ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Гурген Маари

ГОРЯЩИЕ САДЫ


Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание


СКАЗАНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ,

в котором автор повествует о Хекском монастыре,
монастырском "настоятеле", заблудшем Мигране Манасеряне,
и о его нежданных гостях

1

После полудня из южных ворот города Вана выехал всадник. Под воротами подразумевалась короткая улочка, называемая Нахри-Похан, где стояло несколько убогих одноэтажных лачуг. Всадник проскакал мимо араруцкого кладбища и направился прямо на юг. Неподалеку от города была деревня Курупаша. Всадник промчался по главной ее улице, не заметив или сделав вид, что не заметил почтительных приветствий редких сельчан. По одну сторону дороги высилась, преследуя его, то издали, то вблизи, гора Вараг; сейчас она отдалилась от него и исчезла из виду. На юг, только на юг! Дорога, на которой едва-едва разъедутся две телеги, временами тянулась по прямой, временами петляла вверх до той точки, откуда ничего уже не разглядеть и где она сливается с небом.

Достигнув этой точки, всадник осадил лошадь и спешился.

Это был Мигран Манасерян, он же "комитет Айоц-Дзора", хозяин Хекского монастыря и принадлежащих, а равно не принадлежащих монастырю земель.

Он разнуздал лошадь, стащил с нее переметную суму и положил на траву поодаль от обочины, снял из-под седла черный черпак, расстелил его среди зелени и похлопал лошадь по крупу. Ростом хозяин был не выше лошади, поверх черных городских брюк он натянул черные сапоги, на голове носил белую широкополую шляпу, которая подчеркивала смуглость и худощавость его лица с маленькими, короткими усиками. Немного отступив от дороги, лошадь фыркнула и принялась спокойно пастись.

Мигран - в городе его называли господин Мигран, а в деревне Мигран-ага - достал из переметной сумы лаваш, сыр, вареные яйца, похинд, свежий тархун, водку и, прежде чем есть, бросил с высоты птичьего полета взгляд на открывшуюся перед ним панораму.

С востока на запад раскинулся Айоц-Дзор; напротив закрывала горизонт высокая горная гряда, на востоке дыбилась безымянная гора, склон которой украшали руины монастыря святого Авраама, а на западе отливало синевой Ванское море - таковы, были естественные границы Айоц-Дзора.

Ел он без особой охоты. Нет, не еда занимала Миграновы мысли. Мюдуром Айоц-Дзора назначили турка из Полиса. С прежним мюдуром у них не было ни забот, ни хлопот, тот днями напролет пил и спал. За это его, наверное, и сняли. Появлялся он в селе со сборщиками налогов, останавливался у старосты, напивался и засыпал. Под стать ему были и его присные. Весть об их приходе достигала в горах и пастуха Андро с подпаском Авдо. Они спускались в село, погоняя перед собой десяток-другой овец и две-три коровы, дабы сборщики налогов самолично увидели стадо. Те записывали что-то и, всласть напившись, убирались.

Так было раньше. Комитетчиками, "отрядами" эти пьянчужки, не интересовались. Вооружи до зубов Айоц-Дзор - мюдур пил бы себе да спал; провозгласи Айоц-Дзор независимой Арменией - все едино, мюдур спал бы да пил; перенеси, если хватит сил, Айоц-Дзор в Эрзурум или на Кавказ - мюдур не обратил бы внимания на подобные мелочи, пил бы да спал.

А вот новый мюдур... Мигран еще не видел его, но слышал, что приехал он из Полиса, говорит по-французски и, по сведениям господина Арама, являет собою "свободомыслящего" турка, Свободомыслящий турок... поди пойми, что это за чудо такое, свободомыслящий турок. Жена у него тоже "свободомыслящая" - одевшись по-мужски, катается верхом и, открыв лицо, без чадры гуляет с мужем под руку.

Занятый своими мыслями, Мигран, лишь наевшись, сообразил, что так и не притронулся к водке. Однако ничего из ряда вон выходящего не случилось. И дома, и собираясь в дорогу, он неизменно запасался всякого рода горячительным, но сказать, что он водил дружбу с выпивкой, было нельзя. Мигран вытянулся нас чепраке и даже задремал.

И даже увидел сон, сумбурный, бессмысленный, несвязный... Проснувшись, он обычно рассказывал матери привидевшуюся ему несуразицу. Мать верила в сны и умела растолковывать любой из них. Но от такой, по ее словам, "дурости", как Миграновы без начала и без конца сны, она отмахивалась:

- Раскрылся, когда спал...

Порою, однако, Миграну снились сны, которых никому и не расскажешь, - о сугубо личном, тайном, о женщинах или знакомых и незнакомых девушках, и он помалкивал об этом и, без того мрачный, мрачнел пуще прежнего и знай покусывал ус.

... Арам-паша сидит на письменном столе, положив ноги на стул, одно стекло его очков черное, другое - стекло как стекло, одна рука как рука, другая - вроде как медвежья лапа, и не говорит он, а хрипит, и не хрипит, а глухо взвизгивает, наподобие старой граммофонной пластинки:

- Каким образом? В том-то и дело... В настоящий момент самая насущная наша задача - лик-ви-да-ция арменистов. Ванец, а знаешь ли ты, что такое ликвидация? Нет? Вот тебе список - три человека. Твой революционный долг - уничтожить их. Свобода или смерть. Свобода или собачья смерть, ослиное издыханье...

Так или приблизительно так говорил Арам-паша, а Мигран стоял перед ним с тем пистолетом в руке.

- Что ты вертишь передо мной эту штуковину? Ею ты убил своего зятя? Но взамен ты получил от меня целый монастырь, угодья, стада. Целый Айоц-Дзор. Политическую известность и вес. Комитет Айоц-Дзора. Каково?

А теперь тот пистолет уже у Арама-паши. Он подбрасывает его и на лету ловит.

- Мигран, Мигран, - хрипит он, - бесхарактерный ты, безвольный, бесхребетный. И вообще нелюдь. И как у тебя рука поднялась корысти ради сделать вдовой сестру, осиротить ее детей? Во имя; идеи? Дис-ци-пли-ны? Но ведь твой зять был честный армянин, пусть и про-тив-ник...

- Я не убивал зятя, - протестует Мигран. - Чистил пистолет, а он и...

- Хо-хо-хо, - гогочет Арам. - Раз так, бери пистолет и список. Еще несколько случайных выстрелов. Ровно три. Нам не нужны арменисты, не нужны доморощенные дипломаты. Убрать! Убрать, и точка. Не то прощай монастырь, угодья и стада, не то выкину тебя из айоц-дзорского рая. Каин, презренный Каин.

...Похороны, многолюдные, пышные, торжественные похороны. Идут школьники и школьницы с цветами, букетами цветов и венками из живых цветов. Присутствуют представители всех партий. Движется вперед исполинская процессия, и движется, покачиваясь на людских плечах, гроб с телом жертвы - то ли братоубийственной пули, то ли несчастного случая. Лицо покойника открыто - неестественно белая кожа, широкий лоб, черные усы. В задних рядах шагает и он и плачет взаправдашними слезами. Не в силах перенести направленные на него взгляды - недоуменные, вопросительные, а то и преисполненные злобы, - он старается незаметно затеряться в толпе и садами и глухими закоулка ми пробирается домой. А дома плач и стенания. Мать, овдовевшая сестра с четырьмя сиротами, соседки и родственницы - все они, как и полагалось, не пошли на похороны и подняли такой вопль, что издали сдается, будто это возгласы веселья и шум свадебного пиршества. Крадучись как вор, он проскользнул черв садовую калитку, взбежал по лестнице наверх и заперся у себя. Взглянул в зеркало и в ужасе отшатнулся - в лице ни кровинки На него смотрел муж сестры господин Григор. Отшатнулся, но, словно заколдованный, словно под гипнозом, вновь приблизился к зеркалу. Повернул голову - тот, в зеркале, остался неподвижным. Быстро, испуганно заморгал - и; зеркала вперил в него свой неподвижный и пронзительны взгляд господин Григор. "Комитет Айоц-Дзора" закусил губу чтобы не закричать, и в это самое время тот, в зеркале, заговорил:

- Ты, - сказал он, - конечно же, совершил великое злодеяние... Организованное ли это преступление или несчастный случай - мне все равно. Пускай разбираются живые. Меня уже нет - вот что важно. Я оставил после себя четырех маленький святых: трех мальчиков и самую старшую - десятилетнюю дочь Адрине. Нет на свете детей красивее и способнее моих. Моя дочка должна была стать армянской Жанной д-Арк, старший сын - армянским Ламартином, средний - Виктором Гюго, а младшенький - Цицероном. Учти это. Теперь вся ответственность на тебе. Не я, а ты поможешь им достичь своего предназначения, а нет - я не дам тебе покоя, и совесть... если б она у тебя была. Касательно же партийных проблем... Ясно, что вашей партии, партии сумасшедших и одержимых, - ей не победить. Вы будете похваляться своими поражениями и мертвецами, вашей любимой песней будет похоронный марш, любимым цветом - черный цвет, любимым запахом - запах ладана. Нельзя покорить мир ненавистью, нельзя взрастить цветы рассолом и керосином, они цветут не для того, чтобы украшать гробы и могилы мучеников " замученных народов... И видит Мигран, каким небывалым блеском исходит зеркало он стоит перед ним, а отражения нет. Мгновение ока... и не кто иной смотрит на него из зеркала, как сам Арам-паша; с укором и сожалением качает головой и цокает языком.

Мигран проснулся.

Так и есть, неподалеку ржал его сытый конь и размахивал от скуки хвостом. Сон не освежил Миграна, куда там, как и всегда после испытанного в забытьи кошмара, он чувствовал себя разбитым и обессиленным. Подозвал коня, взнуздал, встряхнул, очищая от крошек, и накинул ему на спину чепрак, поправил седло, подтянул ослабленные подпруги... поглядел на солнце - времени прошло немного, он читал где-то, что даже самые долгие сны длятся на поверку совсем недолго.

Взяв коня под уздцы, он двинулся вперед и мелким усталым шагом стал спускаться по крутому склону.

Вот и село.

Проезжая мимо одноэтажной школы, он не мог сдержать улыбки. Стоя под окном, пожилая крестьянка умоляющим голосом кричала:

- Учитель, а учитель, отпусти нашего Сако домой, пускай супу поест, покуда не остыл!

В село входило стадо. Деревня ожила, зашумела, запылилась. День обрел смысл. Мигран выпил воды, на ходу поздоровался кое с кем и выехал из села.

Солнце взошло, Айоц-Дзор полнился вечерними тенями. Всадник въехал в деревню Аратенц, лежавшую по берегу реки Хошаб. Он не собирался здесь задерживаться, но заметил сельского старосту Наго, старика с внушительной бородой; тот стоял в конце улицы, задрав кверху длинный, тонкий чубук.

Всадник натянул поводья.

- Добрый вечер, староста Наго.

- Вечер добрый, Мигран-ага.

- Как живем-можем?

- Слава Богу, - громко ответил старик и, понизив голос, сообщил: - Два всадника свернули в монастырь.

- Из города?

- Подъехали со стороны Эремери. По всему видать, городские. - Он дунул в чубук и добавил: - Точно говорю, горожане. Крестьяне так не умеют верхом ездить. - Он прищурился и глянул в отверстие чубука - чисто ли?

Сомнения всадника передались лошади, она неуверенно шагнула вперед, потом попятилась.

Из приземистых земляных лачуг высыпали дети в немарких холщовых рубахах, в дверях показались смущенные женщины с прикрытыми или полуоткрытыми лицами.

- Я поехал, - сказал Мигран, трогая лошадь.

- С Богом! - напутствовал его старик.

Когда за Аратенцем лошадь пересекала реку Хошаб, Мигран бросил взгляд на примостившийся в объятиях недалекого взгорка монастырь. Монастырская ограда тянулась, образуя прямо угол, с запада на восток и с севера на юг, а на углу выступала вперед округлая стена его комнаты; хотя сумерки только-только cгyщались, оба ее окна были освещены. Значит, к ним пожаловал! гости. Обычно мать ждала сына, сидя на камне по правую руку от монастырских дверей. Нередко Мигран возвращался домой за полночь, и между ним и матерью, не знавшей, где он пропадал происходил один и тот же разговор:

- Чего ты сидишь, как сова, в темноте, почему не зажигается света?

- Мне свет ни к чему, - отвечала она. - Тебя дома нет, все уже спят, для кого мне лампу жечь?

Окна светятся, мать зажгла лампу, и зажгла раньше времен стало быть, гости...

Миграна встретила мать, легкая на подъем, поворотливая всегда чем-то озабоченная женщина между пятьюдесятью и шестьюдесятью.

- У нас новый мюдур, - сообщила она сыну.

- Один?

- Нет, не один... с ним какая-то такая... в мужских штанам! вроде бы жена. - Она улыбнулась и, кивнув в сторону дома, растопырила пятерню в знак проклятия. - И как их земля носит, таких жен...

- Что приготовила?

- Плов с курицей. Мигран не стал спешить в дом.

- Что за человек мюдур? - спросил он; мать - он был ранен - разбиралась в людях.

- На турка не похож, - ответила она шепотом. - Ступи. Ступай.

Он толкнул дверь. Что в доме нежданные и более чем необычные гости, это он раньше всего учуял носом. Воздух в комнате стал легким-легким от благоухания нежных духов. Его слуха достигли колокольчики женского смеха, и лишь вслед за тем он увидел белое, гладко выбритое лицо нового уездного начальника, удачно посаженный под носом треугольник усов, новехонькую ярко-красную феской его спокойный исподлобья взгляд. Похожая на девочку, молоденькая женщина с густыми мальчишескими волосами, в серое мужском костюме и изящных сапожках сидела на колене уже на молодого мужчины и блестящим пинцетом выщипывала волоски из его носа и ушей. Для удобства работы она тянула мужа то за правое, то за левое ухо; мюдур терпеливо подчинялся прихотям жены, всем своим видом показывая: попал в руки сумасбродки, терпи, делать нечего...

Увидев Миграна, женщина спрыгнула с мужниного колена, бросила пинцет на низкую, широкую и длинную, во всю стену тахту, захлопала в ладоши и весело, по-детски ликуя, воскликнула:

- А вот и хозяин дома, хозяин монастыря! А где же борода?

Она подошла к Миграну, вложила свою маленькую ручку в его ладонь и потащила Миграна к мужу.

Внушительного вида уездный начальник с вежливой и сдержанной улыбкой поднялся, и женщина соединила их руки.

- Камал, - назвался мюдур.

- Мигран.

- Мигран? - переспросила женщина и повернулась к мужу. - Помнишь, бей, у нас в Стамбуле был знакомый, Мигран-эфенди. Врач, верно?

- Нет, не врач, - поправил ее бей. - Владелец аптеки.

- Не все ли равно? - заключила жена. - От аптекарей, как и от врачей, пахнет лекарствами. Все равно.

Говорили они по-турецки: Мигран на своем провинциальном, но довольно гладко отшлифованном в школе языке, а гости на чистейшем стамбульском диалекте.

- А меня зовут Нана. Нравится вам мое имя?

Гость и хозяин посмотрели на нее с одинаковой по выражению улыбкой: так смотрят на избалованных, но любимых детей. Камал почувствовал, что разъяснять Миграну, что за птица его жена, нет нужды.

Мигран пригласил гостей на тахту. Они сели, скрестив ноги и облокотившись на мягкие подушки. И потекла беседа, поначалу о погоде, достоинствах и недочетах Айоц-Дзора, о городе...

- Мюдур-эфенди приехал из Стамбула? - спросил Мигран.

- Родом я из Стамбула, - ответил гость, - но учился в Париже... Вы, должно быть, думаете, каким ветром занесло меня в Ван? - Мигран улыбнулся. - Обыкновенная любознательность. Нана страстная путешественница.

- И модница, - добавила Нана, ударив себя по бедру, как это делают мужчины. - Мигран-эфенди, дорогой, скажи матушке, пусть она поможет мне переодеться.

- Мама! - позвал Мигран. - Мама!

Вошла мать.

- Мама, - попросил Мигран, - отведи ее, пускай переоденется.

- Пойдем, пойдем, горе ты мое, - с деланной суровостью сказала старуха.

Нана вынула из мягкой кожаной сумки какое-то платье, обняла старуху за плечи, и они вместе вышли из комнаты. Нана горячо убеждала старуху, что она вовсе не мужчина, а настоящая женщина, и сейчас она это докажет; старуха разве что чутьем угадывала смысл ее слов, но соглашалась:

- Верно, верно, чтоб тебе пусто было...

Через несколько минут, когда гость и хозяин молча курили, словно дожидаясь преображенной Наны, в комнату в коротком платье с обнаженными руками и шеей влетела юная женщина, скорее девочка с едва пробудившейся женственностью. Она вспрыгнула на низкую тахту, прижалась к мужу и спросила:

- Ты меня любишь, бей? Муж погладил ее по волосам.

- Точно сказать не могу.

- Не повторяй мои слова. - Она повернулась к Миграну: - Мигран-эфенди, три года назад, когда бей просил моей руки, он спросил: "Нана, милая, ты меня любишь?" Я ответила: "Точно сказать не могу..." А сейчас я могу сказать точно, что люблю... и Миграна-эфенди люблю, и матушку. Бей, матушка не знает по-турецки, но все, что я ей говорю, понимает. Вот ведь умница, верно?

Мать тем временем, улыбаясь, вошла в комнату.

- Есть будете?

- Неси, все проголодались.

Мать быстро и сноровисто постлала перед хозяином и гостями белую скатерть, расставила на ней вкусно пахнущий лаваш, сыр, маслины, затем - в честь гостей - вилки, ложки и ножи и наконец рисовый плов с куриным мясом на большом продолговатом, как ладья, блюде.

- Принеси нам коньяку, - улыбнулся Мигран и взглянул на Нану: как, мол, она отреагирует. Отреагировала она так: захлопала в ладоши:

- Бей, будем пить коньяк!

Нана наотрез отказалась сесть аляфранка; она брала плов куском лаваша, как делали это деревенские жители, и подносила ко рту, не обронив ни рисинки.

Коньяк оживил беседу; новый мюдур рассказывал о Париже и Стамбуле, Нана расцвечивала рассказ мужа подробностями, и Мигран слушал их с неподдельным интересом. Рассеялись последние воспоминания о кошмарном сне. Женские странности Наны произвели на него большое впечатление. "Вот оно, свободомыслие турчанки", - думал он.

О чем бы ни говорил Камал, во всех его рассказах так или иначе фигурировали армяне. Он называл их имена с неизменной симпатией, вспоминал, кто чем занимался, обстоятельно обрисовывал их жизнь и быт и всякий раз добавлял:

- Хороший человек, очень хороший... Мать принесла еще бутылку коньяка.

- Я уже Пьяная, - сказала Нана, обняв и поцеловав старуху.

- Прости Господи! - пробормотала старуха, и слабая улыбка тронула ее озабоченное лицо. - Чего ей от меня надо? Нана чмокнула мужа, не пощадила и Миграна.

- Матушка, возьми меня куда-нибудь, пойдем погуляем... пускай мужчины посидят дома...

- Пошли, непоседа, знаю я, что у тебя на уме. Они вышли.

- Народы должны жить в мире и согласии, - услышал Мигран далекий голос Камала. - Армяне - великий народ-созидатель, и турки не могут без армян. Если по справедливости, хозяевами государства должны бы быть армяне, а турки - их подданными. Но вышло наоборот, и никому не под силу изменить положение вещей. Армяне должны понять эту ситуацию, и простую и сложную. За чем же дело?.. За чем же, стало быть, дело? - он закурил и выпустил дым в треугольник своих усов. - За тем, чтобы по справедливости разделить права и обязанности и уважать друг друга. Без этого жизнь не жизнь, Мигран-эфенди, без этого будет худо.

Камал говорил на стамбульском диалекте, и Миграну казалось, что он не говорит, а поет. В открытое окно влетел далекий звонкий смех Наны. А следом - тревожные увещевания матери:

- Да замерзнешь же ты, девка, ах, чтоб тебе! Судя по всему, Нана полезла купаться в реку, которая текла у подножия монастырского холма, мимо рощицы.

- Остановимся на местных чинах. Сами посудите, Камал-бей, более или менее человечных отзывают, а то и подвергают опале, взамен же направляют таких, кому ничего не стоит подковать армянина. Да, да, вы не ослышались, они подковывают армян, как лошадей.

Мигран умолкает; так ли следует говорить с турком, да еще с уездным начальником, по сути дела, нынешним местным правителем, хотя он как будто и ни при чем?

- Разумеется... - продолжает Мигран, намереваясь отступить на полшага, но бей перебивает его:

- Необходимо учитывать политический климат. - И разъясняет: - Его создают армянские революционеры. Когда относительно спокойно, из центра направляют Таира-пашу... Каково ваше мнение о Таире-паше?

- Неплохое...

- Вот видите, - улыбнулся турок. - Значит, положение не столь уж безнадежно... Они рассмеялись и подняли бокалы.

- Что касается Джевдеда, на предшественника он не похож, это верно. Равно как нынешний политический климат уже не тот, что во времена Таира-паши. Какие краски на небе, такие и на море. Но это одна сторона вопроса, Мигран-эфенди, - понизил голос мюдур. - Во мне живет турок и человек. Турок думает так как я сказал. А человек... человек думает... - он умолк и, помолчав, добавил: - Да мало ли что он думает.

Воцарилось молчание.

- Дело портит третья сила. - Камал заговорил каким-то чужим голосом. - Существует турецкое государство, а кроме того армяне, живущие в пределах этого государства. Если это так, то вмешательство третьей стороны излишне и даже опасно. Если пророки свободы и впрямь нужны, пусть народ породит собственных пророков, героев оружия и слова. Импорт иных товаров обходится слишком дорого.

Намек был прозрачен. Быть может, и неосознанно, уездный начальник нащупал ахиллесову пяту айоц-дзорского комитета и лично его, Миграна. Камал намекал на пришлых деятелей. Но не будь их, этих пророков свободы... А не будь истории с Оттоманским банком и Ханасорского похода?

Мигран снова вспомнил тот кошмарный, уже столько раз виденный сон, который, похоже, будет преследовать его всю жизнь Дорого, воистину дорого обходится ему монастырь.

За дверью раздались хорошо знакомые быстрые шаги.

- Мама? В дверях показалось улыбающееся лицо матери, в руках они держала белоснежное полотенце.

- Эта девка влезла в воду. Боюсь, простынет. Не девка - огонь. Не пойму, сынок, это мюдурова жена или дочка?

И, не дождавшись ответа, заторопилась.

Мигран со сдержанным смешком перевел вопрос матери.

Мюдур грустно улыбнулся и потер виски, где не слишком удачно укрывалась от посторонних глаз седина.

"Красивый мужчина, - подумал Мигран, глядя на мюдура, - но, видно, намного старше Наны... Интересно, дети у них есть?"

- У вас дети есть? - спросил он.

- Нет, - ответил Камал, - Бог не дал...

- Рано еще винить Бога.

- А вы верите в Бога? - спросил мюдур, в упор глядя на Ми-грана.

Вопрос застал Миграна врасплох. Верует он в Бога или нет - Мигран никогда над этим не задумывался. В школе он проходил закон Божий - Ветхий завет, Новый завет, Исаак родил Иакова, Иаков родил... кого родил Иаков, он уже не помнит, да и вообще, как Исаак и Иаков могли родить, чем же тогда занимались возлюбленные их жены?.. Гора Синай, картавый пророк Моисей, рожденный девственницей Иисус, верхом на осле въезжающий, словно на ванский базар Мухсаха, то ли в Назарет, то ли в Иерусалим. Какая-то Мария, какая-то Магдалина и толпа, побивающая ее каменьями... Какой-то Пилат. Пилат-милат.

- Вижу, что не веришь, - мягко и снисходительно заметил Камал, глядя в прищуренные глаза и насмешливо поджатые губы Миграна. - А я верую. Но я верую не в нашего Магомета или в вашего Иисуса, нет; если они и существовали, то проводниками идей были неважными... Есть некая сила, великая, неизъяснимая, высшая сила... В нее я верю.

- А эта сила играет роль в политике? - спросил Мигран полушутя.

Камал улыбнулся:

- Политика - дело человеческое, земное.

- А как насчет небесной политики, она есть? И еще один вопрос, посерьезнее: в семейные дела эта неизъяснимая сила вмешивается?

- Бесспорно, - ответил мюдур.

В коридоре послышались шаги: в комнату влетела запыхавшаяся и счастливая Нана.

- Бей, я купалась в реке!.. Ах, какой восторг, какое наслаждение!..

Керосиновая лампа под потолком освещала ее смуглое лицо, и потемневшие зеленые глаза смотрели из-под длинных ресниц устало и радостно. Вслед за Наной в комнату вошла мать. Она взяла из рук Наны влажное мохнатое полотенце и протянула ей новое.

- Возьми, чертовка, вытри волосы. Так влазит в душу, что не хочешь, а полюбишь... Такую бы девушку в наш дом, - вслух подумала старуха.

- Бей, я спросила: будь я девушкой, взяла бы она меня в невестки, она говорит: да... Все понимает, все. Говорю: я ведь турчанка... Такой умной матушки и в Стамбуле не найти. Еще она мне сказала... Как ты мне сказала?

- Аплпоч, - смеется мать.

- Что это значит? - повернулась Нана к Миграну.

- Смышленая, сообразительная.

Нана обняла старуху, приподняла, оторвала от пола.

- А вот и нет, я как ребенок, еще глупее, не веришь, спросу у бея.

- Ох, в пояснице хрустнуло... чтоб тебе пусто было! - воскликнула мать, явно довольная столь необычным проявлением теплых чувств.

- А теперь, мужчины, прочь! Хватит пить без меня. Марш отсюда!

Камал и Мигран встали.

- Наша беседа не окончена, - сказал Камал. - Впрочем, ей и нет конца.

- Погостите у нас несколько дней, - сказал Мигран, подсластив улыбку, - и мы, бей, вволю наговоримся.

- Несколько дней! Нет, эфенди, увы. Мы завтра же уезжаем в Хоргом.

- Останемся, бей, давай останемся, твой Хоргом не убежит, - повисла Нана на шее мужа. - Мигран-эфенди каждый день бyдет угощать нас коньяком...

- Каждый день, - подтвердил Мигран.

- А теперь - прочь!

Ночь была безлунная, беззвездная, привольная. Они пересекли широкий двор, вышли за монастырские ворота и прогулялись вокруг ограды.

- В Беркри, - заговорил Мигран, - турок по имени Хтрик зарезал нескольких армян, собрал их кровь в корыто и выкупался. Выкупался в крови... Ах, какое удовольствие! Где же ваша высшая сила?.. Что тут скажешь, бей? Как говорится, песен-то много знаю, да голоса нет...

- Возмездие неминуемо, Мигран-эфенди, проливший кровь не будет жить спокойно и безнаказанно, - прозвучал в темноте голос Камала.

Сердце Миграна забилось так громко, что Камал не мог этого не услышать. Глупости, просто забил крыльями под карнизом голубь, перелетел с места на место, и снова все затихло.

- Пойдем в дом, бей, вы, верно, устали, пора отдыхать, - услышал Мигран свой надломленный голос.

Когда они вошли, фитиль в лампе был прикручен. Матушка и Нана лежали в отдельных постелях, но совсем рядом, еще две постели были постланы на тахте.

- Почему не постелила им вместе? - спросил Мигран.

- Она не захотела, - ответила мать, не раскрывая глаз. Мигран встал со стула и трижды дунул на лампу. Погрузившись во тьму, комната словно бы уменьшилась.

- Мигран-эфенди, не пытайтесь увидеть меня во сне... во сне я непривлекательная, - послышался сонный голос Наны.

Мигран улыбнулся в темноте.

Когда начали раздеваться, Миграну показалось, что новый мюдур поет.

- Вы поете, бей? Песнями мир не изменить, - пустился было он в рассуждения.

- Насчет мира не знаю, но иные песни способны разрушить очаг. Особенно если сочинены вдали. В Женеве, Тифлисе. Чем дальше зурна, тем завлекательней ее мелодия. Был в Стамбуле парикмахер, Аршак. Это его слова.

Мюдур достал из кармана небольшой пистолет и положил на подоконник. Мигран сделал то же самое. Церемония разоружения была проведена четко и просто. Каждый улегся на свою постель.

Наступила тишина.

В открытое окно проник легкий ветерок и словно осыпал их веки сонным порошком.

Айоц-Дзор погрузился в сон.

2

Миграну почудилось, что его разбудили. Никого. Рассвет только-только забрезжил. Сердце билось как-то по-особому. Что это, испарина?.. Постель матери, как всегда, уже пуста. Встает она спозаранок, быстренько одевается, убирает свою постель и, прихватив полотенце, мелкими шажками спускается через монастырские ворота к реке. Умывшись, поднимается к монастырю и заходит в церковь. Преклонив на сыром полу колени, молится. Если бы покровитель монастыря, звать его Георгием (фамилий святые вообще не признают), - если бы он услыхал ее молитвы, все было бы распрекрасно, все стало бы по местам - ни тебе убийств, ни Джевдеда-паши, ни притеснений, ни революций, ни" Арама с Ишханом... Но ведь никуда не денешься, все это есть, а вдобавок ко всему ломота в костях, бессонницы или, того хуже, несуразные сны - стало быть, молитвы ее не достигают небес. Однако она не отчаивается, вцепилась в своего святого Георгия (в городе она возлагает надежды на варагское святое Знамение) и дважды в день - утром и вечером - долдонит одно и то же от начала и до конца, вкратце же повторяет свои мольбы по всякому поводу - разжигая тонир, подметая пол, усаживаясь за вязание носков... Святые ничем еще не обнаружили себя, но она не изменила своей вере, молилась им и боялась их, боялась и молилась, молилась и уверовала в загробную жизнь.

Откинув одеяло, ослепительно белая в своей наготе, поджав колени, как нерожденное дитя во чреве матери, лежит на простыне Нана. Впервые за тридцатилетнюю свою жизнь столь осязаемо и близко видит Мигран женскую наготу. Вот отчего он пробудился; так, должно быть, пробуждается человек, когда ему грозит опасность, когда к спящему подползает готовая ужалить змея, когда... когда в двух шагах лежит на белой простыне нагая женщина. Она не приближается, подобно змее, и не отдаляется; она спит. Вот оно что. Вот отчего как-то по-особому бьется cepдце. И сладостно, и мучительно. Что это, испарина? Мюдур спит спокойно и безмятежно и не думает просыпаться.

Нана, бесстыжая Нана.

Мигран зажмурил глаза. Мигран решил отвлечься мыслями о другом. Безуспешно. Вечером, когда они с мюдуром беседовали, а Нана купалась в реке и весело вскрикивала (Нана шевельнулась, но Мигран еще крепче зажмурился), ему - да-да! - захотелось вообразить ее, обнаженную купальщицу, но тут же понял - это выше его сил. Незачем. Излишне. И неприлично. А, сейчас... Нана не шевелится, может... может, взглянуть на нее одним глазком? Краешком глаза? Может, она уже и закуталась?

И он таки взглянул - сперва краешком глаза, а потом, не сдержавшись, уставился на нее во все глаза.

Теперь Нана лежала на животе, обняв подушку, как пловец в море, когда борется с волнами. "Чур меня, злыдня сатана", - сказала бы мать, столкнувшись с такой напастью.

Миграну виден только один глаз Наны, и ему кажется... ему кажется, что ее веки подрагивают, похоже, она не спит, а притворяется спящей. Злыдня сатана! А может ли сатана быть добрым? Если да - то это он и есть в образе Наны, доброй, белой.

Белая, белая. Но са-та-на. А если прикоснуться к ней... со всей осторожностью... со всем... благочинием.

Глупости. Надо просто встать и укрыть ее одеялом, как подобает благопристойному, добродетельному, любящему порядок гостеприимному хозяину. Этак она, чего доброго, озябнет и заболеет. Он в ответе за здоровье и благопристойное поведение своей гостьи.

Мигран осторожно опустил ноги на пол. Его била дрожь. Вдруг она проснется? Ну и пусть, пусть даже и Камал проснется - Нана может заболеть, нельзя так спать, надо укрыть ее одеялом.

И он укрыл. Заботливо, легко и быстро. Внезапно... не открывая глаз и не меняя позы, Нана заговорила, заговорила горячо и по-свойски, и Мигран как нагнулся над ней, так и не смог разогнуться.

- Благодарю вас, но под одеялом слишком жарко... без него приятнее.

Мигран бросил обеспокоенный взгляд на мюдура.

- Не волнуйтесь. Можете взвалить свой монастырь на лошадь и уйезти в Битлис - он не проснется. - Нана улыбнулась и добавила: - Ему сорок пять, но спит он, как младенец, а мне двадцать три, и я не могу заснуть... Вы, Мигран-эфенди, еще молоды, откровенничать с вами небезопасно.

- Я старше вас, Нана, - шепнул Мигран.

- Неважно... на каких-нибудь пять-шесть лет? Вы холосты, значит, моложе меня...

Мюдур повернулся на другой бок. Мигран метнулся к постели, Нана рассмеялась. Рассмеялась беззвучно, заговорщически. Мигран мигом оделся и вышел.

Подальше от греха.

х х х

Выкатившись из-за Хекского монастыря на вершину горы святого Авраама, солнце еще только-только омывало лучами Айоц-Дзор, а монастырь уже жил повседневными трудовыми заботами.

Поутру, как и каждый день в этот час, пастух Андро погнал подоенных коров на пастбище. Его жена, скотница Наргиз, в полных до краев медных котлах - они стояли над огромным тониром на особых подставках - кипятила молоко, чтобы сделать из него сыр; ее свекровь месила ежедневное тесто для хлеба; отец знакомого нам Андро - за глаза все его звали не иначе как "тронутый Авдо" - с криком и бранью чистил хлев; работы в монастыре стало поменьше: несколько дней назад овцы ушли на летние пастбища, но Авдо злится пуще прежнего, ругается яростней и громче обычного:

- Да я этого настоятеля Миграна...

Перед ним как из-под земли вырастает "настоятель".

- Доброе утро, Авдо, что-то тебя не слыхать, не случилось ли чего?

- Утро доброе, - коротко отвечает Авдо. - Здравствуй, Ми-гран-ага!

- Говорю, что-то тебя не слыхать, - не отступает Мигран.

- Не пойму я, к чему ты клонишь. Слыхать, не слыхать... - защищается Авдо, сгребая деревянной лопатой навоз, и вдруг, не в силах себя перебороть, выкрикивает: - Так этот мир разэтак. Твою Бога душу мать!.. Это я ради тебя, - говорит он Миграну, выкатив на него огромные глазища и расправляя черенком лопаты седые усы.

- Где лошади мюдура?

- Я их помыл и привязал к дереву вместе с твоими. Мюдур мюдуром, а кто этот ладный парень, сын его? " Мигран улыбнулся:

- Какой сын, Авдо, что ты мелешь?.. Жена.

- Жена?! - опешил Авдо.

- А то нет.

- Незадача! - воскликнул Авдо. - А я-то, недотепа... - Он умолк, покачал головой: - Дурак ты, Авдо... Пойду-ка, Мигран-ага, да утоплюсь.

- За какие такие грехи? - полюбопытствовал Мигран. Авдо зашептал:

- Я, выходит, обнял мюдурову жену, Мигран-ага?.. Ты не смейся. Она с лошади слезала, вижу, парнишка еще, дай, думаю, пособлю. Взял в охапку да и поставил наземь...

Мигран со смехом вышел из хлева, а Авдо будто окаменел.

По невысокой каменной лестнице Мигран снова поднялся в монастырский двор. Держа в руках глубокую тарелку и деревянную ложку, мать коленом толкнула тяжелую церковную дверь и прошла внутрь. Мудрый житейский опыт стоил ей в свое время многих тревог, сомнений и душевных мук. В углу церкви она поставила большой медный котел и разную кухонную утварь. Здесь отныне хранились подверженные скорой порче продукты; в большом котле она отстаивала надоенное накануне молоко, чтобы утром собрать сливки. Мать стала у котла на колени, отложила в сторону медную крышку и начала, ловко собирая сливки, перекладывать их в тарелку.

В дверях она столкнулась с Миграном.

- Сделай яичницу, - сказал он. - Ну и сливки, масло, мед.

- Встали уже? - спросила мать.

- Пойду погляжу.

Камал и Нана были одеты. Мигран взял чистое полотенце и спросил:

- Пойдем умоемся?

- На реку, на реку! - захлопала в ладоши Нана, разглаживая на коленях мятый подол голубого в красный горошек платья. - Мигран-эфенди, найдется в вашем монастыре утюг?

- В нашем монастыре найдется все.

- Вряд ли. Бьюсь об заклад, Корана в вашем монастыре нет, - возразил Камал.

- Я хотел сказать, что можно исполнить все желания Наны, - оправдался Мигран.

Умывались на берегу кому как сподручней. Нана, та даже захотела купаться, но Камал был против:

- Вода холодная, деточка, вечером - другое дело. "Деточка, - повторил про себя Мигран. - Они и вправду как отец и дочь..."

- Значит, искупаюсь вечером.

- Но ведь сегодня же мы...

- Ни за что, бей! - прервала его Нана. - Мы никуда отсюда не уйдем, пока Мигран-эфенди нас не выгонит.

- Но Мигран-эфенди никогда нас не выгонит, - рассмеялся Камал.

- Это почему? - раззадорилась Нана. - Потому что ты мю-дур? Не забывай, .бей, Мигран-эфенди еще и комитетчик... В жизни не видела настоящего комитетчика!

Она подошла к Миграну, взяла его под руку и, заглянув в глаза, спросила:

- Мигран-эфенди, все комитетчики похожи на вас? Нет, я хочу спросить: вы способны убить человека?

В эту минуту Камал протянул Миграну полотенце, и он не мешкая принялся вытирать лицо; вопрос Наны остался без ответа.

- Вы мне не ответили, Мигран-эфенди, - сказала Нана, когда они возвращались.

Мигран бросил на нее умоляющий взгляд.

- Можете не отвечать. Я по глазам вижу, что вы и мухи не обидите, - рассудила Нана и взяла его под руку.

Завтрак прошел легко и весело. Незаметно выпили бутылку коньяка. Нана на все лады расхваливала вкус и аромат деревенской снеди:

- Мы, бей, сидим в городе и воображаем, будто это жизнь. Я никогда не ела с таким аппетитом. Бей, давай поселимся в монастыре. Пусть Мигран-эфенди станет мюдуром.

- Для этого нам с тобой придется стать вероотступниками, - рассмеялся мюдур.

- Ради таких сливок и яичницы, бей, поменять веру не такой уж грех...

Мюдур потер седые виски и спросил:

- Хорошо, мы поменяем веру ради сливок и яичницы, а Мигран-эфенди... он-то во имя чего?.. Нана даже не задумалась:

- Начнется резня, его никто не тронет. Разве этого мало?

Наступило гнетущее молчание; рассмейся кто-нибудь, слова Наны сами собой обратились бы в шутку, но все разом помрачнели. Даже Нана.

Положение спасла матушка Миграна.

- Наелись? - с порога спросила она сына. Мигран перевел ее слова, вместо ответа Нана вскочила с места, обняла старуху и спела по-турецки:

Матушка, любимая, красивая матушка, На свете ты одна такая, матушка...

- Оставь меня, девка, кости мне переломаешь. Обстановка разрядилась, и, воспользовавшись этим, Камал встал.

- Мы еще встретимся, Мигран-эфенди. Весьма благодарен вам за гостеприимство, - сказал он.

Нана оставила матушку и набросилась на мужа:

- Никуда твой Хоргом не денется! Прошу тебя, бей, останемся...

Бей посерьезнел.

- Нана, деточка, сегодня мне непременно нужно быть в Хоргоме - ко мне приедут из Вана. Не забывай, я на службе.

- Я никуда отсюда не поеду, - захныкала Нана и как ни в чем не бывало устроилась на подоконнике.

Мать переводила глаза с мужа на жену и, кое-как догадавшись, о чем речь, сказала Миграну:

- Чего он ее обижает? Пускай она остается...

Мигран перевел слова матери (глаза у Наны округлились) и добавил:

- Конечно, бей, воля ваша, но Нана может оставаться у нас сколько ей угодно. Как, впрочем, и вы. Бей взял с подоконника пистолет.

- Благодарю, - сказал он. - Но мне непременно нужно быть в Хоргоме... Нана, дитя мое, ты не будешь без меня скучать?

- Я буду ждать тебя, бей.

- Мама, скажи Авдо, пускай приготовит наших лошадей, мою и Камала-бея.

Мать выскользнула из комнаты.

- А вы куда собираетесь? - спросил Камал, заметив, что Мигран тоже взял пистолет.

- Провожу вас, бей, до монастыря Эремери.

- Не стоит беспокоиться, Мигран-эфенди.

- Пустяки, бей.

В красной феске мюдур выглядел и старше и внушительнее. У монастырских ворот их ждал Авдо, держа под уздцы двух оседланных лошадей. За Камалом шли Мигран, Нана и, наконец, мать. Увидев Нану, Авдо отвернулся. Мигран приметил это.

- А вот и сын мюдура, Авдо. Верно, красивый?

- Не говори, Мигран-ага. Меня аж пот прошиб, - буркнул Авдо.

Мюдур вложил в ладонь Авдо серебряную монету. Лошади тронулись.

- Вечером жду тебя, бей, - крикнула вслед Нана.

- Я постараюсь, - пообещал бей.

Всадники спустились с холма и по дороге, разделявшей рощицу надвое, выехали в открытое поле. Дорога вдоль берега ручья почти прямиком шла на запад. Вправо ответвлялась другая дорога, на Аратенц и Аствацашен. Напоенное солнцем, запахом трав и стрекотом кузнечиков, опьяненное светом, благоуханием, внятными и невнятными звуками, раскинулось утро над холмами Айоц-Дзора, над сжатыми полями и поросшими люцерной пастбищами и лугами. Всадники ехали молча, каждый думал о своем; а может, они попросту прислушивались к конскому топоту и старались ни о чем не думать?

Это-то как раз было невозможно.

- Красиво здесь, в Айоц-Дзоре. Да и весь Васпуракан очень красив, - нарушил молчание Камал.

- Красив, но проклят, - отозвался Мигран.

- Все зависит от человека, Мигран-эфенди.

- От человека? Не сильно ли сказано, бей? Мне кажется, не от человека вообще, а от каждого в отдельности - каждого мюдура, каждого вали, каждого Таира или Джевдеда-паши... И так повсюду, где царит не сила закона, а закон силы...

- Не спорю, - сказал мюдур. - Нам нужно получше узнать друг друга. Когда я решил съездить к вам, а не вызывать вас к себе, кое-кто советовал мне отказаться от этой мысли. Я не пocлушал их и, чтобы поездка не была чересчур официальной, взял собой жену. Теперь я знаю, что подразумевается под словами "комитетчик из Айоц-Дзора Мигран". Да, да, не улыбайся, по головке меня за это не погладят, начнутся разговоры, но я не трясусь из-за своего места. В любое время - не захотят ли меня, сам ли не захочу - я без сожаления оставлю и Ван и Айоц-Дзор:

- Так оно и было всегда, - рассмеялся Мигран. - Хороший уходили, плохие приходили. Такому, как вы, бей, долго на это месте не пробыть. Не допустят.

Дорога лежала через зеленую ивовую рощу. Сырой свежий воздух приятно овевал лица всадников. Да и лошадям было приятно идти по прохладе; они замедлили шаг и, видимо от удовольствия, коротко заржали. Слабый порыв ветра принес запах лоховых деревьев; справа бежал ручеек, его вода вперемежку полнилась светом и тенями; протяжно и торжественно прокукарекал петух, закудахтали, проходя мимо каменной ограды, куры и перед всадниками возник сложенный из черного туфа Эремрийский монастырь.

- Манвел! - позвал Мигран и повернулся к бею: - Немного передохнем.

Из монастыря вышел молодой человек: выжженное до черноты лицо, короткая шея, а по одежде и не определишь - крестьянин или горожанин.

- Манвел, - обратился к нему Мигран по-турецки, - мы беем, нашим новым мюдуром, погостим у тебя полчаса.

- Милости прошу, - на чистом турецком языке ответил молодой человек и, взяв лошадь под уздцы, направился к роще. Не требовалось острого зрения, чтобы заметить, что Манвел хромает.

Под раскидистой ивой лежали гладкотесаные камни, приспособленные под сиденья. Мигран и бей устроились рядом, бок о бок.

- Манвел учится в Центральной ванской школе. Приехал на каникулы. Хорошо говорит по-французски, по-турецки... Кстати, в этом монастыре и Коран можно найти...

- Вот как? - рассмеялся уездный начальник. - В красивом вы месте живете, Манвел-эфенди, - обратился он по-французски к юноше; тот возвращался к ним с хмурым лицом, но улыбчивыми глазами. - Готов поспорить, что вы и стихи сочиняете.

- Музам Ламартина, бей, сюда не пробраться, - по-французски же ответил Манвел. - Очень уж ненадежны дороги. Мюдур от души расхохотался.

- Чем попотчевать гостей, - спросил юноша, перейдя на турецкий.

- Дай нам, Манвел, холодного мацуна с водой. Камал пил медленно и с явным наслаждением.

- Нана права, когда восхищается. У вас, в деревне, все очень вкусно, - сказал мюдур и, поднявшись на ноги, вернул хозяину глубокую глиняную миску. - Большое спасибо. - Утер зеленым платком губы, улыбнулся и добавил: - Вчера, проезжая мио этого монастыря и еще издали заметив монастырь в Хеке, я был почти уверен, что и там и там засели кровожадные и вооруженные до зубов фидаи. Но мыслимо ли работать с такой предубежденностью? И я решил первым долгом побывать в главном, Так сказать, логове, а уж затем, если выберусь оттуда живым и невредимым, заехать и сюда, собственными глазами взглянуть на этих "зверей", о которых мне понарассказали столько ужасов. Теперь я знаю, каковы из себя Хекский и Эремерийский монастыри, в Хеке я оставил свою жену, а сюда готов перенести свою резиденцию. Стало быть... стало быть, людей надо знать.

Налетел прохладный ветерок, переполненный срочными, Необычайной важности вестями, закачались, перешептываясь, ивы, заспешила куда-то, всполошив кур, монастырская дворняга, и снова все угомонилось.

- Нам пора, - сказал мюдур. - Мне ехать на запад, вам - на восток.

Подошел с белозубой улыбкой Манвел, ведя под уздцы лошадей.

Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание

Дополнительная информация:

Источник: Гурген Маари «Горящие сады».
Издательство «Текст», «Дружба народов». Москва 2001.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Леонид Теракопян о романе Г. Маари Горящие сады
Рассказы Гургена Маари

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice