ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Гурген Маари

ГОРЯЩИЕ САДЫ


Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание


СКАЗАНИЕ ДЕВЯТОЕ,

в котором читатель проследит за различными событиями,
познакомится с кузнецом Арабо, а также получит
представление об осах и бабочках

1

Над миром и Ваном распустилась весна.

На открытой веранде, откинувшись на мягкие подушки yc, данной ковром тахты и расправляя мундштуком наргиле усы - то правый, то левый, - Ованес-ага покачивается на волнах мыса лей. Он так увлечен ими, что не слышит глухого бархатного клекота наргиле, не видит сизого его дыма. Воскресенье. Обычно по воскресеньям Ованес-ага выходил в синей полосатой ночной pубахе из комнаты на веранду и, мурлыкая под нос свою любимую песню, спускался во двор.

Батюшка Хримян, родина твоя -
Наш Васпуракан, наш Васпуракан.

Подойдя к грушевому дереву по прозванию "хаджи Нана", о на миг останавливался, глубоко, словно постанывая, вздыхал, ему смутно, как сон, вспоминалась его бабушка хаджи Нана, которая, вернувшись из Иерусалима, посадила эту разлапистую грушу, с чьими плодами не могли тягаться плоды прочих грушевых деревьев.

Батюшка сказал: знаешь ли, земляк,
Острые шипы сладостнее роз...

Ованес-ага повышал голос и сам же удивлялся его силе. Потом оглядывался по сторонам, на соседние сады, страшно довольный, что вокруг ни души и никто не слышит его, надо полагать, не слишком приятного голоса.

На сей раз распорядок весеннего воскресенья, обычный дай Ованеса-аги, нарушен. Он и не думает спускаться в сад, а тем паче петь.

И он уже не чувствует себя защищенным, как прежде. Оно конечно, Папахи давненько не докучают ему посланиями, и все больше говорится об армяно-турецкой дружбе, и немало воды утекло после убийства Гапамаджяна, и, казалось бы, отсечена братоненавистническая кровавая рука заговорщиков - все это так, и, однако, воздух день ото дня становится удушливей и тишина грознее.

Тяжким ударом стала для него смерть матери. Пусть человек далеко не молод, но, когда у него есть мать, ему надежнее живется под крепким ее крылом и душу ему нежат высокие сыновние права. Рослый густоусый мужчина, Ованес-ага плакал, как двенадцатилетний мальчик, и понял, что такое сиротство.

В тот день маленькая старушка истопила, как обычно, тонир и попросила Ованеса: не ходи, мол, в магазин.

- Это еще почему? - воспротивился Ованес-ага.

- Раз мать говорит, что-то знает, - отрезала старушка.

- Скажи, я тоже узнаю. Мать сникла:

- Не ходи сегодня, сынок...

Это обезоружило Ованеса-агу. Он пристально взглянул на нее и через силу улыбнулся, надеясь вызвать ответную улыбку. Мать не улыбнулась.

- Нынче Мхо приедет, - убежденно сказала она.

- Может, и приедет, - с сомнением откликнулся Ованес-ага.

- Приедет, - повысила голос мать.

- Не сердись, приедет...

- И Геворг зайдет.

- Вот и хорошо.

- Одному Амбарцуму больше не прийти.

- Не прийти... Разговор переменился.

- Что тебе сегодня приготовить? - спросила мать.

- Все равно, - ответил сын.

- В детстве ты жареную тыкву очень любил, - оживилась старушка. - Пойду тыкву поджарю.

- Вот-вот, - как маленький обрадовался Ованес-ага. - Поджарь тыкву.

- Мхо, тот жареный тарех любит, - вспомнила маленькая старушка. - А Геворга чем накормить?.. Сатеник!

- Да? - отозвалась из верхней комнаты невестка.

- Достань кавурму. Угостим непутевого, пускай порадуется... Обед прошел великолепно. Наитие не обмануло старуху: из деревни приехал Мхо и, не успев сесть, сказал:

- Ей-Богу, не знаю, зачем приехал. Черт дернул, вот и приехал. Дел невпроворот... все бросил и приехал.

- Моя молитва тебя привела, сынок, - прошептала старуха а Ованес-ага помрачнел. "Не понимаю, ничего не понимаю, - подумал он, - меня мать не отпустила в магазин, Мхо все бросил и зачем-то примчался в город... Не иначе что-то случится".

В дверях появился господин Геворг.

Обед прошел великолепно, особенно для господина Геворга. Стараниями старухи вино на столе не иссякало. К жареной тыкве, тареху и бараньей кавурме она добавила еще и айвовый соус.

- Любимое кушанье Амбарцума, - обронила старуха. Ованес-aгa сделал вид, что не расслышал.

- Положение тяжелое, армяне, мы стоим на пороге больший событий, - заявил Геворг, в очередной раз наполняя стакан. Мать протянула Ованесу блюдце с двумя золотыми:

- Ованес, сынок, поезжай в Стамбул, поставь на могилу Амбарцума надгробный камень. Эти два золотых - от меня.

Последний кусок жареной тыквы изошел во рту Ованеса-ага горечью.

- Что ты такое говоришь? - возроптал Ованес-ага. - Я что же, в Стамбул на твои деньги поеду, надгробие на твои деньги поставлю?

- Слушай, что тебе сказано, - осерчала старуха. - Сегодня меня слушай... я, как-никак, твоя мать. - И прикурила папироску.

Чуть покачиваясь, задумчивая, она вышла из комнаты и вернулась с отрезом пестрого ситца в руках.

- Мхо, детка, отдашь этот отрез моей невестке. Пускай платье себе сошьет.

- Спасибо, матушка, - сказал Мхо, обрадованный и растроганный.

- Да что с тобой нынче? - искренне возмутившись, не сдерживая гнева, спросил Ованес-ага. - В магазине ситец вроде б не перевелся, что ж ты его из сундука-то вытаскиваешь? Мхо в магазине такой же хозяин, как и я, пускай берет что хочет и когда хочет.

- А этот кошелек, Геворг, - тебе. Говорят, сынок, у тебя денежки завелись...

И она протянула Геворгу украшенный серебром кошелек.

- Час от часу не легче, - пробормотал Ованес-ага. - Не иначе услыхала что-то.

А мать услыхала голос смерти; смежила вечером глаза, уснула крепким сном да так и не проснулась. Уснула вечным сном, уснула и затерялась среди сонма усопших.

Были похороны и многолюдные поминки. С расходами Ованес-ага не считался. Долгое время не мог он примириться со смертью матери, и горькое чувство - я сирота, - горькое это чувство не давало ему покоя.

Слов нет, смерть матери была для Ованеса-аги самым тяжким ударом, но затем на него обрушились удары не менее тяжкие.

По ночам у калитки его сада все чаще стучались; что же до хлева... впрочем; теперь это был отнюдь не хлев, а склад.

С шумом и скрежетом останавливалась у его ворот Бурназова арба, доверху груженная сколоченными из длинных досок ящиками, и рыжеватыми кувшинами из обожженной глины, и горшками. Здоровяк Даво обычно сидел на облучке, а на задке большой арбы устраивался бесшабашный и хмельной, безумный и совсем не глупый Хэж-Хэж.

- Кувшины, кувшины, покупайте кувшины! - выкрикивал он немного нараспев.

Если к арбе паче чаяния подходила наивная старуха и приценивалась, Хэж-Хэж мигом становился серьезным и тихо - никто, кроме старухи, его не слышал - говорил:

- Не продается, мамаша, не продается...

Арба подъезжала к воротам Ованеса-аги и останавливалась. Здоровяк Даво и Хэж-Хэж поспешно спрыгивали наземь и, достучавшись, принимались за компанию с тем, кто им открывал, молча и с натугой перетаскивать в хлев кувшины и ящики и укладывать их один на другой под навесом. Закончив тяжелую эту работу, они утирали вспотевшие лбы, заходили во двор, выпивали по кружке студеной колодезной воды, сызнова усаживались на арбу и уезжали Бог весть куда.

Оно конечно, Ованес-ага не был лишен гражданских чувств, подчас он даже гордился в глубине души, что удостоен "с их стороны" столь высокого доверия; ну а ежели правительственные ищейки пронюхают и все выйдет наружу?.. Стоило Ованесу-аге сосредоточиться на этой мысли, как он поневоле останавливался, - это когда он шел; когда же сидел, перебирая четки, то швырял их в сердцах на ковер; когда же он ел, то замирал с набитым ртом, растерянно озираясь, а затем через силу, без всякого аппетита продолжал трапезу.

Поздней ночью являлись какие-то люди, просили тесло, клещи или что-нибудь в этом роде. И пошло-поехало. Тесло вдребезги раскраивало кувшин, внутри оказывались патроны или порох; из ящиков доставали маузеры, кольты, смит-вессоны, мосины и браунинги, страшное, смертью пахнущее оружие, какого Ованесу-аге сроду не доводилось держать в руках.

"Ворошат осиное гнездо, - думал Ованес-ага, - с осиным гнездом шутки плохи".

И вспоминает Ованес-ага. Он еще несмышленыш, лет ему o силы двенадцать. В глинобитной стене внешнего двора осы сладили себе гнездо и жужжа носятся туда-сюда, весело поблескивали под солнцем золотыми в черную полоску крылышками. Черт его дернул, взял он прут, стал у стены и ну лупить по деловито снующим осам. И все понапрасну; за час или два скинул наземь, раздавил едва ли трех ос - тонким-то прутом в осу не попасть. Он долго ломал голову и поменял прут на палку. Снова без толку. Палка тяжелая, ни быстроты, ни проворства. Выход он все-таки нашел - принялся орудовать школьной линейкой. И не зря. Теперь он почти не промахивался. Хлоп - и раненая оса дергается на земле; дави ее и лупи, лупи, лупи.

Его распирал азарт, ему хотелось уничтожить всех ос до единой. Осам, однако, не было конца, их даже не становилось меньше. Поутру он налил из самовара стакан кипятку и плеснул гнездо. Погибло лишь одно насекомое; через минутудругую осы сновали туда-сюда как ни в чем не бывало. Жужжа вылетали пропадали в нетях и, возвращаясь, устремлялись к отверстию стене, где поджидал их Ованес с линейкой.

Вечером он зачерпнул из оросительного ручья грязи и залепи ею вход в гнездо. Смекалистый, похвалил он себя, не сомневаясь, что взаперти осы передохнут. А утром обалдел - осы продырявив ли нашлепку и сызнова жужжали себе.

Застав его за этим занятием, бабушка несколько раз предупредила:

- Не играй с осиным гнездом!

Он пропустил ее слова мимо ушей.

Видя, что грязь не помогла, он опять взялся за линейку, H переставая думать о более действенном средстве. Пока вдруг замер с линейкой в руке: гнездо затихло. Что за дела! Почему ocы не носятся туда-сюда? Ни одной не осталось? Еще чего - вот сколько их влетело внутрь, а прибил он трех-четырех, не больше.

Хлоп, хлоп, хлоп.

И тут...

И тут осы, стремительно, будто пули, вылетев из отверстия, метнулись к Ованесу. Облепили шею, лоб, щеки, губы, нос.

Он истошно завизжал. На выручку поспешила бабушка; финал Ованесовой затеи ничуть, ее не удивил. Осы ретировались, лицо и голова затейщика распухли и были умащены уксусом первой помощи.

- Говорила ж я тебе: не играй с осами!

И ныне всякий раз, когда в саду слышатся глухие шаги, а затем осторожно, но решительно стучат в калитку, в ушах Ованеса-аги звучит бабушкина заповедь: "Не играй с осиным гнездом!"

"Ворошат, ох ворошат осиное гнездо", - думает Ованес-ага и потягивает наргиле. В булькающей воде плавают, то поднимаясь, то опускаясь, несколько красных ягод шиповника, единственное назначение которых - радовать глаз. Сегодня Ованес-ага в упор не видит красного этого шиповника.

А весна нынче... удивительная нынче весна! Плодовые деревья расцвели до того пышным цветом, что ветви, сдается, непременно обломятся под тяжестью фруктов. Яблоневые, грушевые, абрикосовые, персиковые, сливовые деревья словно снегом запорошены. А с трех сторон обрамляющие сад айвовые деревья? Зеленая их листва искрится так, будто бы сад освещен факелами. Но вот цветы осыпались, одни сразу, другие чуть погодя, и по завязи стало ясно, что год выдался неурожайный - обилие цветов было обманчивым.

- Чем это обернется? - чуть ли не вслух спросил себя Ованес-ага.

- Ты о чем? - услышал он голос жены, которая влажной тряпкой смахивала пыль с перил веранды. Перила вовсе в этом не нуждались - ошибиться было невозможно. Сатеник просто беспокоило мрачное настроение мужа, и она надеялась, что ее присутствие отгонит от него темные мысли.

- Очистили хлев? - ни с того ни с сего спросила она. Вопрос относился к страшным кувшинам и ящикам, которые привезли вчера вечером.

- Средь бела дня? Не беспокойся, никуда не денутся, унесут.

"Баба, она и есть баба", - подумал Ованес-ага и, оставив жену с ее проблемами, отдался своим мыслям.

Поиграли в конституцию, поп облобызался с муллой, армянин и турок поклялись в нерушимом братстве, армянские дети запели турецкие песни:

Отечество в сердце моем,
И кровь за него мы прольем.

Провались и вы, и ваше отечество. Вранье, сплошное вранье. Когда побратаются волк с ягненком, тогда и турок станет армянину братом. Опять оружие, оружейные склады. Резня в Киликии, резня, резня...

Ах, ягненок,
Ах, волчонок...

Ягненок остался ягненком, волк - волком.

Чего только не обрушилось на Ван, чего только на Ван не обрушили! Даво из Дхера, предатель Даво, что ты натворил! Подумаешь, девушка! Мыслимо ли из-за девушки предать свой народ. Тоже мне, девушка...

Он вспомнил Лию. "Пора ее замуж выдавать, - подумал он. - Дочка, дочка, свет в чужом дому, опора чужой семьи..."

Острый запах печенной на огне рыбы отвлек Ованеса-агу. Он почувствовал, что голоден.

Вот и Лия - легка на помине.

- Мама зовет обедать.

Ованес-ага поднял голову. Внутренний огонь только-только расцветшей девушки пылал на лице и в глазах дочери. Волосы заплетены в две косы, стройненькая. Ованес-ага улыбнулся ц сказал:

- Дочка, я тебя замуж выдам. Лия зарделась, но тут же ответила:

- Я из этого дома никуда не пойду...

- Да ну? - притворно удивился отец. - Примака в мужья возьмешь?

- Не хочу замуж, - заупрямилась Лия.

- Чего же ты хочешь?

- Хочу... - Девушка подумала. - Хочу есть. Пойдем.

- Ах ты проказница, - рассмеялся отец и, ухватившись за протянутую дочкой руку, поднялся.

Потянулся, несколько раз привстал для разминки на носки, снова вспомнил конституцию и жуткий свой хлев, зевнул и еще разок потянулся.

- Э-э, - вздохнул он напоследок и направился в дом.

- Сурик, обедать! - полуприказным, полупокровительственным тоном старшей сестры позвала Лия. Мальчик влетел в комнату, схватил спички и снова выбежал во двор. На главной, разделяющей сад пополам аллее он занимался чем-то непонятным.

Наконец он явился, лицо его было напряженным и воодушевленным. Через минуту из сада послышался довольно сильный взрыв: ба-бах!

- Ружье, что ли? - обеспокоился Ованес-ага.

Сурик чуть не запрыгал от радости, но сдержался. Только Лия знала о проделках брата, но она не из тех сестер, которые ябедничают.

Сурик время от времени таскал из хлева порох и собирал в жестяную коробку. Однажды в саду столяра Фаноса он видел, как Саак - тот был постарше года на два - демонстрировал свою сноровку оружейника. Взял стреляную гильзу, продырявил ее, набил порохом, накрепко заткнул отверстие тряпкой и щебнем, потом навощил бечевку.

Сурик прекрасно помнит: Саак положил патрон на садовую дорожку, один конец длинной бечевки подвел к заделанному отверстию, а другой поджёг. И заорал:

- Разбегайся! Сейчас как бабахнет!

Огонь подбирался по бечевке к патрону. Все кинулись наутек, бечевка тлела уже у самого отверстия и... случилось чудо. Бах! Порох взорвался. Сад заволокло сизым дымом. Гильзу выбросило за розарий. Они ее нашли. Гильза еще дымилась.

С этого дня Сурик потерял покой. По примеру Саака он с большим или меньшим успехом несколько раз испытывал изготовленные из гильз патроны, но отнюдь этим не удовлетворился. Он хотел поставить дело по-настоящему. Кто ищет, тот всегда найдет.

И он нашел запаянную с одного конца трубку шириною в трость и длиною в пядь. Оставалось просверлить дыру. На Хач-Похане была кузница. Прибежав из школы домой, Сурик наспех, стоя, запихивал в рот чего-нибудь пожевать, с трубкой в руках спешил к кузне и внимательно следил, как работает кузнец Ара-бо, благо тот был знакомый Мурадханянов.

Кузня у Арабо была маленькая - небольшая наковальня, молот да меха, - и это очень нравилось Сурику.

На третий или четвертый день кузнец обратил внимание на мальчика.

- Ты чей? - спросил он Сурика, расправляя усы с подпалиной.

- Мурадханяновский, - ответил Сурик.

- Да ну? - почему-то удивился Арабо. - Которого из Мурадханянов?

- Ованеса-аги...

- Да ну-у? - пуще прежнего удивился кузнец. - Стало быть, сын Ованеса-аги? Так бы и сказал... Гм, гм... Вырастешь, кем станешь? - спросил он, ткнув мальчика черным от сажи указательным пальцем в щеку.

- Кузнецом, - улыбнулся мальчик.

- Да ну-у-у? - вконец изумился Арабо. - Твой отец купец - богатей, а ты, значит, станешь кузнецом?.. Нет уж, не выйдет! - Арабо покачал головой, свернул цигарку и вдруг продекламировал:

Не станет человеком неуч, не станет никогда. Две книжки прочитав, ученым не станет никогда. Философ ровней богатею не станет никогда.

Кто это сказал?

- Ты, - снова улыбнулся мальчик.

- Эх ты, Колумб! Это сказал учитель Тигран, - рассмеялся кузнец и затянулся.

- А кто такой Колумб? - тоже засмеявшись, полюбопытствовал мальчик.

- Человек, который открыл Америку.

- А что такое Америка?

- Страна, - ответил Арабо и, бросив окурок в лохань, добавил: - Всем странам страна. Между прочим, побольше нашего Вана да Васпуракана. Понял?

Стоит Сурик перед кузней, пряча за спину бесценную трубку, и думает, пора или еще не пора признаться Арабо, зачем он сюда ходит.

- Ты зачем хочешь стать кузнецом?

- Чтобы продырявить эту железку, - ответил мальчик и показал наконец свое сокровище. Кузнец взял из рук мальчика короткую, запаянную с одного конца трубку и принялся вертеть ее так и сяк.

- Где надо продырявить?

- Вот тут, - показал мальчик.

- Зачем?

- Чтобы сделать патрон, - пояснил Сурик. Два несильных удара - и трубка продырявлена. Кузнец легко извлек металлический штырь и швырнул железку в воду. Вода зашипела, показался пар.

- Порядок? - спросил Арабо. Сурик потерял дар речи.

- Парень, - сказал кузнец, - поговорим-ка начистоту, покуда твоя железка остынет.

Он хотел что-то добавить, но в кузницу по-свойски вошел сверстник Сурика в залатанной и все же чистой одежде.

- Мама сказала, дай двадцать пари, схожу за хлебом, - протараторил он, сверкнув на Сурика черными глазами.

Кузнец тяжко вздохнул, вытащил из кармана пустой матерчатый кошелек и помахал им в воздухе.

- Передай матери, я с утра ни гроша не заработал. Ступай домой, хлеба я принесу.

И смущенно улыбнулся.

У Сурика в кармане было как раз двадцать пара. Он приберег их из денег на всякие там ручки-тетрадки. Куплю, мол, свинцовые бабки, а может, юлу.

Сын кузнеца отошел на каких-нибудь десять шагов, и Сурик быстро его нагнал, а нагнав, протянул черную монету:

- На...

Сын Арабо взял деньги, кинул взгляд на кузню, потом на Сурика и, не мешкая, побежал. Правда, разок он все-таки обернулся, похоже затем, чтобы узнать, не одумался ли этот хорошо одетый мальчик, не кличет ли его: дескать, вернись. Нет, хорошо одетый мальчик не одумался, не звал его вернуться.

- Ты что, денег дал моему чертенку? - спросил Арабо, понизив голос, точно боясь, что их кто-нибудь услышит.

- Какому чертенку? - Сурик избегал ответа.

- Сыну моему, Мукучу, я его чертенком зову. Сколько ты ему дал?

- Двадцать пара.

- Ну спасибо. Сегодня, стало быть, проживем. Благодаря тебе. Благодаря этой вот маленькой руке. Ты мне помог, как отец сыну помогает. Хоть и мал еще.

Сурик попрощался с мастером-чудодеем и, чувствуя себя на седьмом небе, вернулся домой.

Через несколько дней он снова появился в мастерской Арабо. Попросил у кузнеца мелкие кусочки металла - заткнуть проделанное в трубке отверстие после того, как набьет ее порохом. Десять пара, которые протянул Сурик, Арабо не взял.

- Куски железа ничего не стоят, а работы я никакой не сделал, за что же деньги? Ступай, сынок, ступай и мастери свой патрон. - И легонько щелкнул мальчика по носу.

Это-то новое оружие и испытывал маленький пушкарь. Отец, ни о чем не ведая, высоко оценил качество патрона:

- Ружье, что ли?

Покончив с обедом, Сурик встал, двинулся было к двери, но, что-то вспомнив, вытащил из кармана спичечный коробок, положил его на подоконник и только потом вышел. "Зачем ему спички? - подумал Ованес-ага, - может, он курит тайком?" Поднялся и последовал за мальчиком. Ему и в голову не пришло, что, если даже сын и впрямь покуривает, на месте преступления его все равно не поймать: спичек-то мальчик не взял, наоборот. Ованес-ага незаметно подкрался к Сурику в ту минуту, когда тот вытаскивал из травы металлическую трубку.

- Что это? - спросил отец, взяв ее из рук мальчика.

- Железяка, - с невинным видом ответил Сурик.

Железяка была еще горячая. Взрыв, мелькнуло у Ованеса-аги б мозгу, и он все понял. Мальчик играет с порогом. Он вспомнил свою детскую игру с пчелами. Порох, однако, не пчела, наказание за такие игры будет пострашнее. До добра они не доведут.

- Порох тебе не игрушка, - сказал Ованес-ага сыну и сунул железку в карман. И ничего больше. "Ну и поколение растет, - думал он, шагая домой. - Играют с порохом, делают оружие... Знамение времени? Дурное знамение!"

А Сурик, оставшись один, принялся изучать место взрыва. Земля кругом была опалена и приобрела рыжеватый оттенок; pыжеватый этот круг был не так уж и мал. Редкая растительность по обе стороны центральной садовой аллеи тоже обгорела. Ну а осколки? Мальчик невольно поднял голову: листья на нижних ветвях раскинувшейся над аллеей яблони висели клочьями, словно побитые крупным градом; тут и там валялись зеленые их ошметки. Неплохое оружие сладил маленький пушкарь! Что же до трубки, Сурик ничуть не огорчился, что ее у него изъяли. Он найдет новую, побольше; когда она взорвется, прохожие вздрогнут? "Пушка, что ли?"

2

"Похоже, малец спелся с кузнецом Арабо, - пораскинув умом, решил Ованес-ага. - Где ж еще взять такую штуку, как ни у кузнеца? Гм, гм, кузнец Арабо..."

И кое-что вспомнив, он улыбнулся в усы.

Кузнец Арабо жил на Круглом холме в одноэтажном глинобитном домишке. Он построил его своими руками, своими руками вставил окна, навесил двери и обустроил жилье нехитрыми удобствами, без которых в быту шагу не шагнешь. Не было на свете ран боты, с какой не совладал бы Арабо: он умел и столярничать, и плотничать, и слесарить, мог стать и землекопом, и оружейником.

Ованес-ага вспомнил - тому уже не один год, - как зашел к нему в магазин Арабо. Они поздоровались и...

Арабо участвовал в "великих событиях" 1896 года, тогда ему единственному у матери сыну, было лет двадцать, от силы двадцать два. Дрался он неподалеку от Круглого холма, и бил, и бывал бит. Днем сражался, а по ночам укреплял разрушенные позиции, стрелял без промаха и пел, пел; воевал с песней на устах, и его имя, оно тоже было на устах у всех. Арабо!.. Того, кто только лишь слышал о нем, а видел впервые, прямо-таки изумляла внешность этого паренька: среднего роста, худощавый, с неширокими - не шире пальца - усами и острыми черными глазами. Это - Арабо? Кто слыхал о нем, тот рисовал его себе огромного роста богатырем с густыми усами и мощными руками, а уж на коне он - что твой святой Саргис...

Нравится ли, нетели, он и был тем самым Арабо, и другого Арабо не было; вдобавок у этого паренька со звучным именем и неказистой внешностью имелся еще один изъян: в последний день роковых сражений его ранило в ногу, и, вылечившись, он остался все-таки хромым. Припадал на ногу чуть-чуть, еле заметно, но хромой есть хромой. Как и в любом городе мира (это обстоятельство стоит подчеркнуть особо, дабы моим соотечественникам и землякам не было обидно), в Ване изредка попадались хромоногие, которых за глаза величали Хромой Седрак, Хромой Мкло, Хромой Аспатур, словно Хромой - это титул; но Арабо составлял исключение, к нему этот титул не пристал, никому и в голову не приходило подчеркивать его, скажем так, физический недостаток. Он был Арабо и остался им.

После событий девяносто шестого, говоря без околичностей - после войны, мать Арабо умерла. Вечером, когда сын вернулся с работы, сказала:

- Глаза у меня что-то помутились, Арабо, мальчик мой, и на сердце неспокойно. Свел бы ты меня утром в церковь, в Кармравор...

- Сведу, матушка, отчего не свести, - сказал сын, вглядываясь в бледное лицо матери и потухшие ее глаза, и душа у него обмерла, предчувствуя недоброе.

На рассвете мать скончалась.

Отца Арабо не помнил; он был еще мал, когда турки убили того по дороге в село Алюр, позарившись на лошадь. Утрату матери он пережил тяжело, очень тяжело подействовала на него эта смерть. Похоронил Арабо мать на норашенском кладбище, поставил надгробный камень, обнес могилу металлической оградой, а на камне велел высечь: "Антарам - безутешная мать безутешного Арабо".

Трижды зацвел маленький сад перед домом Арабо, и трижды снегом упал на зеленую траву абрикосовый цвет. Не было радетельных рук, дом стал походить на руины, сад зарос и одичал. Соседи и знакомые принялись убеждать-уговаривать: женись, мол, Арабо, женись. Однажды ночью он и сам подумал: оно и неплохо бы, жениться, да вот на ком? Заладили, понимаешь ли: женись, а с кем под венец идти, не с алычовым же деревом? Нет бы посоветовать: женись, дескать, на дочери такого-то. "Вот что, дурная голова, возьмись за ум, не то останешься бобылем. Ты женишься - тебе и решать", - заключил Арабо.

Когда Арабо признался себе, что не прочь жениться на чернобровой и черноволосой Мариам, дочери Седрака Пешовяна (сто в день поминовения усопших у могилы матери, он приметил Мариам - она плакала над могилой двоюродного брата, убитого в девяносто шестом; там же были ее отец, мать, две младших сестренки; грустные, заплаканные глаза девушки запали Арабо в душу; ее отца, старшего мастера ткацкой мастерской, он знал; "Не, плачь, милая, не плачь"), - когда он признался себе в этом, он послал в Мариамов дом на смотрины тещу брательника жены деверя дочери брата своей матери. Не было у Арабо близких родственников. Вся его родня, от мала до велика, была разом - в одном доме - вырезана в том же девяносто шестом. Обычная" самая обычная история...

Ну а когда чернобровой и черноволосой Мариам, дочери Се-, драка Пешовяна, тоже стало ясно, что Арабо хочет на ней жениться, она горько заплакала, вся изошла слезами... Сызмала, слышала она имя Арабо и легенды о совершенных и даже не совершенных им подвигах... Случалось, младшая сестренка хнычет" ее и пристращают: "Тихо! Придет Арабо и заберет тебя!" Сестренка тут же умолкала; а теперь этому страшилищу Арабо - средь бела дня! - норовят отдать ее, Мариам.

- Не хочу, не нужен мне герой, ваш Арабо мне все ребрышки переломает...

- Ты, девка, спятила! - наставляли ее на путь истинный. - У Арабо золотые руки, он мастер каких поискать. Без матери, бед родни, один как перст. В войну он вправду был Арабо, а теперь тише воды, ниже травы.

Так оно и было. Когда во дворе Араруцкой церкви Мариам впервые издали показали Арабо, сердце у нее сладко защемило, а то, что он слегка хромает, так ей это даже понравилось. Слава Бoгy, Арабо - обычный смертный, человек как человек, а не наводящий ужас крылатый всадник Саргис.

Перед свадьбой жениху захотелось привести дом в порядок: подновить его, починить, обзавестись желтым блестящим самоваром, покрыть пол в комнате - если не ковром, то на худой конец половиком, купить кой-какой посуды, ну и кольцо; сбережения у него были - что это за ванец, коли у него за душой ни гроша?! - но они не покрыли бы расходов. Правда, ему кое-что причиталось: одному он сколотил мучной ларь, другому навесил дверь, третьему смастерил замки и ключи, а деньги - Бог с ними. Нужда, бывало, заставляла его заглянуть к должникам, и ни разу еще он не уходил от них с пустыми руками. Но теперь... теперь это было выше его сил. Ему казалось (и он не ошибался), что все знают о его женитьбе и к кому он ни зайди - предстоит смущаться, краснеть и покрываться испариной... "Лучше уж занять три золотых у кого-нибудь одного. Единожды смущаться, краснеть и покрываться испариной у одного лучше, чем много раз - у многих. Ну да, просить заработанное легче, чем просить в долг. Но, с другой-то стороны, проще один раз попросить в долг, чем много раз - свои кровные". В конце концов оставалось решить, к кому из знакомых обратиться со своей нелегкой, что там ни толкуй, просьбой.

Сказать, что Ованес-aгa удивился, когда как-то после полудня Арабо возник в его магазине - сказать так было бы неверно. Арабо случалось бывать и дома, и в магазине у Ованеса-аги, и дома и в магазине выполнял он разные - полегче и потрудней - поручения. Однако когда Арабо попросил в долг три золотых, Ованес-aгa... нет, не удивился, а так, что-то в этом роде. Мало-помалу приходя в себя, он вспомнил героическое прошлое Арабо, его золотые руки искусного мастера, исполненную им работу. Успокоился, взглянул в открытое лицо парня, в его острые, умные глаза и спросил:

- Ну что, Арабо, решился наконец?

- Через два месяца, первого сентября, я верну свой долг, - сказал Арабо и покраснел.

- Пора, пора, - одобрительно кивнул Ованес-aгa, и воцарилось молчание. Арабо достал из кармана тяжелый медный портсигар с горой Вараг и парой парящих над монастырскими куполами птичек на крышке, раскрыл его, оторвал клочок папиросной бумаги, ловко вырвал из собственного уса волосок, бережно завернул его в бумагу и протянул Ованесу-аге:

- Слово мужчины, первого сентября.

Ованес-aгa, которому был знаком этот старинный, благородный, почти уже забытый в обиходе обычай, рассмеялся:

- Да брось ты, парень, это лишнее. Я ведь тебя не впервые вижу. - Привстал, вынул из брючного кармана известный нам продолговатый кошелек, позвякал им на ладони, развязал, подтолкнул кверху увесистое его дно и, достав три желтые монеты, вложил Арабо в руку.

- Хорошему человеку не жалко, - сказал он. - А вот где мне держать твой вексель? В кошельке! - И, похоже, обрадовался своему открытию.

Через два месяца, первого сентября, день в день и чуть ли не час в час, Арабо пожаловал в магазин и положил подле дымящегося наргиле три золотых.

3

Вот, значит, с кем сдружился Сурен, сомневаться излишне. Помнится, проходя по Хач-Похану, Ованес-ага заметил Сурика у мастерской Арабо, но сделал вид, что не видит.

- Сурен! Появился Сурен.

- Мастерскую Арабо знаешь?

- Какого Арабо? - на всякий случай спросил Сурик.

- Сколько их на свете? Не морочь мне голову! Ступай и позови его, да побыстрее.

Сурик, однако, не стал спешить. Он задумчиво брел по Хач-Похану, соображая, есть ли какая-то связь между вызовом Арабо к отцу и взрывом его, Сурика, мины. И если есть, то к чему это приведет. Совесть Сурика чиста - он не произносил имени Арабо, не выдавал его; и, вообще, отец даже не спросил: откуда, мол, у тебя эта трубка? Да и не в первый же раз отец зовет к себе Арабо, рассуждал Сурик, мало ли в доме дел; он успокаивал себя, но в глубине души сознавал все как есть.

Тревоги его были ненапрасны. Будь у него возможность расхаживать взад-вперед по большой садовой аллее вместе с отцом и Арабо, он бы услышал, как, порасспросив Арабо про житье-бытье, Ованес-ага вынул из кармана железную трубку и прямо спросил:

- Ты дал ее Сурену?

- Я, - невозмутимо ответил Арабо.

- Еще бы немного - и... Погляди сам.

Арабо осмотрел место происшествия, улыбнулся и сказал:

- Ну и молодчина же твой сын.

- То есть как? - опешил Ованес-ага, не зная, радоваться ему или сердиться.

- Мировой парень! - продолжал Арабо, взяв в руки железную трубку и взвешивая ее на ладони, будто впервые увидел. - Парень, он и должен быть парнем.

Тут Ованес-ага прикрыл глаза, открыл рот - и понеслось; кого он только не помянул: и Арама с Ишханом, и нынешних молодых, и других-прочих...

Арабо послушал-послушал впечатляющую эту исповедь, потом вдруг нагнулся, сорвал листок майорана и понюхал - листок слегка подрагивал на седеющих его усах, - а затем прищурился, точно силился что-то разглядеть в глубине сада... Иной раз, желая выделить особо важное место своего монолога или, быть может, для вящей убедительности, Ованес-ага останавливался - и тотчас же останавливался Арабо; и вот уже они опять вышагивают взад-вперед, взад-вперед...

Наконец настала тишина. Наша парочка прошла несколько шагов молча, и снова раздался голос Ованеса-аги, но теперь он звучал уже не по-ораторски, а вполне буднично и даже, пожалуй, жалобно:

- Воскресенье, а мне все неймется. От работы тебя оторвал... Ну ладно, иди. А что я тебе сказал, намотай на ус. Береженого и Бог бережет.

- Какая работа в воскресенье, Ованес-ага! Разве что крестьяне приедут в город и зайдут с каким-нибудь пустяком.

Ованес-ага полагал, что разговор окончен, что его речь произвела на Арабо должное впечатление и что его мудрые, дальновидные слова тот незамедлительно намотал на ус и запечатлел в глубине души. Арабо, однако, замедлил шаг и произнес:

- Ованес-ага, я не осмелюсь поучать столь уважаемого человека, как ты. Ради Бога - не обессудь. Ты, например, говорил об осином гнезде. По-твоему, коли гнезда не ворошить и оставить ос в покое, они обернутся шелковичными червями и будут ткать шелковые нити? Держи карман! Осы только и умеют что жалить. Это тебе не пчелы, меда от них не жди. Трогай их, не трогай - все одно. Теперь про Ишхана с Арамом. Хочешь, Ованес-ага, поедем с тобой в Киликию. Там их и в помине не было, Ишхана и Арама, а людей все равно резали - что детей, что матерей. На свете много чего делается не так, как надо, всякий человек не без греха. Взять тебя. Все, за что ты берешься, хоть дома, хоть в магазине, - ты все правильно делаешь? Или, может, Господь Бог не ошибается? Отчего же тогда отдал нас варварам на растерзание? Не знаю, где его искать, а то схватил бы за грудки: Боженька мой хороший, это славно, что ты сотворил овечек и разную безвредную, полезную живность... а волка-то зачем? Чтобы овец пожирал? Овца ведь его не трогала, волка. Ну-ка, Ованес-ага, вспомни, почему ты, малый ребенок, враждовал с дикими пчелами? Наверно, жалили они тебя, ты им и мстил... Нет бы играть с бабочками - охотился на пчел.

В эту самую минуту белокрылая в черную крапинку бабочку вылетела из глубины сада, взмыла вверх, порхнула вниз и сели прямехонько на плечо Арабо.

- Видишь? - обрадовался кузнец, огрубелыми пальцами осторожно взял бабочку за крылышко и подбросил. Бабочка улетела в сторону айвовых деревьев и пропала из виду. Ованес-ага не мог не улыбнуться: не успел Арабо сказать про бабочку, она тут как тут.

- Какому ребенку вздумается губить бабочек? - продолжай! Арабо. - Теперь о нашем Сурене. Что случилось, какая беда? Играет парень с порохом? И пускай! Поди знай, что нас ждет завтра. Таким вещам сызмальства нужно учиться. Трогай волчье логово, не трогай - волку надо жрать. Ванец, слава Богу, не овца. Нет, Ованес-ага, ванец не овца! Ты Сурена не обижай. Такое наше время, пускай и книжки читает, и с порохом возится... Не обольщайся хорошей погодой. Чистое небо, солнце, глядь - и льет уже красный дождь, и валит черный снег... Вспомни девяносто шестой. Что бы с нами сталось, не возьмись мы за оружие? И стар и млад вышли защищать себя, дрались и освободили Ван. Не трогай Сурена. Нам такие нужны.

- Оставь! - не выдержал Ованес-ага. - Сурен, что ли, сбережет Ван? По-твоему, играй с порохом и завоюешь свободу.

- Пускай привыкают, Ованес-ага, пускай знают что почем. Мы лишены всех прав, но защищать себя - этого-то права не лишены? Пускай с малолетства отличают белое от черного, холодное оружие - от пушек и ружей, пускай привыкают...

4

Когда Арабо ушел, Ованес-ага подумал: "А ведь он не дурак" совсем даже не дурак. Интересно, в какой он партии? Жаль, одного он не сказал: если в стране есть закон и порядок, а резни и смертоубийств нету, что делать там революционерам?" Сам не свой от нахлынувших мыслей, Ованес-ага вошел во двор. "Что делать, куда себя деть? - размышлял он. - Может, податься в кофейню, сыграть партию-другую в нарды? Только вот) с кем? - думал он дальше. - Впрочем, не все ли равно. Хоть бы и с Акобом Кандояном, благо он в кофейне завсегдатай. И в нардах он дока, считается, что один из лучших". Ованес-ага усмехнулся. Давеча он выиграл Кандо. И как выиграл - всухую!

Проходя мимо дровяника, он на минутку остановился, распахнул дверь и с размаху зашвырнул железку на самую верхотуру, в последний ряд умело уложенных дров. "На губах молоко не обсохло, - улыбнулся он, - а за какие дела берется... Ишь ты, Кандо!" Так Ованес-ага называл Сурика, когда того еще не оторвали от материнской груди; теперь он называет так младшенького, Мурада, который сейчас, отыскав во дворе укромный уголок, играет в камушки.

Ноги сами понесли его к хлеву. Черноглазый Усеп, сидя на камне у дверей хлева, починял обувку. Увидев, что хозяин направляется к нему, он встал.

- Что хорошего, Усеп?

- Все нормально, ага.

Ованес-ага вошел в хлев. С лицевой стороны к нему пристроен второй этаж, где высятся копны сена. Ованес-ага прекрасно знает, что спрятано в этом благоухающем невинном сене. Под пристройкой, то есть под навесом, собраны в груду большие и маленькие черепки поломанных кувшинов. Будь это обломки старой посуды, тогда еще ладно... А это? Кто ни увидит, спросит: зачем разбили новехонькие кувшины, а черепки собрали?

- Усеп!

- Слушаю, ага.

- Возьми-ка тесло, раскроши эти черепки.

- Хорошо, ага.

- В песок их преврати, в красный песок.

- Хорошо, ага.

- И посыпь этим песком главную аллею. Пускай среди зелени лежит красная дорога.

- Хорошо, ага. Красиво будет.

- Красиво не то слово. - У Ованеса-аги отлегло от души. Удачная придумка. Он вышел из хлева, напоследок метнув раздраженный взгляд на копны сена.

И перед ним встал все тот же вопрос: что делать, куда себя деть?

Онподнялся по лестнице на веранду. Устроился на тахте, взял в руки свежий номер "Ван-Тоспа". В городе издавались две газеты - "Ван-Тосп" и "Ашхатанк". Ованес-ага, как человек консервативных взглядов, получал "Ван-Тосп". На последней странице ему бросилось в глаза сообщение: в одном селе турки изнасиловали армянскую крестьянку.

- Ах варвары! - промычал он под нос, и его мысли снова потекли по прежнему руслу: "Чего им надо от бедных армян? Чего им надо от бедных армян, разве армянин не Божье созданье? Разве армянин не имеет права жить? Армянин - горя сын. А вот стране "дядюшки", в России, армяне живут по-людски. Э, в христианских странах все иначе... Где ты, "дядюшка"? Обрушь свои пушки, свои бомбы, свою мощь на головы этих нехристей. Свой царь? Да не нужно нам своего царя. Свободная жизнь - вот чего мы хотим. Армянин не имеет права жить свободно? Другое выхода нет - кровь за кровь. Раз так, кровь за кровь. Как в писании - око за око! Сколько можно терпеть?

Довольно нежить, матушка, меня..." Он вспомнил бывшую у многих на слуху песню и промурлыкал!

Хочу упиться кровью - не водой,
И воевать, и умереть хочу...

"Глупые слова, - поморщился Ованес-ага, - глупость, да и только. Хочешь воевать - замечательно; похвально, что не желаешь околеть, как забитый осел, а вот "умереть хочу" - это под ный вздор. Дурак и тот помирать не хочет". Ованес-ага устрани! нелепость и спел по-новому:

Я воевать - не умирать хочу.

Улыбнулся, довольный собой, и пригладил усы. Посмотрел В окно и единым взглядом окинул свой сад и всю панораму раскинувшегося перед ним Айгестана.

"Чего им надо от бедных армян? - снова подумал Ованес-ага. - Хотят разрушить Ван, а людей - в озеро? Всех уничтожить, и матерей и младенцев!" - гневно прошептал он, и Бог весть как далеко бы зашли его мысли, если б не стук в парадную дверь.

В парадную дверь стучал незнакомец.

"Кто это? - спросил себя Ованес-ага. - Так к нам никто не стучит".

Дверь открыли. Ованес-ага услышал, как незнакомый голос произнес его имя. Засим обладатель этого голоса медленно, но твердо двинулся вверх по лестнице. И на веранде возник начальник полиции Агьяг.

Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание

 

Дополнительная информация:

Источник: Гурген Маари «Горящие сады».
Издательство «Текст», «Дружба народов». Москва 2001.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Леонид Теракопян о романе Г. Маари Горящие сады
Рассказы Гургена Маари

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice