ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Гурген Маари

ГОРЯЩИЕ САДЫ


Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание


СКАЗАНИЕ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕ.

Героическое сражение в цитадели. "Я скажу пять,
а ты скажи - десять". Конец Полада-бея

1

... Земной рай, сотворенный Божьей десницей и руками ванца и называемый Ваном, как уже не единожды творилось и подчеркивалось, состоял из двух частей - городской - центра, или Города, и, Айгестана. Была ли граница, разделявшая эти; два района? - спросит любознательный читатель; незамедлительно ответим: нет, границы между двумя частями города не было, напротив их связывала соединительная линия, которая являла собою не что иное как длинную улицу, скорее даже проспект, тянувшийся с востока на запад, я скажу, пяты километров по прямой, ну ты скажи - десять. Что за манера? - усомнится и разгневается читатель, - я скажу пять, ты скажи Десять... ведь наверняка найдется третий, который скажет: восемь или одиннадцать... Мыслимо ли описывать таким образом место действия? Увы, мы вынуждены остановиться именно на этой описательной манере: я скажу пять, ты скажи десять, я скажу черное, ты скажи белое... Прошло уже более пяти десятков лет, и в голове всякого ванца его город остался таким, каким именно он его увидел и запомнил, и каждый Ван отличаете от другого, они разнятся меж собой, как Ван и Степанаван и больше того - как Зангезур и Занзибар, Вдали от родных мест всякий ванец десятилетиями вспоминает свой Ван и рисует его и расцвечивает его облюбованными им одним красками и картинками, и когда один ванец рассказывает другому ванцу про свой Ван и видит обескураженное лицо собеседника, он тут же отступает: я скажу пять, ты скажи десять, я скажу черное, ты скажи белое...

Сейчас, десятилетия спустя, во многом можно усомниться многому можно верить или, наоборот, не верить, но что Ван со стоял из двух частей - Города и Айгестана - это не подлежит не малейшему сомнению. Ни малейшему сомнению не подлежит то, что из-за исполинской старинной крепости Город называла также Цитаделью; нельзя отрицать и того, что не где-нибудь, а Цитадели находились такие важные учреждения и присутственные места, как наместничество, много чего повидавшая на своем веку городская тюрьма, суд, полицейское и городское управления, земледельческая, врачебная (да-да!) и общественная управы, Оттотманский банк, почта-телеграф, арсенал, казармы... всего не перечесть:Над Цитаделью возвышались также минареты нескольких турецких мечетей; минаретов было... я скажу пять, ты скажи десять, и они надменно посматривали сверху вниз на купола семи армянских церквей - святого Знамения, святых Петра и Павла, святой Богоматери и прочих - и на скромные строения их приходских школ, а также училище Шушанян, которое помещали и мальчики и девочки, мужской Иисусовой школы, американской женской школы, детских садов, протестантской миссии.. Да! "Бытие определяет сознание", - задолго до того сказал великий марксист Маркс. В дни, предшествовавшие началу военных действий, в Цитадели как и в Айгеетане, был образован свой штаб; в сосдав военного командования входило семь человек. Интересен и весьма показателен социальный состав этой, мы бы сказали, отважной семерки. Вот он:

Айкак Косоян - учитель,
Давид Саргсян - лавонник,
Арутюн Неркарарян - лудильщик,
Левон Галаджян - коммерсант,
Митран Тороманян - мыловар,
Михридат Мирзаханян - помещик,
Саргис Шагинян - торговец.

Вот он, воистину единый национальный фронт, и это единство было не случайным, потому что стреляющий с крепостной стены турок нe интересовался классовой борьбой, и попадись в руки турецкому аскеру любой без разбора армянин, он замучил бы его, не вдаваясь в анкетные данные. И так же как в Айгестане, люди в Цитадели отрешились не только от своего социального происхождения но и от партийной принадлежности и все как один встали под священное знамя самообороны, потому-то помнили о погромах девяносто шестого и аданской резне.

Плачь, армянин! Погромы и резня.
И Киликия стали как пустыня.
Огонь и меч, разбой средь бела дня,
И трона Рубинянов нет в помине.

Такие вот дела, дорогой. И еще:

Хочет султан вырезать нас,
Встань, мой сынок, свет моих глаз...

Если даже не брать в расчет всех преимуществ турок, одного того, что господствующая над Цитаделью крепость находилась в их руках" было достаточно, чтобы в "течение Двух дней вырезать всех армян Цитадели. Элементарная арифметика, такая же простая, как дважды два - четыре. Но... ванец не ванец, если не способен превратить простейшую арифметику в алгебру и в неотвратимо справедливую высшую математику, которая впоследствии будет именоваться героическим Ванским сражением.

И чтобы не случилось новых погромов и резни, и армянин не проливал слез, и прекрасный Васпуракан не стал пустыней, как стала ею прекрасная Киликия, и огонь и меч и разбой средь бела дня не истребили следов трона Арцруни, как истребили они следы трона Рубинянов... проснись и встань, ванец, свет моих глаз!

Сколько писателей, сколько красноречивых ораторов сквда ко застольных златоустов на протяжении последующих дееятилетий писали и вещали об этом событии и торжественно отмечали, и все пришли к единому выводу - ванец проснулся, потому что не мог ванец не проснуться.

Итак, согласно письменным и устным свидетельствам очевидцев, бои в Цитадели были тяжелее и фатальней боев в Айгеетане. Причина тому одна: Цитадель занимала территорию существенно меньшую, чем Айгестан. Войной была объята вся Цитадель! тут не было ни мирных, ни нейтральных зон. Здесь бились Каждый дом, каждая стена, каждый житель. И потому армянские позиции в Цитадели определялись по названиям кварталов и домов, названиям, которые доныне переполняют сердце любого ванца волной сладостных и горьких воспоминаний.

Любопытно и трогательно, что штаб военного командований находился в покоях епархиального начальника. Вернее сказать, маленький, выстроенный из гладкотесаного камня в духе армянского зодчества замок, где помещалась армянская духовная епархия, превратился в военный штаб, под сводами которого вмести слов "Мир каждому входящему" звучали страшные, суровые лозунги "Смерть подлому врагу!", "Свобода или смерть!", а сам епархиальный начальник вардапет Езник принужден был, засунув черную ризу священнослужителя в штаны и повесив на шею десятизарядный маузер, стать на защиту укреплений.

И все же... И все же военное командование не хотело брать на себя ответственность за начало боевых действий и поручил предводителю епархии вардапету Езнику лично предстать перед Джевдедом и уяснить, на самом ли деле тот намерен... не поперхнувшись, сожрать ванца или?"

Какие еще "или"! Связь между Цитаделью и Айгестаном прервана, Ишхан со своими телохранителями убит в Хирче черкесским атаманом Поладом-беем и его шайкой. Врамян утоплен в море.". Какие еще "или"!..

И все же, поглубже схоронив в душе мрачные свои думы, вардапет Езник предстал перед черным ликом Джевдеда и вернулся ни с чем.

- Я предложил Ишхану поехать в Шатах пресечь армяно-курдские стычки. Он обрадовался: "Давненько не бывал я в Шатахе, съезжу поохочусь на медведя". Мне стало ясно, что "поохочусь на медведя" - значит "перебью курдов". Я приказал Поладу-бею с его черкесами задержать Ишхана, а будет сопротивдяться убить.

Так сказал Джевдед.

- Член Османского парламента Врамян-эфенди? Его личность неприкосновенна. И чтобы с ним ничего не случилось, я отослал eгo в Стамбул.

Так сказал Джевдед.

- Эта страна должна принадлежать либо армянам, либо туркам., либо мусульманство, либо хриетианство... Третьего не дано.

Так пролаял Джевдед. А вардадет Езник, со своей стороны, сказал военному командованию так:

- Я пессимист. У меня сложилось впечатление, что этот взбесившийся турок разрушит Ван.

2

И в то самое время, когда в Айгестане, прислушиваясь к далеким и близким, сильным и слабым взрывам, Ованес-ага бился над вопросом о руководстве и пытался разрешить неразрешимое, в то самое время в Цитадели, со стороны мечети Ули раздались два ружейных выстрела, а вслед за ними третий, четвертый... И начался такой адский концерт, что мигом заглушил доносившуюся из Айгестана пальбу. А если чего недоставало, то нехватку восполнили пушки с крепостного вала, которые обрушили на Цитадель смерть и ужас, страх и кошмар Цитадель, однако, не потеряла голову.

Тяжким, тяжким и фатальным оказалось боевое крещение первого дня битвы. Турки, по всей видимости, наметили в первый же день покончить с Цитаделью, и вот регулярные части вместе с чеченцами и черкесами во главе вооруженного до зубов сброда с четырех сторон верхом и пешим ходом двинулись К армянским оборонительным рубежам. Наше перо бессильно нарисовать картину героических боев начального дня апрельской бит вы. В глазах сражавшегося ванца мир исчез или, скажем так, уменьшился, сузился и обратился пробитой в стене круглой бойницей, через которую он следил за атаками отлично вооруженных турецких орд и стрелял, укладывая врага наземь и отбрасывая его вспять.

Это не сказка и не легенда; регулярным и нерегулярным турецким войскам с их неограниченными боеприпасами военное командование Цитадели могло противопоставить лишь девяносто маузеров и сто одно ружье, сто одно ружье всех мыслимых и не" мыслимых систем и калибров, сто одно ружье, если считать таковыми берданку и дробовик... Не забудем и шестнадцать гранат различной величины и мощности, невинное охотничье ружьецо и пистолеты. Сколько было патронов? О, несметное число, а именно двенадцать тысяч триста, тогда как с турецких позиций толлько за один час производилось десять тысяч выстрелов. Всего двенадцать тысяч, всего:

...Только недели две прошло посте убийства Ишхана и его парней, а казалось, утекли годы. Так по крайней мере казалось Пеладу-бею, который объезжал на коне позиции, кого-то воодушевлял, кому-то приказывал, а вечером в урочный час являлся с докладом о положении дел - к наместнику. Сыщется ли должность легче и почетнее?

В послужном списке Полада-бея во множестве числились дела как сухие, так и мокрые. Многие годы он участвовал или возглавлял карательные набега разбойничьих отрядов на армянских фидаи, охотился за ними и отправлял на тот свет, обеспечивая себе вечное блаженство в мусульманском радо под тенистыми опахалами прелестниц-гурий. Но наиглавнейшим его свершение стало убийство Ишхана с телохранителями.

Джевдед сидел, в своем разностильно - аляфранка и алятурка - убранном кабинете и, зажав в желтых зубах желтый янтарный мундштук, выпускал дым прямо в лицо Поладу-бею.

- Ты знаешь, кто таков Ишхан, что он из себя представляет?

- Знаю, мой господин.

- Ну так скажи.

- Ишхан... комитетчик?

- Комитетчик, - усмехнулся Джевдед. - Комитетчик комитетчику рознь. Ишхан - комитетчик из комитетчиков, Полад-бей, главный комитетчик.

- Да падет "проклятие Аллаха на головы комитетчиков и главных и неглавных, и самое страшное - на самого ничтожного! - пропел Полад-бей, то повышая, то понижая голос. - А не настало ли, мой господин, время всех их... прижать к ногтю? Не пора ли успокоить мерзких армян!

Джеадед помрачнел, выпустил клуб дыма и изрек:

- А они успокоятся? Это сейчас-то?.. Армянин не успокоится, Полад-бей. У армянина теперь есть право избирать и быть избранный, у него есть Врамян, член турецкого парламента. Каково, Подад-бей? Вместо того чтобы вешать, мы избираем их в парламент... Нет, бей, нет, пошутили и хватит. В этой стране жить либо христианам, либо мусульманам. Чае настал, бей. Секретные циркуляры из Стамбула тому свидетельство. Правильно пишет айоцдзорский мюдур Камал. Он втерся в доверие к комитетчикам и многое у них выведал! Bow его последаяя докладная: "Мой господин, подтверждаю прежние свои докладные и хочу добавить, что я совершенно убежден - уцелей на нашей земле хоти бы три армянина, армянский вопрос останется. Выводы вы сделаете без меня..." Видишь?

- Так - пропел Полад-бей.

- Слушай, зачем я тебя позвал, - понизил голос Джевдед. - Сегодня вечером Ишхан едет по моему приказ в Шатах чтобы подавить волнения. Вполне возможно, волнения там и вправду начнутся. Но это не важно, важно то, что Ишхан не должен доехать до Шатаха. По дороге он остановится на отдых в одной из деревень... Выбери несколько повидавших крови человек, и где застанешь Ишхана... кто покончит с пастухами, управится и с баранами...

- Ишхан поедет один? - задумался Полад-бей и сам себе ответил: - Конечно нет.

- Конечно нет, - подтвердил Джевдед. Прихватит кое-кого из своих храбрецов. Ни один из них не дойдет до Шатаха, ни один не вернется в Ван... Ясно?

- Ясно, мой господин.

- Вот и хорошо. Приступай. Никому другому я не поручил бы это очень и очень ответственное дело.

- Благодарю за доверие.

Наверху Полад-бей столкнулся с озабоченным сутуловатым начальником полиции Агьягом. Видимо, тот собирался сообщить Поладу-бею нечто необычайно важное, но, взглянув на его лицо, понял, что Полада-бея сегодня не удивишь, он знает что-то похлеще, знает большую тайну, которой никогда не поделится. Начальник полиции сник и уступил Поладу-бею дорогу, а Полад-бей...

Скачет Полад-бей от позиции к позиции, кому приказывает, кого-то воодушевдяет, одного последними словами бранит, другому говорит "аферим!". Турки не любят воевать, турок турком, а - война войной; убивать, грабить - это за милую душу, это он веегда потов, а воевать... Турецкий солдат, спит и видит: в бескрайнем, открытом поле стоят, понурившись, армяне безропотные, покорные, армянский народ - только женщины да дети и ни одного мужчины. Какому турку не люб такой армянский народ? Той же ночью Джевдеду снится Ван без Ишхана, Арама и Врамяна, и он решает за один присест слопать всех троих,

И вспоминает Полад-бей ту темную, мрачную ночь (всего-то недели две прошло с тех пор, но ему кажется - века), когда он с оравой "повидавших крови" и по-прежнему жадных до нее молодчиков поскакал по следам Ишхана к Шатаху, чтобы сбылись слова Джевдеда: до Шатаха они не доедут и в Ван не вернутся. Топча копытами влажную весеннюю землю, вздымая за собой влажную дорожную пыль, двигались они из села, в село, останавливались в каждом, заходили в дома, спрашивали: проезжали ли здесь всадники? Всадники проезжали, отвечали им, отсюда приехали, а туда уехали."

- Следующая деревня Хирч, мы в Айоц-Дзоре, - объявлял курд Абдал, который скачет впереди. - Перед нами Хирч.

Перед ними тьма, густая тьма, недружный собачий лай, но вот впереди двухэтажный каменный дом; окна у него квадратные, а в окнах свет. Из освещенных окон вырываются глухие звуки пей ни, разговоры по-армянски, турецки, курдски, хдопки, смех.

- Дом курда Рашида, - шепчет Абдал.

- Это они, - говорит Полад-бей, - отряд Ишхана. Кутят...

И вспоминает Полад-бей: всего несколько минут длилась кровавая расправа; и особицей от прочего вспоминает Полад-бей последний взгляд Ишхана: сверлящие Полада-бея, полные бессильной ненависти черные глаза, похожие на черные ночи. Полада-бея бьет дрожь, но ведь хозяин-то положения он. Оружие армян висело на стене. Ишхан... Ишхан потянулся было к верному своему маузеру, но громыхнула винтовка Полада-бея, и рук Ишхана бессильно упала на грудь.

- Ишхан сидел грустный, - докладывал Полад-бей Джевдеду, - мы подкрались незаметно, заранее высмотрели в окно, кто где сидит. Ишхан не притрагивался ни к еде, ни к вину, уперся кулаками в подбородок... удобно сидел, очень удобно, Его телохранители: А утром мы вобрали всех мужчин старше пяти лет, втолкнули в чей-тог дом подожгли. Незабываемое, восхитительное зрелище, мой господин. Мы не тронулись с месте, пока все не сгорело дотла. А остальных...

Высоко, чрезвычайно высоко оценил Джевдед чистую, до мелочей продуманную работу Полада-бея, и не ограничившись денежной мздой, назначил на ответственный пост войскового инспектора, сделав его своей правой рукой, своим глазом и ухом. Командиры ему не подчинялись, это верно, но боялись пуще огня, и стоило ему показаться вдалеке, как поднимался переполох, все вытягивались в струнку, чтобы вечером, представ перед Джевдедом, Полад-бей сказало они доброе словечко, на худой конец - не ругал...

Полад-бей: Все сильнее день ото дня тяготила Полада-бея "легкая" его должность. Не было ничего утешительного, он ничем не мог похвастать перед Джевдедом, обрадовать жаждущего крови наместника. Армяне сражались с дьявольской силой и ловкостью, защищали свои позиции отчаянно и храбро: Они ухитрялись выводить из строя турецкие укрепления и вынуждали турок отступать, а значит, отдалаться от оборонительных рубежей и ослаблять силу своих ударов. Каждый раз когда, сидя напротив наместника, Полад-бей докладывал о событиях последних двадцати четырех часов, он чувствовал, что Джевдеду прекрасно обо всем известно, но тот внимательно его выслушивал и не перебивал, словно выслушивал новость, а под конец хмурился, упрекал, поносил:

- Вот как вы блюдете честь и славу великой Оттоманской державы, эфенди!

Или:

- Холуи, осрамились перед всем миром и перед историей, по-зор!..

Большой ванский рынок спалили, конечно же" не армяне - не мог ванец собственными руками предать огню свое добро, это турки ограбили и подожгли базар и проложили тем самым дорогу огню. А защитники Цитадели сожгли, не сумев захватить, стратегически важные укрепления турок. Захватить или сжечь - такой была задача, под таким девизом начала действовать группа поджигателей во главе е Аро. Где Аро - там огонь, где огонь - там победа.

А где Аро, там и Арам, пылкий шестнадцатилетний юноша Арам Капарукян. Автор этих строк всей душой сожалеет, что великий языковед Рачия Ачарян ие уточнил в свое время этимологию слова "капарук". Сколько я помню, "капарук" означает приблизительно... я скажу: упрямец, ты скажи: неслух. Очень подходила Араму его фамилия: он упрямо доводил до конца опасные свои затеи и, не зная страха, не слушал призывов к осторожности. Самым серьезным и дерзким среди ночных подвигов группы Аро был поджог государственного оружейного склада, и осуществил его Арамик. Это он, держа в одной руке банку с керосином, а в другой спички, бросился в изрешеченную градом пуль темноту и через несколько минут вернулся невредимы взмокший и счастливый. Чуть погодя ненавистное ванцам здание арсенала лизнули громадные языки пламени. Ночь обернулась днем, освещенная взрывами снарядов, пороха и патронов: бум-бум, трах-татах, бах-бабах... ух!.. - выл, голосил, чудовищным филином ухал чудовищный арсенал...

Чем порадовать наместника?

Чего хотелось ванцу? Держаться и сопротивляться. Чего хотел турок? Победить и предать Ван огню и мечу. Какому безумцу охота пасть под мечом кровожадного турка? Так рази, ванец, рази и держись, вспоминай свой пятивековой плен и рази, вспоминай неисчислимые именитые и безымянные жертвы и рази, вспоминай 96-й и рази, вспоминай Пето, Аветисяна и Мартика и рази, вспоминай залитую кровью Киликию и рази, рази!

Полад-беи устал; после убийства Ишхана он надеялся отдыхать и почивать на лаврах, а дело-то вон как обернулось. Конечно, его вознаградили, но награда оказалась похуже кары. Зачем ему каждый Божий день видеть то кислое, то взбешенное лицо Джевдеда, говорить о неудачах и чувствовать себя виноватым, будто это и впрямь его грех, что ванцы дерутся на зависть и турецкие войска и оружие бессильны против них, - зачем ему это надо? Разве он виноват, что, потеряв Ишхана и Врамяна, ванцы не потеряли голову, наоборот, приобрели какую-то сказочнуютысячеглавую мощь? И дерутся, дерутся не одни только мужчины, но и женщины - Ахавни, Арусяк, - дерутся, как настоящие мужчины, и не только женщины дерутся, но и ребятня лет по восемь-десять. Они, эти детишки, бомболовы (а не какие-то рыболовы): бегают по армянским позициям и кварталам, выискивают неразорвавшиеся бомбы и вытаскивают из них запал, а сухой порох сдают на оружейный склад - набивать патроны. И не только дети, дерется каждая принадлежащая армянину стена, каждая дверь, каждый камень. Это что, война? Не война, а происки шайтана, колдовство, наваждение.

Невесело скачет вдоль позиций Полад-бей, покачиваясь на своем гнедом с подпалинами коне. Ночью он так и не поспал, а ведь сомкнул глаза с единственной мечтой - уснуть, уснуть беспробудным сном и проснуться, когда ванские армяне покорно склонят головы перед Джевдедом, а турецкие аскеры ворвутся в армянские кварталы и начнут прочесывать дом за домом, - и не раньше. Уж тут-то... тут-то Полад-бей показал бы свою силу и удаль...

Сейчас он стоит возле мечети Ени-капу; турецкие артиллеристы продырявили стену мечети, поставили пушку и без передыху бомбардируют здание Текалиф-и-Арбиени, еще день-два назад турецкое, а теперь армянское укрепление. Окна здания вышиблены, кирпичная кладка порушена, и на месте кирпичей зияют какие-то пустые, слепые глазницы.

Бесконечно сотрясаясь от выстрелов, мощный ствол пушки мало-помалу расширил амбразуру в стене; торопливо шедший по коридору Текалиф-и-Арбиени вардапет Езник бросил взгляд в высаженное окно и остановился - не потому, что умолкла страшной разрушительной силы пушка, не потому, что в широкой круглой амбразуре видны как на ладони пятеро пушкарей, а потому, что вдруг заметил турецкого командира: тот сидит верхом, поводья в одной руке, и, куда-то тыча плетью, что-то приказывает. Похоже, он распорядился прекратить огонь и заложить непомерно широкую бойницу. Вардапет Езник напряженно вглядывался и напряженно думал. "Провалиться мне на месте, если это не тот самый Полад-бей, убийца Ишхана..." Он быстро опустился на колени и направил маузер на Полада-бея. В тот же миг взгляд Полада-бея упал на выбитое окно неприступного бастиона, и ему померещилось, что выбитое окно стремительно, с какой-то колдовской скоростью надвигается на него, а оттуда, из темного провала, в глаза ему смотрят грустные глаза Ишхана, точь-в-точь так же, как той роковой ночью. Но вот... грустные глаза посуровели, преисполнились лютой ненавистью, задымились... Полад-бей не двигался, словно окаменел, словно загипнотизирован, громадная волна воды вперемешку с пеплом захлестнула его, придавила, тянет вниз. "Убили", - смутно пронеслось в голове, и все покрылось волной воды вперемешку с пеплом и тяжелым, свинцовым, удушливым дымом.

Полад-бей не ошибся. За безбожника Ишхана отомстила праведная пуля священнослужителя; все известные и неизвестные небесные силы - от халдейских идолов до нынешних богов - поднялись помочь ванцу в его изнурительной, в его роковой битве за жизни.

Вот так оно было, дорогой.

Согда Джевдеду сообщили о смерти Долада-бея, он криво усмехнулся: "Одним Поладом больше, одним меньше, этого добра у нас, слава Аллаху, хоть отбавляй"...

И сказал:

- Похороните его без шума... Если так пойдет, мы еще ему позавидуем.

Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание

 

Дополнительная информация:

Источник: Гурген Маари «Горящие сады».
Издательство «Текст», «Дружба народов». Москва 2001.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Леонид Теракопян о романе Г. Маари Горящие сады
Рассказы Гургена Маари

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice