой души. Много лет назал связал, он свою судьбу с этим древним восточным городом и его обитателями. Врач, хирург, он не ограничивал себя узкими рамками профессии и был также общественным и даже пелитическим деятелем в самом широком, но сугубо американском смысле этих слов. Не жалея усилий, он выучил армянский язык, изучал армянскую историю. Врач есть врач, он был вхож во многие дома - богатые и небогатые" ибо по его словам, "богач иди бедняк, ванец прежде всего ванец".

Ночью обстрел ужесточился. Доктор Ашер разместил еще нескольких раненых, перевязал их и, уходя, наказал;

- Привезут новых раненых, зовите, сплю или не сплю, скажите!.. я приду...

Он в жизни не имел дела с оружием, но под белоснежным медицинским халатом носил военную форму цвета хаки и сапоги Доктор Ашер был рыжеват, синеглаз, бороду стриг коротко, что же до возраста, то было ему за тридцать, но не больше тридцати пяти, никак не больше.

Ом растворил в стакане чайную ложку соды, добавил щепотку лимонной кислоты, выпил и несколько раз повторил: "Хорошо".

- Хорошо, хорошо, - повторил доктор и сел за письменный стол. Задумался. "До чего же война... - Он поискал слово: - Нецивилизованна...

Извлек из ящика дневник. Это была аккуратно переплетенная, не тоньше сокращенного варианта Библии, наполовину исписанная тетрадь, куда доктор, с тех пор как поселился в Ване, изо дня в день заносил свои мысли и впечатления. Несколько лет назад он получил письмо из Чикаго; его университетская приятельница спрашивала: "Итак, ты, дорогой друг, решил обосноваться в Ване? Доктор Ашер записал в дневнике: "Обосноваться - чисто американское понятие. В Ване нельзя обосноваться, как нельзя обосноваться на Везувии..."

Он прирялся перелистывать дневник. Наткнулся на давнюю запись:

"Этот город древен, как египетские пирамиды а история его длинная запутанна, как борода фараона Рамзеса. На восточной окраине Вана возвышается гора Bapaг у подножья которой удобно примостился одноименный монастырь" Под гладкотесанными камнями алтаря вечным сном спит один из царей..."

Он снова перелистал страницы и прочел: "...существование золотого рудника вполне возможно. Возвышенность, где расположилась наша Миссия, называется "Стальной век", ее впадины покрыты мелким белым, как мука, песком, в котором "поблескивают отливающие золотом крупинки. Местные жители посыпают этим золотистым песком письма, чтобы быстрее высыхали чернила..."

"...На севере возвышаются на редкость естественные фигуры "жениха и невесты", высеченные в скалах Акрпи. С этими фигурами связаны трогательные легенды. За "женихом и невестой", далее в скалах, обращает на себя внимание тесаная дверь, называемая "вратами Мгера" легендарного армянского богатыря. Мгер сам себя замуровал в этих скалах и поклялся не выходить оттуда, пока в мире не исчезнут насилие и несправедливость. Насколько мне дано судить о проблемах этой страны, благородному джентльмену Мгеру придется долго, очень долго томиться в своей каменной тюрьме... Далее на восток..."

"Что же касается архитектуры этого древнего города, те она выдержана в восточном стиле, а если здесь и есть строения западного типа, то они никоим образом не меняют облик города. Дома в городе построены из кирпича-сырца, у них плоские кровли, на которых летом и осенью местные жители днем сушат фрукты, а ночью спят. Помимо очевидной целебности, этот обычай несет в себе и несомненную романтику".

"... Озеро Ван, которое местные жители называют морем, одно из красивейших озер, какое мне когда-либо доводилось видеть. На озере четыре островка - маленьких и совсем крошечных. И побережье, и острова самой природой предназначены дли! дачного отдыха. Я бы очень советовал моим соотечественникам пожить здесь хотя бы месяц, пусть даже в палатках, без привычного для них американского комфорта. Они почувствовали бы себя счастливыми. Что же касается здешней рыбы, тареха:"

"Похороны здесь не отличаются помпезностью, зато свадебнные обряды шумны и пышны..."

"... Если справедлива поговорка "На том свете - рай, а на сем - Ван", то надо отметить, что в этом земном раю делами вершат не ангелы, как в небесном Ване, а высокопоставленные .и рядовые дьяволы. Вот их имена; вали, каймакам, мюдур, аскер и т.д. Дело подданных - не покладая рук строить, созидать, дело властителей - разрушать и опустошать".

"... Ванцы чрезвычайно трудолюбивы и весьма даровиты. В учености, ремеслах, искусствах они на голову превзошли народ! под господством которого пребывают. Поддаяные-чармяне сути овцы и коровы, куры, то есть полезны и безвредны, тогда как властители - волки, гиены, лисы... Вспомним Ветхий завет..."

"... У этого города какой-то особый аромат, который можно почувствовать в любое время года - весной или летом, осенью или холодной зимой. Его можно почувствовать в любой час - и утром и вечером. Не понять, что же так благоухает: море или сады, бегущие по улицам ручейки или мерный благовест многочисленных церквей? Девушки поливают водой улицы перед своими домами и старательно подметают. Может быть, благоухает земля? Не знаю, может быть, на горе Вараг..."

"... Мне лично доводилось встречать высокопоставленных турок, которые бпят и видят очистить свою страну от армян. Ума не приложу, что станется с Турцией, осуществи они свое намерение. Земной фай наверняка станет адом".

26 декабря.

"По малоприятному поводу я посетил сегодня армянского революционера господина имярека. "Для чего вы вооружаете народ - для нападения или самообороны?" - спросил я. Ответ: "Это зависит от того, что нам подскажет стратегия свободы". Я спросил: "А нельзя ли призвать на помощь дипломатическую стратегии, выиграть годы мира, собрать силы?" Ответа я не получил".

"... Да, Джевдед злобен и ненавидит армян, и его далеко не случайно назначили сюда именно сейчас. Известно, что этот джентльмен оказался столь изобретательным, что придумал для армян особое наказание: он их подковывал, как подковывают лошадей, и заставлял бегать на четвереньках. Не знаю, удавалось ли жертвам исполнять этот его приказ, но знаю, что сейчас готовится кровавое злодеяние. С прекрасным народом, попавшим между двух огней, хотят окончательно свести счеты. Назначение Джевдеда и его приезд в Ван не случайны. Сегодня..."

"... Имел, встречу, с его злодейством Джевдедом. Если верить ему, армяне свирепы, как звери, а турки - охотники поневоле. Новый наместник превосходно изучил исторический период, когда армаде, запамятовав, что они армяне, спокойно и безмятежно процветали под высоким покровительством Османского султаната. Следовательно, армяне преступники уже потому, что вспомнили о своих корнях и сущности, армяне виноваты в том, что не забыли свою веру и национальность. Если бы они отуречились то жили бы спокойно и счастливо, Я спросил правителя: "Вы не находите, что древнему народу слишком трудно решиться на это?" В ответ я услышал: "Нет ни древних, ни молодых народов, есть национальное меньшинство в подданстве государства. Армянам не надо забывать, что у гусей не больше прав, чем у прочей домашней птицы, их режут, чистят и жарят, как кур, уток и индюшек, не считаясь с тем, что их предки спасли Рим..." Таков цинизм. "Значит, по-вашему, армяне - гуси?" - спросил я. "Как и все малые народы. Войдите на минутку в наше положение. Турция бьется с таким медведем, как Россия. Будь она благословенна, война, турок - против русского. Не в первый раз и не в последний. Но суть не а этом. Суть в том, что российские армяне создают свои национальные легионы добровольные дружины, как они говорят и эти дружины направляются в Турцию, чтобы освободить здешних армян. Каково? Скажите, пожалуйста, будь вы на нашем месте, как бы вы поступили? Усадили бы армянина в мягкое кресло, поставили перед ним орешки с изюмом и погладили по головке: не сердись, отдохни, вот-вот явится твой брат и освободит тебя; кушай орешки с изюмом, а вот и ружье с патронами, придет братец - убейте меня, a? или нет? Мы не христиане, возопил его бешенство наместник, мы сделаем иначе: пока доберется братец из России, на турецкой земле не останется ни одного армянина"..."

"...Пришельцы - молодые чистые мечтатели, полагающие себя лидерами и апостолами. Беспристрастно глядя на их дела, нельзя не заметить - они честны и наивны до глупости. Они живут великим прошлым своего народа, мечтают о столь же великом будущем, однако им не хватает чувства реальности. Местные складывают о них песни, но им было бы спокойнее без этих песен. Однажды..."

"... Весна мановением руки открыла свои тяжелые ворота. Сегодня воскресенье. Пошел в молельню и помолился..."

"... События принимают трагический оборот... Ишхан убит. Сегодня я буду молиться о спасении его души. Однажды он посмеялся надо мной. Я как-то ехал в Вараг. Два курда преградили мне путь, заставили спешиться, отняли лошадь, пальто и часы. У меня над головой не было американского флага, и они нe конфузились. Вытащили из кармана пальто маленький молитвенник; вежливо вернули его мне. "Не нужно, - сказал я, - возьмите его себе, прочтите и положите конец своим бесчинствам. Услышав мой рассказ, господин Ишхан от души посмеялся. Бедняга, наверное, вспомнил меня в последнюю минуту; если бы турки, убившие его и его друзей, читали Евангелие, они убоялись бы Всевышнего. Английский консул..."

"... Скверно, что Арам и его товарищи также не согласны с образом действий их партии в Тифлисе, особенно по вопросу создания национальных армянских дружин..."

"... А сегодня правитель Джевдед попросил или предложил, чтобы ему позволили разместить турецкий Полк в Американской миссии, разумеется для нашей же безопасности. Я посоветовался с представителем новоизбранного военного командования господином Екаряном. Как я и предполагал, он категорически против, потому что, по его мнению, Джевдед печется вовсе не о нашей безопасности... Он справедливо заметил, что Американская миссия господствует над Айгеетаном. Начнись бои, они забудут об американцах и возьмут под обстрел бедных армян. Не следует забывать, что и Джевдед не читал Евангелия. Я снова вепомнил несчастного Ишхана..."

х х х

До Американской мисеии доносились, ни на минуту не смолкая, далекие раскаты канонады и стрельбы. Ашер взял ручку и написал:

"7 апреля 1915 г., Ван.

Сегодня утром началось то, что подготавливалось. Как и следовало ожидать, войну начали турки. Если армяне мечтали об этом, то их мечта сбылась. Однако они об этом не мечтали. Последнее время даже самые горячие революционные головы проводили осторожную политику. Легко воевать в книгах, газетах и песнях, тем паче такого рода войны неизменно завершаются победой добра...

Теперь ванцам предстоит сражаться с регулярными войсками государства и с самим этим государством. Страшный, жуткий сон. Армяне всегда мечтали о героических сражениях, однако обстоятельства всегда вынуждали их вести оборонительные бои. Страшная, жуткая явь...

... Поздняя ночь. Кажется, пришел день светопреставления; город сотрясается от грохота взрывов. Выстоят ли армяне? В подобных случаях... я думаю так: ванцы победят, если почувствуют страх перед турками. Страх заставит их защищаться и биться изо всех сил... до победного конца.

Какой парадокс - устрашись, чтобы победить..."

Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание

 

Дополнительная информация:

Источник: Гурген Маари «Горящие сады».
Издательство «Текст», «Дружба народов». Москва 2001.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Леонид Теракопян о романе Г. Маари Горящие сады
Рассказы Гургена Маари

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice