ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Гурген Маари

ГОРЯЩИЕ САДЫ


Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание


СКАЗАНИЕ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЕ,

или О том, как... Рождение и воскресение учителя Геворга

1

С первого же дня боев жизнь и весна выбились из привычной колеи и устремились черт-те куда. Была весна, и не было весны. Люди жили в такую пору, которую не назовешь ни весной, ни летом, ни осенью, ни зимой, люди жили вне времен года.

Вне, но и внутри - внутри сжигающего, стреляющего, душащего кольца.

Как и прежде, как и всегда, солнце восходило из-за горы Вараг, но никто и смотреть туда не смотрел, особенно с того дня, когда гору Вараг захватил враг. Армянские бойцы не выстояли и отдали гору, село Шушанц, монастыри Варагский и Кармравор.

Не выстояли.

Не слышно птичьего пения. Сады зазеленели, деревья расцвели и опали, и вот уже набрала силу недавно еще слабая, клейкая листва и набухают завязи. Но никто этого не замечает. Грядки не окучены и не возделаны, сорняки зацвели, как Вержине, которая уже вторую неделю. после загадочной, а скорее бессмысленной гибели господина Геворга по распоряжению Ованеса-аги и с согласия Сатеник живет в их беспокойном и гостеприимном доме. ... Выйдя от Ованеса-аги, господин Геворг понял, что идти ему некуда. Никто не поручал ему и не поручит ходить по позициям и воодушевлять бойцов. Передовая не казино, и застольные речи там не пройдут. Господин Геворг, однако, полагал, что такому человеку, как он, не дело устраняться от всего и всех наподобие Манасеряна Миграна. Он сам придумал себе эту полезную и скромную работу. Разумеется, будь передовая кофейней или винным погребком, господин Геворг блистательно осуществил бы свою проповедническую миссию.

То, что причиталось ему за Ахтамар (господин Геворг и поныне не хочет об этом вспоминать), растаяло, не успел он оглянуться. Вообще, ахтамарские события сломали в нем нечто очень важное. Он почувствовал после них, что потерял свое место в жизни, которого у него и без того-то не было. Он твердо стоял на ногах только в пьяном застолье, когда же случались сухие дни, он боялся и себя, и людей, и утреннего света, и ночной тьмы. Особенно болезненная тревога обрушивалась на него в дождливые ночи. До самого восхода, наяву ли, во сне ли, маялся он, вздыхал и стонал над ухом Вержине. А она свыклась со всем этим, как хромрй свыкается со своей хромотой, как свыкается мать с увечным сыном.

Однажды, войдя в дом, он положил на колени жены бумажный сверток.

- Это тебе фстаниу (*).

________________________
(*) Отрез на платье (тур.).
________________________

Дорогой отрез не на шутку напугал Вержине.

- Ованес-ага дал? - спросила она.

- Как же, - усмехнудся господин Геворг. - Ованес-ага о тебе лишь и думает.

- Ованес-ага меня любит, - сказала Вержине, поглаживая ткань и вспоминая тот день, когда она подметала на улице и перед ней вдруг очутился деверь и посмотрел на, нее такими глазами, смысл этого взгляда дано донять только женщине.

- Точно, - подтвердил господин Гецррг, - ночами из-за тебя не спит...

Тем разговор и закончился. Вервдне не заходелрсъ, выпытывать, откуда взялась эта ткань, ей приятно было думать, что Ованес-ага пожелал увидеть ее в новом нежно-зеленом платье.

После этого муж какое-то время возвращался домой- хоть и слегка навеселе, но всегда с покупками. Тогда же до нее дошли пересуды о событиях в Ахтамаре. Особенно интересовалась ими Киновабе Араркцян. Однажды она удивилась, что Вержине ничего не знает и что муж не рассказал ей всего в подробностях. Пришей черед удивиться Вержине: мужу-то, мол, откуда об этом знать? На что Кйновабе словно бы между прочим сказала:

- Что слышала, - то и говорю! Он вроде как был на острове!..

На острове или в преисподней - не важно; важно, что Вержине вспомнила: не так давно муж несколько дней кряду домой не являлся. Постучался он поздней ночью и едва стоял на ногах. Вержине спросила, где, мол, ты прбпадал, и он, насилу ворочая языком, объяснил, что был в Шахбахе.на чьей-то свадьбе. Слов нет, веселенькая была свадьба.

Потом наступила пора "подъема". Муж хорошо одевался, отпустил щегольскую бородку, взял в руки трость и ударился в бахвальство:

- У нашего Арама глаза болят, схожу погляжу, чем бы помочь.

- У Мартикяна Арама? - спрашивает Вержине.

- Какого еще Мартикяна! - сердится господин Геворг. - У Арама-даши... Или:

- Ишхан за мной послал, схожу погляжу, чего ему не хватает...

А однажды не, на шутку расхвастался:

- Врамяну вздумалось проверить, умею ли я держать язык за зубами, я ему так ответил, он собственный язык прикусид...

Знавшая мужа как облупленнрго, Вержине не удивилась, когда он преобразился, и не огорчилась, когда от его надутости и следа не осталось и он принял, так сказать, свой обычный прежний облик. Невооруженным глазом было видно, что двойное это преображение подорвало силы мужа - не физические, а душевные. Он становился невыносимым, если ему не удавалось, раздобыть выпивки, - мелочным, подозрительным, чуть ли не полоумным. Он даже попробовал поднять на жену руку, но, когда Вержине обошлась с ним, как здоровая кошка с хилой мышью, готов был локти кусать от бессилия и чуть ли не заплакал, правда, без слез..

Вержине сделала вид, что ничего не замечает, когда На его пальце засверкало золотое или позолоченное кольцо, сделала вид, что не заметила, когда оно исчезло. Как-то раз, Вернувшись Домой после нескольких дней отлучки, он дал жене десять золотых, а наутро спросил:

- Деньги на хлеб есть? - и дал еще два куруша.

"Помещался, - решила Вержине, - совсем спятил..."

Наступил день, когда пропал из сундука и недавно подаренный фстанцу. Краска прилила к щекам Вержине, но она и слова не проронила. Чутье подсказывало ей, что жестокая игра в супружескую жизнь близится к концу.

... Выйдя от брата, господин Геворг обошел почти все главные улицы города, хотя это было далеко не безопасно, посетил все мало-мальски заметные злачные места. От города, можно сказать, ничего не осталось. Все известные, а равно и безвестные кофейни и харчевни были закрыты, закрыты были и магазины. На лицах редких прохожих читалась тревога и озабоченность.

У дома Хотемкянов ему попался Акоб Кандоян. Он хотел было пройти мимо, но Акоб-ага стукнул клюкой о землю и остановился.

- Здравствуй, господин Геворг.

- Доброго здоровья.

- Куда это ты так важно?

- На передовую.

- Где же твой револьвер?

- Одни стреляют, другие намечают, куда стрелять, поднимают дух.

- Ерунда все это!

- У нас разные взгляды, - укрепил шаткие свои позиции господин Геворг. - Оставайся при своем мнении, а я останусь при своем...

Акоб-ага вплотную подошел к господину Геворгу, впился в него голубыми глазами и сказал:

- Сейчас у всех одна мысль и одно мнение: сражаться... и погибнуть!

- Зачем непременно погибать? - раздраженно спросил господин Геворг.

- А как же иначе? - удивился Акоб-ага. - На передовой не

изюм с орешками раздают.

- Я понимаю, - с видом профессионала сказал господин Геворг, - но так бойцов не воодушевляют. Сражаться и победить - вот что им надо внушать! Ну да Бог с ним. А ты почему не сражаешься и не погибаешь?

- Да ты, оказывается, ничего не знаешь! - озираясь по сторонам, перешел на шепот Акоб-ага. - Оружия нет, чем сражаться?

- Как это?

- Так это... - Акоб-ага принюхался. - Хлещешь водку и понятия, не имеешь, что кругом творится. Я был у Терлемезянов, господин Фанос жаловался: слушай, говорит, турецкое правительство обвиняет нас, будто мы получаем из-за границы оружие, готовим всеобщее восстание; теперь, говорит, мы собрали все, что у нас есть, и выяснилось, что оружия в Ване меньше, чем людей на позициях. Чего же, говорит, дашнакские шефы столько шумели: мы, мы...

Господин Геворг провел по лбу пальцем, словно вспоминая нечто важное. И вспомнил:

Хоть нет у нас ни сабли, ни меча,
Но мы кирками нашими, кирками
Насильника убьем и палача.

- Что ты хочешь сказать? - усмехнулся Акоб Кандоян. - Возьму кирку - и в бой? Кто ее сочинил, эту песню, пускай тот и идет с киркой против регулярных войск.

Господин Геворг приободрился.

- Стало быть, если я сейчас попрошу оружие, чтобы сражаться и победить или погибнуть, мне его не дадут?

- Конечно нет. Сказано же тебе... армянского языка не понимаешь?

- Позор! - возмутился господин Геворг. - Сейчас же иду на позиции, и пусть попробуют не дать мне оружия!..

И уверенным шагом двинулся вперед, совершенно ошеломив Акоба-агу Кандояна. При этом господин Геворг думал: "Получил мат, Кандо? Вот и стой как пень..."

Он прошел по Ханке-Похану с востока на запад, миновал дома Гарбузянов, Балдошянов. В конце улицы, перекрывая ее, высилась только-только сложенная стена. Свист ружейной перестрелки раздавался теперь прямо у него над ухом. Он оказался возле Араруцкой позиции - квадратного сооружения с толстыми стенами, где еще несколько дней назад варили мыло и отливали свечи.

Собравшись с духом, господин Геворг вошел со двора в дом.

Первое, что он ощутил, был острый и неприятный запах пороха. В бывшей мыловарне царил полумрак. Большие окна были сплошь заделаны необожженным кирпичом, если не считать квадратных проемов-бойниц. В бывшую мастерскую и нынешнее укрепление свет падал через дверь - она выходила во двор - и эти проемы. Бойницы смотрели прямо на Араруцкую площадь и полицейское управление, иначе говоря - на турецкие позиции, откуда беспрерывно стреляли. У каждой бойницы стояло по бойцу.

На яростную турецкую пальбу они отвечали редкими выстрелами.

Вообразим на минуту, что это не перестрелка, а беседа, - получится, турки без умолку говорят, шумят, кричат, орут, а армяне предпочитают либо отмалчиваться, либо изредка бросить сухое "да" или "нет".

Первым господина Геворга узнал Амбарцум Лорто, или просто Амбо, славный боец девяносто шестого, командовавший, по-видимому, здешним отрядом. Это был крепкий мужчина лет сорока пяти-пятидесяти, большеголовый, с широкими вислыми усами, густым басом и умными грустными глазами. Усевшись на верстак под стеной бывшей мастерской, он с аппетитом поглощал хлеб с сыром. Казалось, будто ест он не только ртом, а всем лицом: усы поднимались и опускались, щеки подрагивали, морщины на лбу то разглаживались, то снова собирались.

- Учитель, - сказал он, проглотив последний кусок, и принялся сильными толстыми пальцами скручивать такую же толстую цигарку, - пришел учить нас?

- Нет, пришел учиться, - ответил господин Геворг.

Бойцы рассмеялись.

- Машалла, - похвалил его Амбо. - С чего начнем, с азбуки? Или азбуку ты знаешь? - спросил он вполне деловым тоном; трудно было понять, всерьез или в шутку задан вопрос.

- Если азбука - это уметь заряжать ружье, то знаю.

- А целиться?

- Не пробовал.

- Дело прошлое, верно говорят, что в Ахтамаре без тебя не обошлось? - смешивая табачный дым с пороховым, спросил Лорто.

- Что за Ахтамар? - удивился господин Геворг.

- По майдану кто-то ползет, - прервал невыносимую для господина Геворга беседу высокий, длиннорукий и длинноногий боец у центральной бойницы; то был Сосоян Амаяк, которому удалось вовремя сбежать из турецкой армии. Все знали, что турки не доверяют солдатам-армянам, не выдают им оружия; из них формировали рабочие батальоны, их отправляли строить дороги, их мучили, истязали, унижали. Амаяку повезло.

- Армянин или турок? - засомневался тот же Амаяк.

- Что потерял армянин на Араруцком майдане, в церковь, что ли, собрался? - усмехнулся Амбо; подошел к бойнице, выглянул, взял из рук Амаяка обрез, прицелился, выстрелил, отпрянул назад, еще разок выглянул и вернул оружие Амаяку. Тот, на майдане, не двигался. Безлюдная и пустынная Араруцкая площадь, окруженная закрытыми и разграбленными лавками, приобрела вконец зловещий вид.

- Ты, учитель, наверно, знаешь, долго ли добираться отсюда до мусульманского рая? - громко, чтобы все слышали, спросил Амбо.

- Нет, не знаю, - ответил господин Геворг, сокрушаясь, что не улучил минуту и не исчез с мыловарни, как исчезал из казино или кофейни, когда нечем было расплатиться. - Не знаю, не бывал в тех краях...

Примостившиеся тут же на досках бойцы - они чистили и приводили в порядок свое оружие - снова рассмеялись. В распахнутую дверь влетела со двора пуля... нет, не так, со двора пулей влетел Сурен. Было видно, что он всю дорогу бежал.

Привыкая к потемкам, парнишка быстро-быстро моргал глазами; наконец, приглядевшись, подошел к старшему отряда, Амбо, вытащил из кармана и протянул ему бумагу:

- Господин Екарян велел передать.

Взяв толстыми пальцами бумагу, Амбо шагнул ближе к свету, а Сурен поздоровался с дядей.

- Сурен? - обрадовался тот. - Ты посыльный? Бегать на посылках - дело для девчонок. Взял бы свою взрывчатку - и на позиции.

- Господин Екарян уже обещал, - так и засиял Сурен. - Дня через два получу оружие.

- Молодчина, Гаврош! - похлопал племянника по спине господин Геворг, а Сурену показалось, что дяде грустно.

- Семь человек мигом на Шахпендеряновскую позицию! - распорядился Амбо, помахивая в воздухе приказом из штаба. - Саак, Айрик, Агавард, Арут, Хриси, Абет... и ты, черный дьяволенок... мигом слетать!

И семерка действительно полетела.

Вместе с ними неприметно выскользнул из бывшей мыловарни и господин Геворг - он боялся, что Амбо повторит свой вопрос, - а за ним и Сурен.

2

На третий день боев голодный и обессиленный господин Геворг направился к Ованесу-агe. Настал миг, когда показаться на глаза Вержине стало невыносимей, чем явиться к брату, чем посмотреть на избегающую его взгляда настороженную Сатеник. С некоторых пор ему чудилось, что дома и сердца всех знакомых и тем более незнакомых - это мрачные неприступные твердыни и проникнуть туда невозможно. "Военное, осадное положение, - не раз и не два бормотал он себе под нос, - схватка не на жизнь, а на смерть. А вдруг турки победят? - вновь и вновь задавался он неотступным вопросом. - Вырежут всех ванцев до последнего, не различая пола и возраста..."

Ночевал он на ацамброхяновском сеновале. Сам дом, заброшенный хозяевами, превратился в бастион. Чтобы заглушить гoлод, господин Геворг курил папиросу за папиросой. Над ухом гремели выстрелы. Он пытался думать о вещах мирных, невоенных. Ну например, как возникла фамилия Ацамброхян? (*) После долгого и скрупулезного анализа господин Геворг заключил, что родоначальники этого семейства отличались скупостью: выпекая, продавая или покупая хлеб, они его считали, что по неписаному закону почиталось грехом. Считать хлеб - грешно. А теперь, в тяжкие эти дни, все ванцы стали хлебосчетами. Действуют лишь те пекарни, где пекут хлеб для ополченцев, беженцев из деревень Васпуракана и госпиталей. "Не пойти ли рабочим в пекарню? - подумал он. - Но кто меня возьмет... А если и возьмут - удобно ли? Что скажут люди?"

________________________
(*) От армянских слов "ац" - хлеб и "амбрел" - считать; буквально считающий хлеб.
________________________

Нет, надо сходить к Ованесу - такой ли сякой ли, а брат.

По дороге он обдумывает, что сказать. Едва ступив за порог, он признается как на духу: "Ованес, братец, я пришел допить недопитую водку, нет... осушить ее... я голоден, Ованес. Скажи Сатеник, пусть покормит меня..."

Идет господин Геворг и раздумывает: "А может, лучше быть серьезным, печальным, отрешенным, завести разговор о династии Аршакуни, об их царстве, бросить легкий обзорный взгляд на наше историческое прошлое, перекинуть мостик к нашим дням, обсудить деятельность гнчаков, угодивших один за другим в тюрьму, обрушиться на дашнаков, отвратительно подготовивших самооборону, ведь сегодня таким, как я, нечем сражаться..."

Садовая калитка была заперта. Он трижды стукнул ладонью: тук-тук-тук.

Отворила ему Сатеник - с засученными по локоть рукавами, мокрыми руками. Ясное дело, занята стиркой. Ованеса-аги нет дома, сказала она, ушел к Мухсахянам.

- А я стираю, - добавила она с нажимом, что означало лишь одно: мне не до тебя.

Колени господина Геворга задрожали от досады, но он пересилил себя:

- Ничего страшного... загляну завтра, если найду время...

Третьего дня встретил Сурена. Приходил на Араруцкую позицию с бумагой от нашего Екаряна... посыльный.

- Со вчерашнего дня воюет в отряде Арабо, - с беспокойством и гордостью сообщила мать и тихонько притворила калитку.

Стоя перед закрьггой калиткой, господин Геворг почувствовал, что силы изменяют ему. Куда деваться теперь? В ту же минуту, догадавшись, что деверь как стоял, так и стоит, Сатеник снова открыла дверь:

- Хочешь что-то сказать?

- Вовсе нет, - ответил господин Геворг, силясь выглядеть равнодушным, и неестественно громко объяснил: - Стою и думаю, куда идти - к Терзибашянам или на Чантикяновские позиции.

- Иди к Терзибашянам, - серьезно посоветовала Сатеник, и опять, уже окончательно, дверь перед господином Геворгом захлопнулась.

На охваченный страхом город опускался третий вечер боев.

Выбравшись из пустынных садов, господин Геворг вступил в еще более пустынное Лисье ущелье. Он заставлял себя идти только вперед и, все еще огорченный и разочарованный, сам не заметил, как очутился на знакомой Араруцкой позиции.

В свете висевших на двух стенах фонарей Амбо увидел измученное лицо занятного посетителя.

- Пришел? - спросил старший отряда. - Между прочим, без дела ходить по позициям нельзя. Это не кофейня. Здесь воюют.

Слова были строгие, но произнес их Амбо так мягко, будто разговаривал с ребенком. Это придало господину Геворгу смелости.

- Дай мне оружие, я тоже буду воевать, - сказал он, как ребенок.

- Не торчи там, не мишень, - осадил его Амбо. - Иди сюда, ежели что случится, мне отвечать... смотри!

Он показал на стену, сплошь исщербленную влетевшими через бойницу пулями. Пулевые отверстия располагались прямо против бойницы.

- Так тебе нужно оружие? - спросил Амбо.

- Нужно, - ответил большой ребенок.

- Два дня назад у Алеса тоже не было оружия, а теперь есть... - Две пули, одна за другой, со свистом врезались в противоположную стену. - Алес, дай-ка свой кучук-чапли. Это ружье так называется, турецкая штука, старинная. Помнишь того турка, которого я подстрелил? Его ружье. Ночью Алес пополз на майдан, добрался и принес его ружье. Сможешь так?

Господин Геворг не ответил.

- Есть приказ - поджечь оружейный склад... сможешь?

- Если выпить, отчего же нет, - сказал господин Геворг и тут же пожалел.

Амбо рассмеялся, его густые усы скрутились, как рога барана драчуна.

- Вараздат, дай учителю стакан водки.

Когда полный до краев холодный стакан оказался у него в руке, господина Геворга слегка затрясло. Он поднес ко рту подрагивающий в руке стакан, потянул в себя воздух и смешно скривил лицо. Почему-то ему вспомнилась в эту минуту последняя встреча с братом, Ованесом. Вспомнилось, как патетически он воскликнул, что предпочтет погибнуть, защищая Ван, чем...

Вспомнилось, как зло спросил Ованес: "Что же ты не погибаешь?" Что бишь он ответил? Ах да, вспомнил, он ответил вопросом: "Откуда тебе знать, может, еще погибну?" Так он ответил и впервые за всю свою сознательную жизнь совершил героический, да-да, героический для себя поступок - отказался от водки и встал из-за стола. "Что за чудо?" - яснее ясного читалось на лице брата. "Чудо ты еще увидишь, ты еще услышишь голос Геворга Мурадханяна", - сказал он про себя и вышел.

И вот, голодный и измученный, после долгих и пустых блужданий, он снова на Араруцких позициях. Зачем он здесь? Он знает зачем. Ему осточертела его нелепая жизнь, и сам себе он тоже осточертел. Даже ей, Вержине, он противен не так, как себе... Неужто ему на роду написано стать пьяницей? Конечно же нет. Неужто его брат Амбарцум затем только и явился на свет, чтобы позорно и бесславно умереть? Конечно же нет. Большой город закрутил провинциала в своем водовороте и надломил его, да что там надломил, сломал нравственный его хребет. Брат не устоял против искусительных и на поверку гибельных соблазнов. А он-то, он? Он не нашел своего места в жизни.

Из четырех братьев, выпускников Араруцкой школы, он один выбрал тернистый путь провинциального интеллигента, решил стать воспитателем и просветителем. Однако решить и суметь разные вещи, очень разные. Ночами он дерзко замышлял великие деяния и подвиги, а днем мрачно и отчаянно курил: ему слишком многого недоставало, чтобы осуществить донкихотские эти планы. Отважные полеты его мысли то и дело натыкались на тесные стены школы, а для широких горизонтов его крылья были чересчур слабы. Он слышал, как стонет под игом турецкой деспотии его народ, и мирная учительская кафедра уже не вызывала у него ничего, кроме смеха. Он родился для иных, для великих дел, но с какого боку подойти к себе и как выбраться на широкую дорогу великих подвигов, этого он не знал.

Когда опускалась ночь, все становилось проще и легче. Он воображал себе, как он сидит с Батюшкой Хримяном под старым ореховым деревом и решает с ним важнейшие национальные проблемы; и как, раненный в грудь, он лежит у подножия горы Караисар после героической битвы; и как, осужденный на смерть, он произносит, стоя под виселицей, последнюю гневную и пламенную речь. Ночью все как-то упрощалось и невозможное становилось возможным. Но вот рассветало, приходили обычные серые будни, таяли в небытии чудные ночные фантазии...

Помогла водка. Неважно, как они нашли друг друга, важно, что, единожды сойдясь, они поклялись любить друг друга любовью верной и безраздельной. В водке он обрел и неисполненные свои мечты, и недостижимые фантазии, и несовершенные подвиги. Его любовную связь с водкой укрепило горе - бездетность.

Кто же продолжит великие его дела, если он паче чаяния не доведет их до конца, кто унаследует его духовные и умственные богатства и воображаемые поместья, кто восславит его имя на благо грядущих поколений, кто?..

Что до ахтамарских собьггий... Сейчас он попросту не знает, что же, собственно, произошло, где был сон, а где явь; может быть, эти обрывки смутных, путаных эпизодов - из его фантазий и кошмаров? Говорят, что Ишхан открыл на острове Ахтамар школу, пригласил учителей и закалял там воинов, и многие из их защищают теперь Ван. Стало быть... стало быть, верно говорят: нет худа без добра.

Как знать...

Годы, годы... Появилась лживая конституция, и кровожадные турецкие правители использовали ее как оселок, на котором оттачивали свой преступный меч. Кольцо все сжималось и сжималось, над Турецкой Арменией сгустились тучи, и над головой армян молнией блеснул ятаган. Погибли Ишхан и Врамян, и ванцы поднялись на защиту своего города. А что же он... он, витавший с неразлучной своей водкой в мире совсем уж болезненных фантазий? Но в тот знаменательный день, когда он, словно просветленный, покинул дом брата, ему почудилось, что он нашел свой путь, он знает, как спасти себя - и духовно и физически. На самом же деле все пути перекрыты, не осталось ни одного пути, разве что один-единственный - самоотречение, самопожертвование; он проходил по этому пути тысячекратно и должен пройти еще раз - теперь уже не на словах, а на деле.

Так чего же он стоит, слабый и голодный, с дрожащими коленками, зачем он держит в руке эту треклятую водку? Пить или не пить - вот в чем вопрос. Пить? Он нутром чует: выпей онгорькую эту чашу, как тут же упадет и ни за что не поднимется, он умрет, правда, умрет на Араруцких позициях, но не от вражеской пули, а всего лишь от водки. Стыд-то какой, какой позора.

Неужто он затем только и явился на свет, чтобы бесславно жить и столь же бесславно умереть?..

Он швыряет в открытую дверь, в залитый солнцем двор полный до краев стакан водки. Слышится звон вдребезги разбитого стекла.

- Машалла! - восклицает Амбо. - Молодец, учитель! Теперь я верю, что ты герой!.. Есть хочешь? - И, приняв молчание господина Геворга за согласие, приказывает: - Вараздат, накорми учителя!

Он поел и твердыми шагами направился во двор, к колодцу, откинул ногой круглую дощатую крышку и опустил вглубь блестящее медное ведро на длинной веревке. Вот веревка перестала скользить в ладонях - значит, ведро достигло воды. В глубине колодца слышится глухой всплеск, и веревка в руке натянулась.

Готово. Он вытянул наполненное водой ведро и, подхватив его обеими руками, поднес к пересохшим губам. Пил он большими жадными глотками. Напившись, огляделся. Солнце клонилось к западу, а на юге собирались тучи. В углу двора стоял дровяник.Наверняка он служит еще и сеновалом. От одной мысли, что можно лечь на сухое, мягкое сено и поспать, веки у него подрагивают, глаза слипаются. Спать, спать. Он подошел к сараю - тот сложен из сырцового кирпича - и со скрипом открыл дверцу. Так и есть, это дровяник и сеновал. Солнечный луч долькой спелой дыни лег на сероватую стену против двери, воздух благоухает сухим сеном. Глубоко вздохнув, он рухнул на сено и заснул сном Мсра-Мелика, громко и мощно всхрапывая.

... Когда он проснулся, в дровянике-сеновале стояла кромешная тьма. Он поморгал глазами, силясь вспомнить, где находится. Вспомнил, и подобие улыбки тронуло его губы, и он вскочил бодро и легко. Потом на ощупь нашел дверцу.

Пропитанный сыростью воздух ласково тронул его лицо. Моросил мелкий дождь. Он услышал мокрые, как ему почему-то показалось, выстрелы. "Стреляйте, разбойники, мерзавцы! Стреляйте, оружия у вас много, патронов полно!.." - господин Геворг осекся, потому что вспомнил: старший отряда говорил, надо взорвать оружейный склад - это настоящее дело. Стало быть...

И он вошел в бывшую мыловарню.

- Где ты, учитель? - В голосе старшего господин Геворг услышал симпатию и что-то вроде покровительства. - Поел-попил и пропал, сбежал.

- Я не сбежал, поспал на сеновале.

- Знаю, знаю, - улыбнулся старший в свои витые, как рога, усы. - Что дальше?

- С силами я собрался.

- И что будешь с ними делать?

- Что прикажешь... Протяни веревку от земли до неба, я взберусь, принесу горящую звезду.

- А с горящей звездой что будем делать?

- Речь о звезде свободы, - пояснил господин Геворг. - - Да-а, звезда свободы, - повторил Амбо и на миг помрачнел. Из его груди вырвалось что-то вроде стона, но он ловко обратил этот стон в глухой смех. - Вот что, учитель, не станем браться за невозможное: во-первых, дождь, на небе ни звездочки... Во-вторых, где мне достать длинную веревку - время-то какое! - в-третьих, как подвесить? Говори-ка лучше о земных делах, о земных, небо оставь в покое.

- Хорошо, старший. Надо поджечь турецкий арсенал, верно?

Доверь это мне, - сказал господин Геворг и провел ладонью по небритому подбородку.

- Боюсь, учитель, не по плечу тебе это, - сказал Амбо. -

Полицейское управление тоже учитель поджег, учитель Тигран.

Только ведь учитель учителю рознь.

- А чем я хуже учителя Тиграна? - насупился учитель Геворг. - У него две ноги, две руки - и у меня тоже.

Бойцы рассмеялись.

- Оно конечно, - кивнул Вараздат, - но ведь и пара ног паре ног рознь.

- Ну, знаете, - искренне рассердился господин Геворг, - испытайте разок мои руки и ноги. Если я ни на что не гожусь,плюньте, и дело с концом. И выбросьте меня на свалку истории.

Старший отряда вновь призвал на помощь свои густые усы, внимательно посмотрел на господина Геворга, окинул его взглядом с ног до головы и повернулся к Вараздату:

- Приготовь банку керосина, - а сам вышел во двор и тут же вернулся.

- Ночь подходящая... дождь, тьма кромешная...

Господин Геворг... Он сел верхом на верстак, одной ногой

оперся о земляной пол, а другой болтал в воздухе. И тихонько напевал песню.

- Учитель, чем ты занят?

- Пою...

- Сейчас не время петь... слушай меня. Знаешь, что тай змея?

- Пресмыкающееся.

- Молодец. Где оружейный склад, тоже знаешь?

- За сгоревшим полицейским управлением...

- Молодец. Ползком, на животе, как пресмыкающееся, дои решься до него и ползком же вернешься.

- Я не пресмыкающееся, - возразил господин Геворг, - стану ползти. Я пойду быстро с песней "вперед, вперед!" и, высоко подняв голову, подожгу и вернусь обратно... Олды (*)?..

- Нет, учитель, олмады (**), - серьезно сказал старший oтряда. - Охнуть не успеешь, убьют... Тысяча пуль летит, одна из тысячи найдет тебя.

- Тогда я спою "Нам желанна всегда благородная смерть"....

- Послушай, учитель, - резко сказал Амбо, - если твоя цель - умереть, сиди здесь. Ты должен выполнить задание и живым-невредимым, как учитель Тигран, вернуться обратно.

- Конечно, - присмирел господин Геворг, - конечно...

- Так вот, - смягчился Амбо, - возьмешь с собой банку с керосином и тряпку, пропитанную керосином, весь керосин до донышка выплеснешь на дверь арсенала, подожжешь тряпку, как растопку... Знаешь, что такое растопка?

- Знаю, знаю.

- Ну-ка? - не отставал старший отряда. Господин Геворг, точь-в-точь ученик, сглотнул слюну и ответил:

- Когда растапливаешь печку... когда печку растапливаешь, то кладешь под поленья, которые плохо загораются, стружку или всякие щепки... и зажигаешь. Этот легковозгораемый материал и называется растопкой, - четко закончил господин Геворг.

- Молодец, учитель, ты хороший ученик! - воскликнул старший отряда. - Как только растопка загорится... спички у тебя есть?.. кидайся в развалины полицейского управления и ползком, понял? - только ползком возвращайся обратно. Обратно ползти будет куда легче - в руках-то ни керосина, ни тряпки. Ну, дай тебе Господь сил! Да, вот еще что: как кончишь свое дело, не задерживайся в развалинах. Не ровен час заметят тебя - пламя будет сильное, светло станет. Ну!..

Амбо шагнул к учителю, обнял его, неловко поцеловал - не понять, губами или усами - и почувствовал, как того бьет дрожь. "Неужто трусит?"

________________________
(*) Здесь: хорошо (тур.).
(**) Здесь: не хорошо (тур.).

________________________

Новоявленный поджигатель Геворг Мурадханян пожал всем руки, взял банку с керосином, нащупал в кармане коробок спичек, прихватил "растопку" и вышел во двор. С ним вместе вышли старший отряда и несколько бойцов. Дождь по-прежнему лил на осажденный город, в кромешной тьме потрескивали мокрые, как чудилось господину Геворгу, выстрелы, ночь полнилась надеждами и тоской. Поджигатель твердыми шагами обогнул полуразрушенную стену и растворился во мраке. Он легко унял нежданную-негаданную дрожь - разволновался, когда старший отряда обнял его и поцеловал.

Сколько он себя помнил взрослым, никто и никогда не обнимал его и не целовал так горячо и сердечно.

3

Непреклонна воля ванца, если ванец сказал "да", стало быть, да, если "нет" - нет. Ванец упрям и стоек, как стены Ванской крепости, столь же многотерпелив, сколь многоводно Ванское море, и прозревает даль лучше Ишханова бинокля, вдобавок ко всему он находчив и ловок. Ровесники Мурада, не говоря уж о детях постарше, подбирали турецкие пули, а на позициях - пустые гильзы и сдавали все это на оружейный склад; ванец изготовляет бездымный порох, а Болгарин Григор изобретает первую армянскую пушку, которая, правда, мало чего стоит по части стрельбы, зато громыхает ничуть не хуже настоящей. Наделать шума - вот что важно. Глубокомысленный оружейник Болгарин Григор неукоснительно выдерживает стиль, присущий великому делу. Да, важно наделать шума. Важно также и то, что эта дерзкая мысль принадлежит не мне, я, право же, на нее не отважился бы. Итак, вынужден признать (лучше поздно, чем никогда): эту мысль высказал в одной из знаменитых своих работ знаменитый ванский интеллигент - правда, рамкавар - господин Артак Дарбинян.

Однако, как ни дальновиден ванец, он не предусмотрел того страшного удара, который готовил для него Джевдед. Джевдед не смог прорвать цепь оборонительных укреплений, опоясавших город, в ней не оказалось слабых звеньев: ванцы дрались - один против десяти - с дьявольской изощренностью и выдумкой; вчера еще мирные граждане, сегодня они противостояли артиллерии и регулярным частям турецкой армии и при ничтожных потерях наносили туркам значительный урон. Пушки всю ночь рушили армянские позиции, а едва рассветало, турки с ужасом и суеверным испугом обнаруживали новые бастионы, стены, укрепления. На армянских позициях трубил знаменитый их фанфар, и казалось, что там, за кольцом осады, не война, а развеселая свадьба.

Пахло происками нечистой силы.

Наступила эпоха, когда не стало ни дашнаков, ни гнчаков, ни арменистов - все они исчезли, - а был только лишь ванец, воин и боец.

И проходили дни. Ованес-ага, как все ванцы, не расслышал голоса весны. Тихий этот голос утонул в грохоте канонады.

Проклиная тот день, когда его назначили наместником Вана, Джевдед закурил папиросу и приказал своим батальонам прекратить резню мирного населения, не трогать детей и женщин, оберегать их жизнь, аккуратненько выселить всех жителей Васпуракана с насиженных мест и направить их усталые шаги в сторону Вана. Как только он раньше до этого не додумался? Пусть тучи этой голодной, остервенелой саранчи налетят на Айгестан и Цитадель, истребят всю провизию, уничтожат все припасы. Только так можно поставить Ван на колени.

Выпущенные из тюрем опасные преступники выслушали приказ Джевдеда хмуро и недовольно. С жестокостью заплечных дел мастеров они насиловали и грабили обитателей больших сел и малых деревень. Один из головорезов, которые стояли сейчас перед Джевдедом, одноглазый онбаши (*) Ахмад расправился три дня назад с Эрманцем. Спастись удалось лишь нескольким айсорам! Лютый десятник Ахмад с двумя подручными вломился в дом Мхо. В полутьме сеновала они надругались над Сираком и Мариамик, а потом зарезали их, Мхо привязали к столбу, на его глазах изнасиловали по очереди хорошенькую Искуи, потом посадили его на кол да еще надавили на голову, чтобы не дергался. Дом сожгли.

________________________
(*) Десятник (тур.).
________________________

Тянутся к Вану по всем дорогам Васпуракана толпы голодных, изможденных беженцев. Медленно бредут они, глядя перед собой невидящими глазами. Стонут взрослые, плачут и не слышат собственного голоса дети. Турки поначалу в штыки приняли приказ Джевдеда, это правда, но когда доброжелательный наместник и командующий разъяснил им свой хитроумный замысел и нарисовал заманчивую картину: действуйте по-моему, и все богатства города и любая армянская ханум будут ваши, - они воодушевились и, с дикими воплями вскочив на коней, двинулись к селам. Они поступали так, как ведено, - пальцем не тронули оставшихся в живых армян, выгнали их из родных мест и выпроводили в Ван.

В Ван, в Ван!

Увидев первых стариков, женщин и детей, чудом спасшихся от огня и меча, ванцы обрадовались. Но когда стало ясно, что этому потоку нет конца, когда те, как овцы в загон, вошли в сады и дворы и, как саранча, принялись грызть все, что мягче камня, и требовать куска хлеба, горсть ячменя, просить, просить... На смену радости пришел ужас. Военное командование поняло, какую ловушку поставил Джевдед и каковы ее роковые последствия.

Ван содрогнулся. Выяснилось, что вооруженная до зубов, сжимающая город в кольце свирепая турецкая армия не страшнее, чем безоружные, немощные толпы требующих воды и хлеба армян.

Когда Ованес-ага узнал о смерти брата Геворга и о ее подробностях, ни один мускул не дрогнул на его лице, разве что глубже заклокотало наргиле да сильнее заволновалась вода. Это означало, что в душе, да, в душе он потрясен... По слухам, погиб Геворг случайно, чего другого можно было ожидать от этого говоруна, этого со всех сторон Богом обиженного учителя? Весть принес в дом Акоб-aгa Кандоян, который сидел сейчас напротив Ованеса-аги и перебирал его, Ованеса-аги, четки. Случилось еще кое-что: когда Сатеник спросила, что приготовить на обед, Ованес-ага оставил ее вопрос без ответа. Он вспомнил свою последнюю встречу с братом, когда тот, по мнению Ованеса-аги, явно перегнул палку, заявив: лучше, мол, погибнуть, защищая Ван, чем умереть, как Амбарцум... Вспомнил и свой желчный вопрос: "Что ж ты не погибаешь?" И его ответ, теперь уже исполненный глубинного смысла, в сущности, не ответ, а опять-таки вопрос: "Откуда тебе знать, может, еще погибну?" Вспомнил, как брат поднялся, а водки на столе оставалось полбутылки, не меньше, - сказал: "До свидания" - и ушел. Ушел насовсем. "Задохнулся парень, сунулся прямо в огонь..." - думает сейчас Ованес-ага, и наргиле клокочет еще сильнее.

Так и не поняв, что готовить, но узнав про смерть деверя, Caтеник не удержалась и рассказала, как тот заходил к ним под вечер, и...

- Проходи, говорю, а он: нет, дескать, пойду, только вот H решил куда - на позиции или к Терзибашянам... Иди, говорю, к Терзибашянам. А он, видно, пошел на позиции...

- А что он у них забыл, у Терзибашянов? - сказал Акоб-ага. - Очень уж покойный любил прихвастнуть. Я тоже его видел, - добавил он. - Нервничал, почему оружия недостает. И растерянный был какой-то...

Глубоко в душе опечаленный Ованес-ага вспомнил вдруг про Вержине. Она внезапно предстала перед ним, и он услыхал ее голос: "Пожалуйте в дом". Мысли его переменились. Вержине осталась одна; муж так и не понял, чего она стоит; такую жену, как Вержине, надо одевать в шелка, курить ей ладан, молиться на нее, на руках носить. Только так... А брат - как он с ней обошелся? Детей не завел, отцом семейства не стал, не взвалил на себя это бремя, одну жену - и ту не смог сделать счастливой. Полез в огонь, а голодную, раздетую жену бросил... бросил на него.

- Сатеник! - крикнул он, разом избавляясь от тяжелых раздумий и не считаясь при этом... впрочем, нет, очень даже считаясь с присутствием Акоба Кандояна. - Эй, Сатеник!

В дверях появилась Сатеник.

- Что случилось? - спросила она.

- Женушка ты моя, красавица, накинь шаль, сходи садами, возьми эту девочку, эту сиротку и приведи к нам...

- Какую сиротку? - искренне изумилась Сатеник.

- Сколько у нас сироток? - спросил Ованес-ага. - Нашу Вержин. Приведи, если она еще жива... Овдовела, бедная, пускай живет у нас, а там поглядим, что Бог даст...

- Бог тебе это зачтет, благое дело делаешь, - защелкал четками Ованеса-аги Акоб-ага. - Так или иначе...

Среди своих знакомок и родственниц Сатеник почему-то - она и сама не смогла бы толком объяснить - не жаловала двух: жену управляющего магазином Сета "свободомыслящую" госпожу Хушуш, которая на пирушках вьюном вилась перед Ованесом-агой, и жену деверя, Вержине. Это верно, подозревать или обвинять ее Сатеник, в сущности, было не за что, но голодные глаза, которыми эта здоровая женщина посматривала на Ованеса-агу, очень ей не нравились. Ох и глаза! Вот что значит поедать глазами! Все это так, но, когда Сет увез вчера на ручной тележке чувал муки, чтобы прокормить свою кралю, Сатеник звука не издала и ничем не выказала, что недовольна. Слово Ованеса-аги - закон. Сейчас она тоже понимает, что будет так, как он сказал, но...

- Я одна не пойду, боюсь, - едва слышно вымолвила она.

- Трусливый зайчишка, - улыбнулся Ованес-ага, считая про себя, что жена вправе бояться. - А почему революционерка Заруи Тероян не боялась?

- Я не революционерка, - оправдалась Сатеник.

- Права Сатеник, - подоспел ей на помощь Акоб-ага, - не стоит идти одной садами. Хочешь, я схожу за Вержин?

Так Акоб-ага помог Сатеник. Попросту говоря, он обеспечил себя обедом.

- Ладно, не к спеху, - сказал Ованес-ага, мысленно поблагодарив Акоба-aгy, чье присутствие очень и очень помогло решить столь трудную и щекотливую задачу. Тут он наконец и ответил на давешний вопрос Сатеник: - Приготовь плов с кавурмой, давно не ели...

Когда раздосадованная Сатеник спустилась в погреб - нужно было выполнять приказ мужа, - Ованес-ага, не любивший оставлять на завтра то, что можно сделать сегодня, как бы между прочим обратился к Акобу-аге:

- Не к спеху, конечно... но, если хочешь, сходи приведи... Что можно сделать сегодня...

- ... не оставляй на завтра, - докончил Акоб-ага, ловко нацепил четки на изогнутый рукав наргиле и встал.

В дверях снова показалась Сатеник; она, должно быть, не упускала из виду ход событий. На сей раз вопрос был поставлен так:

- А дом, вещи, с ними-то как быть?.. Все бросить и прийти?

- Дом, вещи, - насмешливо повторил Ованес-ага. - Какие там у них вещи? Пускай только одежду прихватит, бельишко. Дверь заприте, и все. Одежду, бельишко.

Акоб-ага ушел. Сатеник разожгла очаг: пора было ставить плов. Ованес-ага чуял, что домашняя атмосфера наэлектризована, то есть вдали погромыхивают тучи, поблескивают слабые отсветы молний, а дождя нет как нет. Ованес-ага прикрыл веки. Не хватало воздуха. Он притворился, что спит: и время скоротает, и лишних разговоров с Сатеник избежит. А все-таки, о чем она думает? Догадки догадками, но не мешало бы узнать наверняка - по крайней мере будешь соображать, как себя вести. За окном стреляют ружья, грохочут пушки, Ованес-ага ничего этого не замечает. Дело привычки. Года два назад Ованес-ага заглянул в ткацкую мастерскую Дарбинянов. Пронзительно жужжали станки, челноки, что-то визжало. А люди вокруг как ни в чем не бывало работали. Он спросил Лирика Дарбиняна, как можно все это выносить с утра до вечера, Айрик прокричал ему прямо в ухо: дескать, дело привычки.

И вправду, дело привычки.

- Хватит хлопотать, посиди со мной, - сказал он вдруг и открыл глаза.

Сатеник вытерла руки цветастым фартуком, сбросила тапочки у ковра и села рядом с мужем. Ее лицо ничего не выражало.

- Сурен сказал, военный завод откроется, они с Арабо будут там работать под началом Болгарина Григора.

Сперва Ованесу-аге показалось, будто его бросили в холодную воду, но через минуту почувствовал - вода теплая, приятная.

- Ну и хорошо, - сказал Ованес-ага, поглаживая шею Сатеник, - лучше работы и Не придумаешь. Они помолчали.

- С утра не присела, - сказала Сатеник, - дела да дела. И Лии нет. Целая гора стирки набралась. Вержин придет, пускай поможет.

- О чем речь?! - оживился Ованес-ага. - Я, по-твоему, не вижу, как тебе тяжело. Я ведь и о тебе думал, когда...

Ованес-ага не нашел в себе сил продолжить: Сатеник уставилась на него чуть насмешливым, недоверчивым, примирительным взглядом.

- В общем, - сказала Сатеник и, опершись о колено мужа, встала. - Рыбу поставить?

- Поставь, - сказал Ованес-ага. - И вино не забудь...

- Словом, нынче свадьба в нашем доме, - пропела она, да так, что и не поймешь: то ли шутит, то ли недовольна.

И Ованес-ага опять смежил веки.

Сколько он продремал, неважно, важно, что проснулся он от голоса Акоба-аги:

- Вот и мы. Встречайте гостью!

Ованес-ага увидел в дверях статную фигуру Вержине, ее грустные, но внимательные глаза; ее тугую плоть обтягивало черное платье, на белый лоб выбилась из-под черной шали черная прядь. Сатеник не показывалась. По-видимому, она вовремя выскользнула в кладовку и следила оттуда, как развиваются события.

Но ничего особенного не произошло. Вержине положила узелок, который держала в руках, поспешила к Ованесу-аге, упала перед ним на колени, поцеловала руку и, омыв ее слезами, прошептала:

- Я твоя служанка, господин, спасибо, что взял меня под свое крыло...

Ованес-ага сглотнул слюну. Его смутила близость Вержине. Он с трудом высвободил руку, погладил Вержине по голове и насилу проговорил:

- Что за слова такие?.. Ты моя славная дочь. - Заметив, что Сатеник стоит в дверях, Ованес-ага добавил: - Не плачь, слезами горю не поможешь...

Вержине поднялась, подошла к Сатеник и пролила последние слезы в ее объятиях. Прослезилась и Сатеник, неизвестно, впрочем, что оплакивая - судьбу Вержине, погибшего ее мужа или?.. Кто поймет женскую душу?

Они сели обедать.

4

А после обеда появился Сурен:

- Ничего не слыхали?

Со слов Акоба Кандояна все знали, что на Араруцких позициях... Геворг Мурадханян... случайно... Все вспомнили об этом, но промолчали.

- Нет, а что? - сдавленным голосом спросил Ованес-ага.

- Дядя... дядя поджег ночью турецкий оружейный склад...

- Трудно поверить, - вслух подумал Акоб-ага.

- А на обратном пути... его убили... - Сурен повернулся к окну и, не совладав с собой, в голос зарыдал.

- Какой склад, какой поджог? - почти что рассердился Ованес-ага. - От шальной пули...

- Сначала так и говорили, потом выяснилось... я сбегал на Араруцкие позиции, старший отряда сказал: "Слов нет, как жалко нашего учителя. Умер смертью героя... Не надо было, - говорит, - отпускать его, да что я мог? Очень уж он меня просил..."

Произошло нечто удивительное. Все увидели перед собой не падшего в глазах Божьих и людских, а героя и мученика господина Геворга, озаренного неким нездешним, нежданным, внезапным и невообразимым светом. Вержине прижала платок к глазам и медленно вышла из комнаты, горькие слезы навернулись и на глаза Сатеник. Перед ней в растворе полуоткрытой садовой калитки стоял деверь, голодный и жаждущий, тоскующий о крыше над головой и сердечном участии. Да, она была занята стиркой, но разве трудно было принять его по-людски, накормить, а там и постирать? Чего уж трудного. А она...

Акоб Кандоян... Акобу Кандояну показалось, что он, лично он утратил нечто важное, крайне важное. Странное ощущение Какое ему дело до неожиданной кончины учителя Геворга? Погиб как герой, вот и замечательно (учитель Геворг... как герой! гм-м...), каждый ванец обязан пожертвовать собой ради Вана; естественно, разумно, логично. Что ж это за ванец, если Вану от него никакой пользы? И чем больше героев, тем лучше для Вани! А чтобы освободиться из-под гнета турецкой тирании и освободить Ван, нужны только герои. И теперь сам Ван - это воплощенный героизм, который противостоит турецкому государству Ц его регулярным войскам и защищает свои высокие, свои человесческие права. Турок - волк, это верно, но ванец... ванец вовсе ягненок. И ежели учитель Геворг в одиночку разделался с турецкой джабаханой (*), то где уж турку одолеть ванца? Думай не думай чеши за ухом не чеши - все едино.

Так-то оно так, но Акоб Кандоян отчего-то чешет за ухом и думает, думает. А дело в том, что часто, очень часто, когда он, усталый и измотанный дневной суетой, встречами, спорами-разговорами, возвращался в свою конуру и без сил валился отдохнуть на соломенную подстилку, в нем часто, очень часто - откуда что бралось? - пробуждался дух самоконтроля, самоанализа, самсн критики и он пытался определить свое место и роль в общественной жизни этого вечно беспокойного города. Порою ему казалось, что он и только он есть воплощенный дух Вана, что он придает ванской повседневности важные, даже очень важны! краски и что, не будь его, Вану, конечно, не придет батмиш (**), он, разумеется, не сгинет с лица земли, но лишится чего-то незаменимого, неповторимого и необходимого, имя чему - Акоб-ага Кандоян. И когда он слышал, как если не с насмешкой, то этакой полунасмешкой говорят: "Ван один, и Акоб Кандоян один", он ничуть не оскорблялся и в его светлых глазах поблескивали искры ублаготворенности и самодовольства.

________________________
(*) Оружейный склад (тур.).
(**) Здесь: конец (тур.).

________________________

Случалось и обратное.

Порою, как он ни ухищрялся, как ни пускался во все тяжкий ему тем не менее приходилось ложиться не подержав маковой росинки во рту, и тогда он падал в собственных глазах, клял себя его жизнь представлялась ему пустой, бесполезной, излишней. "У каждого ванца есть дело; когда говорят "ванец" - это, стало быть, либо ремесленник, либо интеллигент, либо торговец. Других ванцев, почитай, и нет. Три уклада, три порядка, три класса. Ремесленник, тот что-то создает искусными своими руками, интеллигент преподает, защищает в суде, пишет прошения, врачует, как доктор Огсен, торговец продает-покупает, привозит товар, увозит товар, без него, без торговца, никуда... А ты, Акоб Кандоян, ты-то кто? Ни дома у тебя, ни семьи, ни дела! Какой ты ванец? Ты никчемный, бесполезный, лишний человек. Никчемнее тебя в Ване не сыщешь".

Когда же его дела складывались успешно, то есть живот не сводило голодом, его посещали иные мысли: "Что у нас было сегодня? У Терартнянов пообедал, поглядел на молодые деревца в саду, поел винограду, у Амирханянов выпил кофе, встретил адвоката Гранта Галикяна, я ему "здравствуй", он мне "здравствуй"; живем не в пример дурному Левону или мурадханяновскому Геворгу. Нет, слава Всевышнему, кое-кто и похуже моего живет..."

Так рассуждал про себя Акоб Кандоян, великий оптимист, однако недолгим бывало видимое его равновесие. Один неверный шаг, одна промашка, и он сызнова терзал себя: "Олан (*), ты, стало быть ... докатился: равняешься с дурнем Левонрм и утешаешься - у дурного Левона дела похуже. Позор на твою голову! Учитель Геворг еще куда ни шло, человек все-таки начитанный, образованный. Да какой от него прок? Ты, к слову, интеллигентом, как учитель Геворг, не умрешь, но когда надо будет, заткнешь его за пояс, так что... так что равняйся не на дурного Левона, а на учителя Геворга и знай себе цену..."

А теперь... извольте учитель Геворг пошел среди ночи, взорвал турецкую джабахану и погиб как герой. А с чем остался Акоб Кандоян? Не то важно, какой жизнью живешь, а то важно, какой смертью умрешь! Учитель Геворг умер геройской смертью и отбросил Акоба Кандояна назад - с кем теперь тягаться Акобу-аге, выше кого стать и смотреть вниз? Чтобы смотреть на учителя Геворга сверху вниз, одним арсеналом уже не обойтись, нужно, чтобы два арсенала взлетело в воздух, и дважды нужно погибнуть смертью героя. Ведь Акоб Кандоян если и умрет, то уж никак не дважды геройской смертью... Потому-то ему и показалось, что он, лично он утратил нечто важное, крайне важное. Он утратил право на чувство превосходства.

________________________
(*) Здесь: эй (тур.).
________________________

- Никак не возьму в толк, - четко выговаривая каждое слово, сказал Акоб Кандоян. - Учитель Геворг - и поджог турецкой джабаханы. Учитель Геворг - и смерть героя... не понимаю?.

- Что тут непонятного, - взыграло в Ованесе-аге родовое самолюбие. - Разве он не Мурадханян?.. В девяносто шестом меня ранило, отсюда вошло, отсюда вышло, - он два раза ткнул пальцем в бедро. - А если бы я умер?..

- От этого не умирают, Ованес-ага, шальная пуля...

- Как так - шальная? - озлился Ованес-ага. - Я дрался на Круглой горе.

- Какое у тебя было оружие? - смягчился Акоб-ага, чтобы полюбовно завершить недоразумение.

- Боевое! Боевое! - с нажимом раз за разом повторил Ованес-ага, но мысли его были далеки от этого разговора. Ему не давала покоя новость, которую принес Сурен. Хотелось все узнать про смерть брата, даже подробности подробностей: как пошел на задание, что сказал напоследок, сыт был или голоден, где его тело; тот, кто погиб как герой, достоин торжественных похорон, он готов понести все расходы, иначе какой же он брат?

- Сатеник, подай башмаки.

Сатеник не поверила своим ушам: с того дня, как начались бои, муж из дома не выходил и, кроме шлепанцев, другой обуви не надевал - и вдруг... башмаки. Если бы хоть полуботинки.

- Что ты попросил? - уточнила Сатеник, вытирая слезы.

- Свои башмаки.

- Зачем они тебе?

- Надо.

- Надень полуботинки.

- Не на свадьбу иду, давай башмаки... рабочую одежду.

Кряхтя и пофыркивая, он оделся с помощью Сатеник и направился к выходу. Сатеник проводила его. В последнюю минуту набралась смелости и спросила:

- Куда собрался-то?

- Взорву еще одну турецкую джабахану, чем я хуже твоего деверя? - ответил Ованес-ага. Вышел на пустынную улицу и зашагал в сторону Араруцких позиций. "Э-э, - буркнул он под нос, - когда умрешь, тогда тебя и полюбят". Огляделся по сторонам - ни души. Он глубоко вздохнул и дал волю слезам. "Чего плачешь, Аханес? - укорил он себя и тут же сам себе ответил: - Что мне делать, если не плакать? Столько потерь... Мертвых слезами не воскресишь, утешься живыми. Живыми... глаза бы мои на них не смотрели, Кто остался в живых... Вредно так нервничать, действует на здоровье", - подумал он и, стараясь успокоиться, вспомнил стишок, который кто-то из детей - то ли Сурен, то ли Лия - очень любил. Но почему вспомнился именно этот стишок?

Отчего ты плачешь, сын, мое сердечко?
Ах, меня побили, матушка-овечка.
Кто побил, ягненочек, кто, мое сердечко?
Старая колдунья, матушка-овечка.
Покажи, где больно, сын, мое сердечко?
Лапкам очень больно, матушка-овечка.
Как ты плакал, бедненький, как, мое сердечко?
- Ме-ме-ме, - я плакал, матушка-овечка.

"Ме-ме", - терзается сердце Ованеса-аги; успокоиться он не успокоился, а только сильнее разволновался.

Старший отряда встретил Ованеса-агу вежливо и со сдержанной грустью. "Да, так все и случилось... Прискорбно, что и говорить, но еще прискорбней, когда человек живет без всякой пользы и без всякой пользы умирает. ("На что он намекает?" - мелькнуло в голове у Ованеса-аги.) Дай Бог каждому такой смерти... Нет хороших и плохих людей, это ложь, в каждом хорошем человеке есть что-то плохое, в каждом плохом человеке есть что-то хорошее... Нет, ни капельки, не думайте, будто он полез в огонь под хмельком, по пьяной лавочке. Такого не было, а было вот что: попросил он у нас водки и полный до краев стакан вышвырнул во двор... Видно, голодный был, плотно поел, поспал до темноты. Банка с керосином прокеросиненная тряпка... попрощался он с нами, я его обнял... Десять минут... и десяти минут не прошло... раздался взрыв... Я ему сказал: туда идти труднее, чем возвращаться... ошибся... Возвратиться ему не удалось... Все время стоит перед глазами..."

- Господи, Бог всех армян, на тебя уповаю, - пробормотал Геворг и... Пополз по-пластунски? - нет; зашагал с песней "вперед, вперед"? - опять же нет; а вот согнувшись - в самую точку (он выбрал золотую середину); так вот, согнувшись, он осторожно шел во тьме. Дождь не переставал, дождь целил ему прямо в затылок. "Упавший в море дождя не боится, - усмехнулся он. - Не боится, не боится!" Но эти слова относились уже не к дождю, а к свистевшим над головой и рядом пулям - з-з-з!

Конечно, он мог бы выбрать путь покороче: пересечь Араруц-кую площадь и сразу очутиться перед двухэтажным зданием арсенала; на первом его этаже помещался оружейный склад, а на втором - укрепились турецкие аскеры, те самые аскеры, которые бежали из подожженного полицейского управления. Наученные горьким опытом, они день и ночь пеклись о своей безопасности, тем более что заботиться приходилось не только о собственной шкуре, но и о богатом оружейном складе. Турецкое командование решило в кратчайший срок ликвидировать этот склад и перебросить оружие в Шамирамский квартал, подальше от глаз неприятеля, но выполнение этого важного приказа почему-то откладывалось со дня на день.

Вот книжная лавка братьев Мкртчянов, вот столярная мастер-скай Сафаряна, парикмахерская "варвара" Минаса, по соседству с ней кофейня коротышки Арута, а вот и дощатое строеньице, где притулился "карагез", то бишь ванское кино. Пусть читатель, родом не из Вана, не думает, будто о настоящем кино ванец и понятия не имел. Некстати помянули мы кино, не могу я сейчас забыть о трудной миссии поджигателя Геворга Мурадханяна, бросить его посреди тернистого, а вернее, слякотного пути и pacсказывать, как...

(Благословен день, когда на стену большого зала Центральной школы повесили белое квадратное полотно, погасили лампы и... случилось чудо. Луч упал на квадратное полотно и высветил apмянские буквы; "Похороны отца всех армян Хримяна" - вот что; было написано там; а потом возник народ - движущиеся, шагающие, скорбные толпы. На экране появились купола Эчмиадзинского собора, какой-то человек пересек полотно, загородив собой все остальное; он шагал быстро-быстро, неся на голове крышку гроба. Потом показался гроб на плечах понуро идущих людей; весь зал встал в надежде увидеть лицо Батюшки Хримяна, но лица не было видно. Подумать только - сидишь себе в Ване и смотришь, как хоронили в Эчмиадзине армянского католикоса. Женщина прослезились, мужчины скорбно опустили головы. Чтобы развеять мрачное настроение всего зала, после похорон Батюшки Хримяна прокрутили смешную картину: муж и жена поссорились и с яростью швыряют друг в друга что ни попадя - бутылки, обувку, стол стулья, зеркало... удивительно и забавно - никто никого никуда не ранил, и оба супруга, судя по всему, не испытывали боли даже от удара тяжелым предметом. Теперь уже зрители от души и самозабвенно хохочут, слезы скорби сменяются безудержным смехом... Да что толковать, где вы были, когда ванец уже видел своими глазами настоящее кино?! Вот так, дорогой!)

Из двух дорог - одной короткой, но опасной, другой длинной, но сравнительно безопасной - поджигатель Геворг решил выбрать вторую. И двинулся вперед, хоронясь под стенами магазинов, лавок, подсобных базарных построек. Она исхожена им вдоль и поперек, эта площадь, - сперва ходил по ней школьником, потом учителем; брился в парикмахерской "варвара" - Минаса, пил кофе в кофейне коротышки Арута. Вспомнил Геворг и о том, как... над головой, вернее, над красной феской прожужжала пуля и вернула его к действительности. До него дошло, что он продвигается вперед не ползком, не пригнувшись, а выпрямившись во весь рост. "Дурак! - выругал он себя, - нашел время предаваться воспоминаниям, кончай свою миссию, а там как хочешь, так и шагай, что хочешь, то и вспоминай..." Геворг лег на живот и пополз со всей осторожностью, на какую был способен, стараясь не упустить из рук тяжелую посудину с керосином и прокеросиненную "растопку".

Добрался. Сейчас можно выпрямиться во весь рост, не опасаясь стать добычей пули: со второго этажа его уже не видно. Его могли бы заметить из Араруцкой церкви - там тоже турецкие позиции, - да и то лишь днем. Черт возьми, приятная это штука - безопасность! Двустворчатая некрашеная дверь укреплена железными засовами. К делу! Он выплескивает все содержимое посудины сверху вниз, расстилает на пороге прокеросиненную тряпку, дрожащими руками вытаскивает спички.

Тряпка задымилась и тут же занялась. Языки огня лизнули дверь, и ее охватило голубоватое пламя. С турецких позиций - в Араруцкой церкви и в школе - грянули тревожные залпы. Минута, и наш поджигатель увидел свою удлиненную тень на стенах сгоревшего полицейского управления. На втором этаже, над оружейным складом, поднялся переполох. Слух Геворга улавливал какие-то краткие приказы, отрывистую ругань по адресу "гяуров-комитетчиков". Неточный адрес: уже не существовало ни комитетчиков-дашнаков, ни рамкаваров, ни гнчаков. Были ванцы, был единый армянский народ, единою силой восставший против деспотии и смерти. Должен был прийти новый поэт (*) и через восемнадцать лет заповедать армянскому народу, в чем его спасение; это спасение, сказал он, в единстве. Ванец восемнадцатью годами раньше понял это.

________________________
(*) Имеется в виду Егише Чаренц (1897 - 1937) и его стихотворение "Завет".
________________________

- ... Недоля наша, - выдохнул Ованес-ага, утирая большим красным платком, может, пот, а может, слезы. - Амбарцум в Полисе умер, на чужбине похоронен, Мхо, наверное, в Эрманце загубили, сгинул без следа, без могилы, и вот Геворг, неприкаянный... хоть бы тело найти... предать земле с почестями, со священником, крест поставить...

Старший отряда горестно улыбнулся:

- У кого сейчас есть могила? Ишхана и его парней растерзали на куски и бросили в колодец. Такому человеку, как Врамян, Ванское море стало могилой... всех не перечесть. Как в "Песне Назе":

Сколько их, без могил, без пригляда...

Ованес-ага продолжил:

Ты не плачь, много слез я пролил...

Оба умолкли, и слышалась только неутихающая стрельба.

- На площади тоже валяются трупы. Хочешь, пойди посмотри...

Ованес-ага не без страха подошел к бойнице и широко раскрытыми глазами взглянул на грустное зрелище, которое являла собой Араруцкая площадь. Напротив стояла церковь, плененная турками Араруцкая церковь, и двухэтажная школа.

Ованесу-aгe почудилось, что и школа и церковь уменьшились, сжались и лишились былой значительности. Ованес-ага видел разграбленные магазины и лавки с разбитыми дверями и запорами, ну а сама площадь... сама площадь, показалось Ованесу-aгe, увеличилась, расширилась. Видимо, оттого, что она стала безлюдной и пустынной. Таким Араруцкий майдан Ованесу-aгe видеть еще не доводилось. Сказав, что площадь была безлюдна, мы хоть и совсем немного, но все-таки погрешили против истины. Ованес-ага быстро насчитал семерых; они лежали поврозь, кто где. Тяжелое зрелище подействовало на Ованеса-агу; он отпрянул назад: как знать, может, один из этих несчастных - его брат...

- Неделю назад их тоже было семеро, - словно прочитал мысли Ованеса-аги старший отряда, - стало быть, нашего... -

Он хотел сказать "учителя", но передумал, - господина Геворга убили не на площади, скорее всего, на развалинах полицейского управления.

- Злосчастная судьба! - проговорил Ованес-ага, ни к кому не обращаясь. - Сделал дело и довольный, с легким сердцем хотел уже вернуться. Нет, у него на роду было написано: "Уйти и не вернуться"... Что он вспомнил в последнюю минуту, о чем подумал?.. - Дело сделано, - пробормотал он, - теперь, Геворг, милый ты мой, давай Бог ноги!.. И он бросился к обгоревшим развалинам полицейского управления. "Уходить надо по короткой дороге, - подумал поджигатель, - сейчас безопасных дорог нет, везде огненный град... Вержин?" Он не слышит голоса Вержине и только по движению губ догадывается, что она говорит: - Бе-ги! Бе-ги!

- Я и так бегу, - сердится Геворг и силится оторвать ноги от земли, но внезапно ощущает, что он и без того от нее оторвался: по спущенной сверху веревке он взбирается ввысь, к небу, чтобы принести на землю звезду свободы...

Две пули, в голову и в сердце. Довольно было бы и одной.

Стреляйте, стреляйте, сволочи!

Он не услышал, как чудовищной силы взрыв потряс арсенал.

... С разбитым сердцем возвращался Ованес-ага с Араруцких позиций. Не может он не признать в глубине души, что его мучает совесть. Почему, что он такого сделал? Он-то чем виноват, что Геворг по ветру пустил свою долю отцовского наследства, отдал ее зеленому змию и остался ни с чем. Перед глазами Ованеса-аги прошла вся жизнь Геворга с детских лет до их последней встречи, до его трагической и геройской кончины. Нет, он не был обыкновенным пропойцей, забулдыгой. Он был рожден, по всей видимости, для больших, для великих дел, но судьба обделила его силой воли. И оттого большие, великие дела обернулись большими, великими словами. Он стал большим, великим говоруном, но кому могло прийти в голову, что великий этот говорун и впрямь способен на великую смерть?

... Былые невозвратные годы. Вспоминается Ованесу-aгe то далекое-далекое зеленое воскресенье, когда они, еще юноши, надумали запастись едой, отправиться вдвоем в Варагский монастырь и провести там выходной день. Накануне они рано улеглись спать и проснулись еще затемно. Ощупью оделись, прихватили два загодя приготовленных узелка и выскользнули из дома.

Они впервые шли по ванским улицам ночью. Незабываемая ночь! Со временем Ованесу-aгe многажды случалось ходить по улицам спящего города, но то, что отпечаталось в душе в самую первую ночь, осталось неповторимым.

Бродячий ночной ветерок перелетал в Айгестане с улицы на улицу, непостижимым, колдовским шепотком шушукались по берегам бегущих ручейков ивы и тополя, а под ногами у них струилась вода, взахлеб говорила что-то и пела странные, ни разу неслыханные песни. Улицы спящего города были исполнены неизъяснимых шорохов и волшебства. Над Айгестаном стояла полная луна, и, казалось, она завораживает, чарует, притягивает лучами спящий город - вверх, вверх. Чудилось, что луна добилась-таки своего: сады на две пяди оторвались от земли и потянулись к ней. Вдали ширился и набирал силу какой-то гармоничный, да-да, гармоничный шум - не море ли там вдали, за Цитаделью, заговорило со звездами, луной и прибрежным песком, или это старое, но не обветшалое сердце славной наирийской столицы бьется с неослабной страстью, наполняя кровью зеленые артерии города и ночи?

Ван не спит, он отсыпается днем под гам и гомон суеты своих вечно озабоченных жителей и глухой шум их утомляющих будней... и когда поздно вечером в больших и малых окнах бесчисленных домов гаснут большие и малые огни, когда засыпают наконец усталые, измотанные горожане, вот тогда-то и пробуждается древний, вековечный город, моргает своими вековыми каменными ресницами и начинает жить, жить новой, сверхъестественной, нереальной жизнью...

- Какая ночь, брат, какой Ван! - первым пришел в себя Ге-ворг.

- Вот он, Ван, - задохнулся Ованес, - дневной Ван это не Ван.

Вволю набрызгавшись, они умылись у родника, вытерли носовыми платками лица, бодро пересекли улицу Мирави Чадр и стали подниматься на Стальную гору. Минут через десять онщ вышли из рощицы, которая звалась Солахян, очутились в открытом поле и двинулись дальше, в сторону церкви Кармравор.

Перед ними высилась гора Вараг, окутанная синеватой дымкой и окропленная влажной лунной пыльцой, похорошевшая во предутреннем забытьи гора Вараг. По левую руку от них катился окаймленный по берегам тополями Пятничный ручей, а по пра вую, к югу, тянулись без конца и без края поля, стремясь кверху к айоцдзорской горе Гядук.

Шли два брата, опьяненные чистейшим воздухом полей и луной, шли весело и легко, шли молча, тихо; разве что переглянутся иной раз, улыбнутся - и снова идут на восток, все больше и больше отдаляясь от Вана, все ближе и ближе подходя к селу Шушанц.

Вспоминает Ованес-ага, вспоминает до мельчайших подробностей идущую по подножью горы дорогу к Варагу и ее последний извив к монастырю. Вспоминает Геворга, смуглолицего, черноволосого юношу Геворга с огромными светлыми глазами. Вспоминает, как из-за вершины Варага взошла утренняя звезда и на минуту, пока сполохи зари не осветили небо, показалось, что гора стала еще темней.

Неподалеку от монастыря, за дорогой громоздится большой утес, огромная скала, словно бы установленная тут человеком. Кто сейчас узнает, в каком веке исполин-ваятель отломил эту скалу от горы Вараг, взвалил на плечо и притащил сюда, возжелав высечь из нее статую? Что или кого хотел он высечь, этот безвестный ваятель - может статься, царицу Семирамиду или же богиню, а верней, небогиню Астхик?.. Потом, видимо, наступил черед войнам, дикие племена напали на мирные эти селения и долины, на землю и землепашцев, вместе с другими погиб и ваятель-исполин, а камень так и остался камнем, бездыханным и бездушным. Братья взобрались и уселись на этот утес лицом к востоку.

Занялся рассвет. Перед ними простирались обширные поля, дальше - широченный зеленый пояс Айгестана, еще дальше - крепость и Цитадель и, наконец, море, Ванское море, синий сон - ты скажи: сказка, а я скажу: легенда.

Перед ними стояла монастырская стена, за стеной - монастырь с его устремленными ввысь куполами, над куполами возвышалась гора Вараг, а над горой багряным светом отливала заря. Из боковых ворот монастыря высыпали коровы и овцы, позади них в клубах пыли висело их далекое от гармоничности и все-таки на диво гармоничное мычание и блеяние, а для братьев даже и в самой этой пыли было что-то приятно пьянящее.

Из-за южного горба горы в небо устремилось солнце. Море местами накинуло на себя оранжевый наряд, местами покраснело - не иначе от блеска красных артаметских яблок, - а местами неуступчиво оставалось мрачным и свинцовым. За морем развиднелась гора Сипан, гордая и печальная, и, едва показавшись, тут же окутала себя туманом - решила, наверное, еще поспать.

Несмелым шагом братья вошли в широкий и просторный монастырский двор. Перед их глазами удобно оперлась о гору Вараг церковь.

Но нет, это им только показалось - монастырь стоял поодаль от горы. Паломникам здесь предназначались длинные галереи, а для братии - комнаты и кельи. По двору взад-вперед сновали монастырские служки, подходили друг к другу, о чем-то перешептывались, а может, распоряжались, но кругом царила таинств венная и вместе деловая тишина. Здесь, видимо, говорят только вполголоса. Из церкви торопливо вышел монах и скрылся в одной из подсобных пристроек, и это тоже произвело на братьей немалое впечатление.

Их поманил к себе высокий остроусый человек с живыми, умными глазами - монастырский эконом господин Петрос.

- Городские? - спросил он. - Ночью не спали?

Они и вправду почти не спали, но чувствуют себя превосходно... сыновья Мурадханяна... Нет, еще не завтракали, но это ерунда, главное - они в Вараге... Как добраться до Апаранджанского ключа?.. Могила царя Сенекерима?.. А это школа?.. Что, значит "интернат"?.. Сейчас каникулы, и ученики, стало быть, разъехались по деревням?.. А городские в интернате есть?.. Кем хочу стать?.. Откуда мне знать - учителем, священнослужителем...

Языкастый и смелый Геворг понравился господину Петросу, Он искренне рассмеялся.

- Не многовато ли будет, сынок? Давай разделим по справедливости: твой брат станет священнослужителем, а ты - учителем, Он не стал священнослужителем, а брат добился-таки своего, стал учителем...

Ованес-ага вспоминает, как воодушевился господин Петрос, когда Геворг с чувством продекламировал стихотворение "Армянские церкви":

Армянские церкви, вы нашей судьбы
Надежные, верные стражи...

Остальное стерлось из памяти.

- Этот мальчик многое обещает! - воскликнул господин Петрос, положив руку на плечо Геворга. - А ну-ка заглянем в монастырский погреб, угощу вас нашим лавашом. Позавтракайте в Сарнапате, это у Апаранджанского ключа, не пожалеете.

Разве Ованес и Геворг не едали лаваша, разве в их узелках лаваша не было? Но ни с чем не сравнимый вкус того, монастырского лаваша Ованес-ага не забыл и доныне.

Слева в монастырской роще горбится зеленый холмик, там растут деревья и кустарники, там стоит ореховое дерево Батюшки Хримяна, в тени которого сидел на коврике варагский орел и редактировал "Васпуракан". Чуть повыше раскинулся ивовый скверик, называемый Сарнапат - холодная стена; там и бьет Апаранджанский ключ.

Сарнапат, ключ Апаранджан ... Ованес-ага много раз сиживал там за отменными яствами и напитками, но все это выветрилось из его памяти, осталась лишь та далекая картина отроческих лет, когда они с Геворгом впервые на славу позавтракали там, попили журчащей, как колокольчик, студеной, ключевой воды и уснули в траве крепким молодым сном.

А когда проснулись... им показалось, что у них три дня крошки во рту не было. И они уничтожили все свои припасы.

- Ованес, - сказал Геворг, - воду пить нельзя.

- Почему? - удивился Ованес.

- Снова есть захотим... от нее только аппетит разыгрывается.

Весь день они бродили. Поднялись на гору Вараг, спустились в долину Варага, набрали там первоцвета и маков, пожевали щавеля, вскарабкались к крепости Астхка, где, по преданию, много веков назад было святилище языческой богини Анаит. Крепость Астхка стояла на самой вершине горы Вараг, и оттуда, по свидетельству старожилов-очевидцев, можно было разглядеть окутанную дымкой вершину Арарата. Утверждали даже, что, вооружившись биноклем доктора Ашера, можно рассмотреть не только величественную главу Арарата, но и вмерзший в вечные снега обломок Ноева ковчега. К сожалению, им не удалось увидеть ни этого археологического чуда, ни даже самого Арарата, и не оттого, что они не были вооружены - мы разумеем бинокль доктора Ашера, - а оттого, что в этот час северную сторону света окутывал густой туман.

Незабываемый, незабвенный день! Сейчас Ованес-ага вспоминает: когда они вернулись в монастырь, господин Петрос повел их в типографию и показал, как печатают книги и газеты. И здесь бойкостью и развитостью ума Геворг снова восхитил не одного лишь господина Петроса, но и Ованеса. Он стал у печатного станка, обратил взгляд на картину, изображавшую святого Саака и святого Месропа - она висела на стене, - и продекламировал:

Славьтесь вовеки, Саак и Месроп, Жизни армянской отважные стражи! Сколько бы ни исходили мы троп, Ваша дорога всех лучше и краше.

Как было дальше, Ованес-ага позабыл, запомнились только последние две строки:

... Пусть же за поступью нашей следят Ваши глаза неусыпно и вечно.

"Аферим, сынок, аферим", (*) - воодушевился господин Петрос, - тебя ждет большое, очень большое будущее... А теперь пошли, угощу вас на прощанье нашим лавашом, сливками, мацуном. А там, глядишь, вам пора потихонькуполегоньку в город...

Так и сделали.

Большое будущее... Пожил Геворг, вырос, так и не нашел себя, жил мелкими сиюминутными заботами, отчаянно метался, испытал и повидал всякое, и когда наконец настало большое будущее, он ушел из жизни и не увидал его.

Под бременем воспоминаний и горьких раздумий возвращается Ованес-ага домой. Только сейчас он начинает понимать, что был не бог весть каким братом - себялюбивым, эгоистичным. Ему почти ничего не стоило бы радовать братьев, скрашивать им жизнь, но он не утруждал, щадил и оберегал себя. В неоплатном долгу он перед Геворгом. Не затем ли, чтобы как-то погасить этот долг, он хотел пышно и торжественно похоронить брата и утишить угрызения совести? Но и это невозможно. Его брат из числа тех, о ком поется: "Сколько их, без могил, без пригляда".

Может, устроить поминки? Какие поминки, когда гремят бои, - это с одной стороны, а с другой - что ставить на стол? Эрманца больше нет, оттуда не пригонишь пару телок или несколько барашков, не позовешь мясника Мисо освежевать их, не разведешь огонь, не поставишь на него огромные котлы, чтобы овеять сады дымом и запахом жертвенного мяса. Какие поминки с кавурмой?.. Это не поминки.

Мхо угодил в Эрманце в западню, не выбрался. Как там Искуи с малышами?.. Эх-эх, Мхитар (**), займи крылья у птиц небесных, прилети, утешь безутешного своего брата, утешь, Мхитар!..

________________________
(*) 3десь: замечательно, превосходно (тур.).
(**) Мхитар - утешитель (арм.)

________________________

А вот и дом. Ованес-ага глубоко вздохнул и постучался, но не как обычно - отрывистым хозяйским стуком. Нет, он постучался робко, неуверенно и вспомнил, что так стучались к ним айсо-ры из Эрманца, да еще нищие...

Ван волновался, волновался мутными тяжелыми волнами. Ожесточенные неравные бои - они шли уже не одну неделю - камня на камне не оставили от прежней слаженной жизни и лишили город былого облика. Ван стал неузнаваем. Окончательно он потерял свое лицо, когда его заполнили и мирным путем завоевали толпы голодных беженцев.

Шел дождь.

С толпами голодных беженцев до города добрались несколько уцелевших айсоров из деревни Эрманц. Они пришли к Ованесу-аге, постучались. Дверь открыла Сатеник. Без приветствий, без простого "здравствуйте", без единого вопроса они устремились в своих лохмотьях к навесу на заднем дворе. Среди этих иссохших, кожа да кости, пришельцев - их было семеро - Сатеник узнала верного, преданного их семейству человека.

- Ормз? - обомлела она, не веря своим глазам.

- Я Ормз, младшая хатун, - с трудом выговорил он. Во двор вышел обеспокоенный Ованес-ага.

- Ормз?

- Я, господин.

Это и впрямь был Ормз, его выдавали пепельные обвислые усы и большие глаза. Ничего кроме от Ормза не осталось.

- Мхо? - спросил Ованес-ага, не ожидая ничего доброго.

- Мхо нет, господин, Эрманца нет, всех вырезали, - он провел пальцем по горлу.

Что-то в груди Ованеса-аги раскалилось, загорелось, погасло и обуглилось, испепелилось. До него только сейчас дошло, что Ормз не один. Под навесом впритык сгрудились две женщины неопределенного возраста, двое мужчин, подросток с перевязанным глазом и юноша, с лица которого не сходила улыбка; только внимательно присмотревшись, можно было догадаться, что это не улыбка, а гримаса боли.

Ованес-ага вернулся к себе, в облюбованный угол кухни; ему сдавалось, что он не идет, а плывет по воздуху. Ноги были как ватные, и он не ощущал под ними земли. А когда садился, померещилось, что провалился в глубокую яму, в колодец.

Эрманца нет, Мхо нет. Ясное дело, идет война, а во время войны изюмом да горохом не жалуют. Взять Симона-агу - потерял все и голову в придачу. А с Фаносом-агой они теперь ровня - оба на нуле; что-то Фанос-ага не показывается. Сам он, слава Богу, голода не испытал. И не испытает...

- Сатеник! - позвал Ованес-ага. Вошла Сатеник. - Сатеник, накорми айсоров. А Вержин пусть приготовит мне кофе.

- Чем их покормить?

- Фасоль, чечевичная похлебка... я и это должен говорить? Пускай переберутся в хлев, там поудобнее... Господи, Господи... Вержин!

- Чего тебе от нее?

- Пусть приготовит мне кофе.

- Перевернись мир, ты от своего кофе не отступишься, - буркнула Сатеник и поставила на огонь джезве.

Легким лучиком, несмотря на довольно грузное тело, скользнула в кухню Вержине.

- Вержин, - распорядилась Сатеник, - поставь на огонь кастрюлю, чечевицу перебери и помой...

"Вот вредная баба", - выругался про себя Ованес-ага, смекнув, что Сатеник все сделала наоборот: за кофе взялась сама, заботы об айсорах перепоручила Вержине.

Видит Бог, с той минуты, когда Ованес-ага узнал, подробности Геворговой смерти, он почувствовал, что кривая дорожка греха для него закрыта. Погибший брат молча стал между ним и Вержине, заслонив ее от глаз Ованеса-аги. Больше того, Вержине отошла, оторвалась от Сатеник и слилась с Лией. К прежним его чувствам к Вержине примешалось совершенно новое чувство, и она стала для него дороже, любимее. Хотелось заботиться о ней, как о родной, не бросать в одиночестве и нужде. Она еще молода, Вержине, не познавшая любви и нежности красавица Вержин, надо подумать и о ее будущем. Он вправе гордиться и радоваться широте и щедрости своей натуры - красивая вдова его геройски погибшего брата живет в его доме, под его покровительством. Найдутся злые Языки и станут судачить, что Вержине батрачит на них, что она служанка Сатеник. Пускай судачат. В конце концов, война не вечна, наступит мир, он пошлет Beржин в протестантское училище, пускай выучится кройке, шитью, рукоделию. Ованес-ага ничего не пожалеет ради красавицы Вержин, только бы совесть не мучила его всякий раз, как он вспомнит брата.

Он то и дело замечает на себе красноречивый взгляд Вержине. Отгоняя преступные мысли, Ованес-ага внушает себе, что в Вержине просто-напросто говорит признательность. Когда же этот довод кажется ему неубедительным или малоубедительным, он, дабы не распускаться, заставляет себя вспоминать подробности героической гибели брата. Гоня прочь дурные помыслы и соблазны, он обращается за помощью к Библии и, закрыв глаза, твердит "Отче наш", при этом с особым нажимом произносит да еще и повторяет: "И не введи нас во искушение, но избавь от лукавого".

- Вержин, дочка, поставь кофе...

С первого же дня замужества Вержине завидовала Сатеник, завидовала, что у той сильный и всемогущий муж, обеспечивший ей счастливую жизнь. А она... "Что мне делать? - жаловалась Вержине Геворгу. - Пойти стать при Сатеник бедной родственницей?" Теперь же, когда мужа нет, когда она по воле Ованеса-аги живет в его доме, когда она безропотно трудится как "бедная родственница", а попросту служанка, она хочет... чего она хочет, отнять Ованеса-агу у Сатеник? Нет, это немыслимо и неосуществимо, просто она хочет урвать у Сатеник половину ее счастья, взять свою долю и наслаждаться ею, но так, чтобы никто об этом не знал.

Вержине толкают, подталкивают к греховным мыслям и зыбкое ее положение, и война, и каждодневные тревоги, и беспрестанные обстрелы. Спала она в той же просторной кухне, что и супруги, в противоположном углу. Когда поздно ночью гасили свет и все погружалось в непроглядную тьму, когда яснее и четче слышались залпы, в голове у Вержине вертелось лишь одно: конец света. Конец света, и еще неизвестно, наступит ли утро...

Все чаще перед нею возникал образ погибшего мужа. "Видишь, - говорил Геворг, - я тебя не устраивал, как только ты меня не обзывала, видишь, я сделал такое, что все ванцы обо мне говорят. Я совершил подвиг во имя свободы Вана. Вот". Вержине прикрывала веки, чтобы не видеть измученного мужнина лица, и ловила себя на том, что уже не презирает Геворга, как раньше; нет в глубине ее души и прежней ненависти к нему; все это исчезло, и ей до боли его жаль. Она понимала и то, что мысль урвать у Сатеник половину ее счастья навеяли ночные кошмары... Ночь уходила, приходил день с будничной своей суетой и хлопотами, Вержине заботливо, как родная родному, ставила перед Ованесом-агой дымящееся наргиле и ночные тревоги мнились ей такими далекими, такими бессмысленными, нелепыми...

Вержине ворошит прошлое, припоминает из жизни мужа то то и это, и любая мелочь представляется ей сейчас важной и многозначительной. Чего уж там сомневаться - она не знала мужа. Однажды в выходной - когда же это было? - все учителя школы выехали с семьями за город. Сели на пароход, объездили острова Лим, Ктуц, Артер и Ахтамар. Побывали в Нареке, приложились губами к надгробному камню Григора Нарекаци. странное дело, за все это время он не выпил ни капли.

- Почему вы не пьете, господин Геворг, у вас что-то с желтком? - спросил Асканаз Дудикян.

- Меня мучит не желудок, а время, - без тени улыбки ответил Геворг коллеге. - Я и без вина пьян.

- Чем же вы пьяны, господин Геворг?

- Историей, эфенди, горестной армянской историей.

Он часами бродил по острову, внимательно рассматривал хачкары и надписи на них, а устав, отдыхал на "камне Раффи", улыбался своим мыслям, хмурился и, прикрыв веки, то ли деклами ровал что-то шепотом, то ли пел.

А поздно вечером Вержине застала его "на камне Раффи" слезах. Бывало, он плакал и дома - когда напивался до чертике" когда Вержине осыпала его бранью, когда... а теперь-то что "Может, он выпил тайком?" - предположила она.

- Что случилось?

Застигнутый врасплох, он быстро вытер глаза большим пла? ком и буркнул:

- Ступай, оставь меня.

Он был трезв как стеклышко, он терзался какими-то думами. Вержине поднялась в монастырские покои для паломников, уснула безмятежным сном и больше никогда не вспоминала про этот случай. А сейчас до нее доносится сквозь годы вопрос учи теля господина Асканаза Дудикяна и ответ мужа:

- Чем вы пьяны, господин Геворг?

- Историей, эфенди, горестной армянской историей.

Как-то раз он явился домой ночью, пьяный и злой. Получил жалованье. Серебряные меджидие скользнули под подушку Вержине. Она не спала, но притворилась, что спит, твердо вознамерившись не ссориться и не трепать нервы. Верно ведь сказана: дурному проповедь - что черному мыло. Сквозь смеженные ресницы она увидела в полумраке комнаты бледное лицо мужа; он сидел у окна и, обхватив голову руками, что-то бормотал.

Вержине не утерпела:

- Приличный человек не пьет. Если и выпьет, так для веселья. А ты ведь и веселиться-то не умеешь Кто бы тебя спросил: зачем пьешь?

- Вино сопутствует не только веселью; но и печали, - прозвучало в ответ. - Не спишь?

Нет, Вержине не спит - по-видимому, и бессонница сопутствует не только веселью, но и печали. Так оно, повидимому, и есть...

- Тысячи, десятки тысяч мы потеряли! Где уж тут пить на радостях или спать спокойно!

Вержине догадалась, отчего горюет муж. Плакать или смеяться? Не раз, бывало, услыхав, что Ованес-ага провернул выгодное дельце и остался с большим барышом, он являлся домой со счастливой улыбкой.

- Ну, слава Богу, на тысячу - тысяча прибыли...

- Тебе-то что, убогий? - неизменно возмущалась Вержине. - Тебе-то какой прок от его прибыли?

Он хлопал по-детски наивными добрыми глазами и оправдывался:

- Это же мой брат, понимаешь, брат!..

Вот пожалуйста: "Тысячи, десятки тысяч мы потеряли..."

- Ложись-ка лучше, - зевнула Вержине. - Не тебе оплакивать эти потери.

- Почему не мне? Разве я не армянин? - повысил он голос. - Разве ты не армянка?

- Тебя послушать, так всем армянам надо оплакивать потери твоего Ованеса-аги.

- Какой Ованес-ага? Ты о чем? - удивился муж. - Выпил я, а пьяна ты?

- Ты выпил, ты и пьяный, - отрезала Вержине. - Тысячи мы потеряли - это ты сказал или я?

- Конечно я! - стукнул себя кулаком по бедру муж. - Ужасная, чудовищная история... тысячи тысяч... в Адане... вырезали, турки армян ... кровожадные звери, гиены!..

Теперь, когда его нет, когда он ушел из жизни так во всех смыслах неожиданно, Вержине вспоминает далекие и близкие эпизоды, подробности, разговоры, и все это кажется ей необыкновенно важным, важным и многозначительным. Нет, ее муж не был заурядным пьянчужкой, ветрогоном и пустомелей: ему не удалось найти своего места в жизни, и он решил смертью возвысить себя и занять достойное его место. И он возвысил себя. Он занял это место...

Ованес-ага как заснул, так и проснулся. Вспомнил: "Эрманца нет, Мхо нет". Ованес-ага не принадлежал к тем людям, которые молча копят горе в душе, чтобы оно разъедало ее как моль, вовсе нет. Он был не таков. Гибель Геворга смыла и вытерла слезы, которые он проливал по своему торговому дому, а трагический конец Эрманца, Мхитара и его семьи отбросил, отодвинул на задний план смерть Геворга. Новое из ряда вон выходящее событие, новое потрясение если и не заставило бы забыть эту свежую бола и скорбь, то хотя бы смягчило ее.

Он подумал о приютившихся в хлеву беженцах, потом мысли унесли его далеко-далеко, и он припомнил Амбарцума, мать... а следом Геворга, Мхо. На том свете они уже, наверное, отыскал" друг друга и рассказывают о том, что выпало каждому из них. Не исключено, что они судачат о нем... Почему, собственно, что o такого сделал? Разве их доля не счастливее его доли: ведь он-то не умер, жив он, он вынес тяжкое свое горе и теперь царствует на руинах...

Ованес-ага решил отвлечься и взялся размышлять над весьма серьезными проблемами. Говорят, военное командование не знает покоя ни днем ни ночью. Все верно. Не до сна бойцам на позициях, не до сна и командирам. А как уснуть бойцам, если бодрствуют турки? Погибли завалли (*) Врамян и Ишхан, ушли навсегда. Ованес-ага восстанавливает в памяти тот немыслимый далекий теперь год и день, когда он увидел и того и другого. Об Ишхане всегда говорили, что у него длинные волосы и большая борода, а увидел он человека со стрижеными волосами и куцей бородкой. Наверное, как женился, остепенился. Изменил бичим (**), чтобы жену и детишек не пугать. Врамян, тот любил цветы; теперь он на дне моря, а там цветы не растут. Негодяй он этот Джевдед! Арам сам не свой бродит по позициям. Придет день, и он погибнет.

________________________
(*) Бедняги (тур.).
(**) Внешность, облик (тур.).

________________________

Говорят, Тевос Техтркян и Ширин из Харакониса явились в штаб и потребовали у Екаряна: позволь-де всем бойцам и нам тоже оставить город и перейти границу. А народ? А народ бросим на милость Джевдеда. Сволочи! Екарян разоружил этих мерзавцев и взял под стражу, Арам сказал: "Да здравствует Екарян!" А Мигран Манасерян, тот вообще в боях не участвует; отпустил бороду, сидит дома, отговаривается - то живот болит, то бок болит... Чтоб тебе свету от боли не взвидеть! Струсил, и ничего больше. Теперь он сам за Кармиле бегает. А та его ни во что не ставит! Она ему спела:

Позор тебе за то, что нет
Оружия в твоих руках!..

А он ей ответил:

Поверь, что ты одна в моей судьбе.
Безумным стал я от любви к тебе...

И шагнул к девушке. Кармиль подняла такой крик, что на помощь прибежала старшая хатун. Старшая хатун сказала Миграну: "Будь проклят тот день, когда я тебя родила, и молоко, которым я тебя выкормила!.. Весь Ван сражается, а тебе хоть трава не расти, ищешь, где бы схорониться..."

А новопоколенец и пустобрех Грант Багратуни, вместо того чтобы пойти на позиции, явился в штаб к господину Екаряну и заявил:

- Я хочу воевать...

- Бери оружие и ступай на Чантикяновскую позицию, - приказал господин Екарян.

- Но я хочу воевать не оружием, - возроптал герой-новопоколенец.

- А чем же? - удивился Екарян.

- Пером, - ответил Грант Багратуни.

- Мы Джевдеду любовных писем не пишем, - сказал господин Екарян, - так что в твоем пере не нуждаемся... Фанос Терлемезян художник, однако отложил кисть и бьется с оружием в руках как герой... Иди и ты воюй!

Грант Багратуни, однако, предпочел пойти домой и вызубрить от слова до слова роль Аслана из "Долины слез": когда, мол, война кончится, взойду на сцену и сыграю эту роль...

Стыдись, Грант Багратуни! Учитель школы Ерамяна и писатель господин Арам Тумахян почему-то может и драться, и воодушевлять своей отвагой товарищей, говорить им: в каждом ванце живет прародитель Айк, победитель Бэла. Аферим, господин Арам!

Сейчас Ованес-ага сидит на развалинах, и не просто сидит, но сидит в исполненной скорби позе, подперев голову левой ладонью, и впрямь скорбящий Отец-Отечество. Окрест него - пустынно - руины городов и сел, вековых крепостей и храмов; сидит Ованес-ага и размышляет, как это тяжко быть Отцом-Отечеством: ни с места ни двинься, ни за ухом не почеши. Ованес-ага забыл про голод, но его мучит жажда. Вдали течет река. "Это Аракс, - думает Ованес-ага. - Может, встать, побродить по берегу, наклониться и незаметно попить?.. Нельзя, - думает Ованес-ага, - никак нельзя". Вот если бы пришел Аршак Дзетотян со своим фотографическим аппаратом и сделал с него снимок, тогда он мог бы чувствовать себя свободным. Да откуд ему здесь взяться, Аршаку Дзетотяну, среди этих руин?

Ованес-ага слышит легкие шаги, но не имеет права оглянуться и взглянуть, кто это. Кто-то склоняется над ним сзади и кладет перед ним дымящееся наргиле. Хушуш? Нет, Сатеник. Ованес-ага озадачен: вправе ли Отец-Отечество курить наргиле, вправе ли побаловаться с женой?

- Пришла, шолофик? - с нежностью говорит Ованес-ага.

- Пришла, - говорит Сатеник. - Встань и зарычи, как леа

- Зачем? - удивляется Ованес-ага.

- Затем, - отзывается Сатеник и поясняет: - Час пробил. Армении пора зарычать.

- Сперва наргиле покурю, потом зарычу, или, может, зарычать, а там и покурить со спокойной совестью?

Сатеник смеется аляфранка, точь-в-точь госпожа Хушуш, жена управляющего его магазином господина Сета, падает nepe Ованесом-агой ниц, обнимает его колени и говорит точь-в-точь Вержине:

- Я твоя служанка, господин.

И в ту минуту, когда Ованес-ага начинает ласкать Сатеник, из развалин появляются знакомые люди, знакомые лица; они смотрят на Ованеса-агу и смеются - Елия Нахшунян, Акоб Дурзяц Врамян, Симон-ага, Ишхан, Амбарцум, Мхо... ушедшие из жизни ни мученики и страстотерпцы. Они смеются: ха-ха-ха! Ованес-ага просыпается.

Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание

 

Дополнительная информация:

Источник: Гурген Маари «Горящие сады».
Издательство «Текст», «Дружба народов». Москва 2001.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Леонид Теракопян о романе Г. Маари Горящие сады
Рассказы Гургена Маари

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice