ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Гурген Маари

ГОРЯЩИЕ САДЫ


Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание


СКАЗАНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ.

О городе, видных его гражданах и о весьма
знаменательных событиях. "Васпура-а-а..."

1

У города, о коем мы ведем, забросив все иные дела, наш рассказ, были, разумеется, свои центры. К таковым следует отнести площадь Арарк, или, как ее называли горожане, Араруцкий майдан; ее, мы имеем в виду площадь, окружали магазины и лавки. Подлинный же торговый и ремесленный центр располагался, как мы уже говорили, в другой части Вана, именуемой попросту Город или же Цитадель, что, однако, не мешало Айгестану иметь свои, так сказать, торговоремесленные подцентры. Здесь же, в Айгестане, находилась и Араруцкая церковь со своей приходской школой, маслобойней и кладбищем за церковной оградой. Араруцкий майдан тяготел вырваться за пределы вмещающего и обособляющего все это круга.

Рядом с многочисленными бакалейными лавками здесь можно было увидеть небольшие мануфактурные магазинчики, торговцев скобяными изделиями - серпами, замками, крюками, мастерскую, где изготовляли сальные свечи и мыло, парикмахерскую, пекарню. Тут же располагалась и маленькая кузница Арабо. Радовал глаз магазин школьных принадлежностей, где помимо всего прочего продавались еще и сводившие с ума мальчишек резиновые мячи. Иногда, преимущественно летом и осенью, площадь Арарк превращалась в основной центр города; происходило это по воскресным дням, когда сюда стекались из окрестных деревень крестьяне на волах, ослах, больших и малых арбах, доверху груженных всевозможной снедью и плодами. Там и сям громоздились горы арбузов и дынь, стояли корзины, полные свежей рыбой, персиками, виноградом, яблоками, грушами, и среди этого пиршества красок и запахов царил аромат дынь. Да, по воскресеньям воздух на майдане был наполнен дынным благоуханием.

Здесь же, на майдане, находился и маркьяз - двухэтажное здание полицейской управы.

Была на площади Арарк и небольшая кофейня. Что до игорных заведений, то их здесь не держали. Зато именно на майдане размещалось единственное в городе одноэтажное дощатое строеньице, где за десять пара можно было увидать карагёз (*); в темной комнате на белом освещенном полотне смешно двигались тени людей и животных.

________________________
(*) Черный глаз (тур.).
________________________

Говоря современным языком, площадь Арарк могла похвастаться единственным в Ване кинотеатром.

Невзирая на все помянутые достоинства площади, ее обитателей невесть почему называли майданскими скупердяями; с какой стати? - спросите вы, но об этом следовало бы полюбопытствовать у жителей Норашена, которых майданцы в свой черед именовали ни больше ни меньше нищими, но гордыми норашенцами.

Норашенская площадь была куда меньше майдана. По правде говоря, здесь и площади-то никакой не было: Норашенская церковь, рядом кладбище того же имени и несколько лавчонок перед ним. Вот и все. Но как раз в Норашене обитали самые зажиточные и состоятельные ванцы. Неподалеку стояли дома Гапамаджянов и Терзибашянов, неподалеку же - школы норашенская и Сандхтян, первая мужская, вторая - женская. И опять-таки неподалеку - дом Симона-аги Тутунджяна с разбитым перед ним огромным виноградником, Американская миссия с училищем, которое посещали и мальчики и девочки, с протестантской молельней, госпиталем, аптекой и гигантской, видной из любого конца города ветряной мельницей, имевшей, кстати сказать, скорее рекламное, нежели практическое назначение: знай, мол, наших; так вот, все это или почти все входило в зону влияния Норашена. Если же присовокупить к сказанному, что прямо напротив женской школы Сандхтян жил не кто иной как господин Ишхан, то мудрено будет не усмотреть у Норашена известного превосходства над прочими кварталами. По соседству с норашенской школой стояла мельница, а рядом с мельницей кофейня, примечательная тем, что была только кофейней и более ничем.

Против кофейни стоял двухэтажный дом Аджем-Хачояна с просторным двором и выходящими во двор длинными открытыми балконами, прозванными оросбац. Фасадом для подобных домов старой архитектурной школы служила глухая стена с входной дверью, непременно снабженной гнутым молоточком и квадратным окошком на самом верху, дабы можно было узнать, кто стучится в дверь. Надо полагать, что название выходящего во двор открытого балкона - оросбац - это название происходило от ересбац, что значит открытое лицо, потому что лишь балкон словно приоткрывал лицо старых, "закрытого" стиля домов.

Засим, после краткой архитектурной характеристики дома, мы не можем лишить себя удовольствия отметить, что в этом, именно в этом доме живет господин Карапет Аджем-Хачоян - один из добросовестнейших учителей школы при Араруцкой церкви. Будь, однако, данное обстоятельство единственным, оно едва ли заставило бы нас вспомнить этого маленького смуглолицего человека с большими черными глазами и густыми черными же усами. Господин Карапет Аджем-Хачоян снискал широкую и шумную известность исполнением роли сельского старосты Мно в "Долине слез" (*), игумена в "Старых богах" (**) и Яго в "Отелло". Особенно взбудоражил ванцев Яго господина Карапета. Кое-кто не в силах совладать с эмоциями, пытался швырять в коварного клеветника стулья, нашлись горячие головы, готовые подстеречь подлеца на улице и дать ему хорошую взбучку, но зрители поумнее решили воздействовать на ход спектакля выкриками с места:

- Не верь этому мерзавцу, болван!

- Платок у него, у негодяя, дурья башка!

- Дездемона не виновата, зверюга ты этакий!

- Сгори он, твой платок!

________________________
(*) Пьеса Аветиса Агароняна (1866 - 1948).
(**) Пьеса Левона Шанта (1869-1951).

________________________

В первом ряду сидел Саргис-ага, отец господина Карапета, то бишь мерзопакостного Яго. Душа его не вынесла сыновнего позора, Саргис-ага ушел со спектакля, так и не узнав, чем он завершился, сконфуженный вернулся домой и рассказал жене, краснощекой Катик-хатун, сколь постыдно ведет себя их уважаемый сын на глазах у честного народа. Катик-хатун донельзя расстроилась и тут же обвинила во всем мужа: надо было, мол, не бежать домой, а растолковать сыну, что к чему. Увидев сына наутро после спектакля, отец сказал ему всего лишь одно слово:

- Стыдись!

Господин Карапет Аджем-Хачоян, разумеется, не счел за труд обстоятельно разъяснить отцу, что это театр, что "Отелло" написал Уильям Шекспир, что у каждого актера своя роль, что Дездемона, госпожа Соломе Трчунян, ушла домой жива-здорова, и далее в том же духе, однако отец ему ответил:

- Ты меня дураком не выставляй! Этот Шекспир или как там его, когда писал, у него свои счеты-расчеты были. А твое дело, раз ты артист, играть роли хороших людей - и сам станешь лучше, и народ порадуешь. Пускай того бесстыжего играет кто другой, тот же Карапет Дантоян, кроме тебя некому, что ли?

Мы не располагаем сведениями о том, сколь развиты и устойчивы были эстетические взгляды Саргиса-аги и способны ли они были выдержать критику, но мы можем доподлинно, твердо и доказательно говорить, что сын Саргиса-аги выдержал критику отца.

- Этому новому поколению, ему все нипочем!

Сообщим непосвященному читателю еще одну деталь. В городе функционировали три партии, и у каждой была своя театральная труппа. Отметим также, что партия, которой на сцене жизни досталась наиболее важная политическая роль, не смогла блеснуть в храме Мельпомены, зато из недр двух других партий, чьи политические роли едва ли не сводились к ролям бессловесных статистов, вышли такие величины, как Арташес Солакян, Абраам Брутян, Карапет Аджем-Хачоян... всех не перечислишь.

В Ване было три клуба-библиотеки, среди них прежде всего выделялась библиотека "Свет свободы". Заметна была и библиотека "Воин".

Библиотека "Аветисян" находилась у родника Мец-Кяндрчи. Вокруг родника шелестели раскидистые ивы, придавая этому тенистому уголку необычайную прелесть, а библиотеке - особую привлекательность. Библиотека "Аветисян" размещалась на втором этаже здания, тогда как на первом - популярная кофейня "Ширак". Разница между кофейней и расположенной над ней библиотекой заключалась единственно в том, что библиотека, как правило, пустовала, а в кофейне отбою не было от посетителей. Буквально в нескольких шагах отсюда жил господин Ованес Кулоглян, видный оратор и историк, личность выдающаяся в среде рамкаварской интеллигенции; необходимо, однако, заметить, что корабль его жизни подвергся серьезным испытаниям. Господин Кулоглян преподавал в школе при Варагском монастыре и пользовался там немалым авторитетом. Увы, на поприще народного образования нашлись свои Яго, не жалевшие усилий, дабы опорочить господина Ованеса и изгнать из монастыря. Поначалу их труды пропадали втуне. Мутные волны злословия как накатывали, так и разбивались, не достигая ног господина Кулогляна. Тогда его противники прибегли к крайним мерам. В один прекрасный день (прекрасный, разумеется, вовсе не для господина Ованеса) в полисском "Бюзандионе" или, может быть, "Жаманаке" появилась корреспонденция из Вана ("Наш корреспондент сообщает..."), согласно которой Ованес Кулоглян...

Удар был страшен, страшен, подл и низок. И противники добились-таки своего. Господин Ованес Кулоглян оставил Вараг, спустился в город и направился к епархиальному начальнику его преосвященству Сараджяну.

- Ованес, сын мой, что случилось, отчего ты чернее тучи? - спросил епископ, ухмыляясь в усы.

- Святой отец, мои недоброжелатели...

- Знаю, знаю, - прервал его Сараджян, - читал.

- Что посоветуете, святой отец, как мне быть?

- Что тебе сказать, сын мой? - погладил бороду глава епархии. - Впредь будь осмотрительней.

- Но, святой отец, я, право же, ни сном ни духом! - пылко воскликнул оклеветанный.

- Будь осторожен с врагами, сын мой. Ступай в женское училище. А осторожность никогда не повредит...

Дорога в частное женское училище сестер Кондакчян пролегала для господина Кулогляна мимо кофейни, и он имел обыкновение выходить из дому на полчаса раньше, чтобы выпить чашку кофе в компании с Португаляном, Хримяном и Аветисяном, а то и посидеть в качестве искушенного советчика возле игроков в нарды.

Со стороны Хамуркасана появился учитель анкуйсдзорской школы и по совместительству бухгалтер господин Мкртич Аджемян с несколькими непременными гроссбухами под мышкой.

- Сегодня господин Мкртич отлично выглядит, - не упускал случая отметить записной весельчак Микаэл-ага Пароникян. - Господин Мкртич, чашечку кофе?

- Благодарствуйте, я, к сожалению, опаздываю, - отвечал господин Мкртич и так покачивал головой, что это означало и "нет", и "здравствуйте", и "до свидания".

Коль скоро ухо уловило стук костяшек домино, можешь не сомневаться - в кофейне пребывает Гевонд-эфенди Ханджян, высокий, одетый в военный мундир, с умными светлыми глазами и улыбчивым лицом человек, являющий собою дипломатическую мысль рамкаварской партии. Стука домино сегодня не слышно, зато слышны гомерический хохот и громкие восклицания. Компания молодежи перелистывает отпечатанную на гектографе группой тило (иначе говоря, представителями нового поколения) сатирическую газету "Антихрист", где помещены весьма удачные карикатуры на Гевонда-эфенди.

Только этой и никакой другой дороге отдавал предпочтем еще один не менее влиятельный в городе эфенди - статны красивый Рубен Шатворян, имевший в качестве не столь уж мелкого чиновника определенный вес в административных кругов. Всякий раз, проезжая мимо верхом, он, предупредительный любезный, поднимал плеть и взмахивал ею, что означало: привет вам, бездельники, привет!

Здесь коротали долгий досуг рядовые рамкавары - Мартир Парикян, Амаяк Чортанян, Арам Мартикян и многие другие, но одно лишь упоминание их имен отняло бы у нас столько времени...Царившая в кофейне теплая приятельская обстановка нарушалась разве что тогда, когда мимо проходил один из тило, то бишь, напомним, человек новейших воззрений, Грант Багратуни-Каринян, еще издали кричавший:

- Пламенный привет классу невежд! Все, разумеется, дружно отмалчивались, и новопоколенец Грант Багратуни-Каринян удалялся, скаля зубы над собственной остротой. Мало кто сомневался, что он держит путь к Черной воде по ту сторону Анкуйсдзора, где на каменистом взгорке обычно собирались новопоколенцы. Чего только не натерпелся Ван от этих доморощенных экстремистов, этих духовных разбойников, для которых не было на свете ничего святого и которые отрицали все и вся...

И еще натерпится. Многое предстоит претерпеть Вану... У рамкаваров тоже появился шеф издалека, и дашнаки не преминули два-три раза сделать на этот счет маловразумительные намеки. Суть, однако, в том, что рамкавары импортировали своего шефа не с Кавказа, то есть из-за границы, а всего лишь из Арабкира. Молодой, всего-то двадцати четырех лет от роду, Сепух приехал из Арабкира; когда, садами уходя от преследователей, он вскочил на каменную ограду юсяновского сада, чтобы махнуть дальше, его наповал уложила пуля турецкого аскера, засевшего на крыше армянского дома.

Весь Ван оплакивал Сепуха, народ сложил "Песню матери Сепуха", и она пелась везде, где было людно, - неважно веселый к тому повод или грустный. На похороны юноши явились даже дашнакские шефы. Похоронили его во дворе Араруцкой церкви, положив начало ванскому пантеону. Чем Ван хуже Парижа? Вот и пантеон у него есть.

Теперь Сепух смотрит со стены библиотеки "Аветисян" - у него густая черная борода, черное пальто и галстукбабочка; снят он под высоким кустом сирени в розарии мугсагяновского ада, и, право, не верится, что этому человеку с серьезным лицом и строгим взглядом всего-навсего двадцать четыре года.

Слово "пантеон" появилось в лексиконе ванцев совсем недавно. Они уже знали, что такое "пропаганда" ("дашнаки пропагандируют отдавать на выборах голоса за Врамяна, а не за Парамаза"), они прочно усвоили слово "террор", хотя частенько с умыслом перетолковывали его ("дашнаки терроризировали Гапамаджяна"), а вот новоприобретенное понятие "пантеон" жарко обсуждалось везде, стало быть и в узком кругу рамкаваров.

- Говорят, Сепуха похоронили в пантеоне. Что это значит? - вопрошал Арменак Сосян, у которого выпало джаар-се, то есть четыре-три.

- Пантеон, - авторитетно разъяснял господин Ованес Кулоглян, - это место, где хоронят известных деятелей... Ну же, дуралей, не бойся!

- Почему в таком разе не сделали пантеон Гапамаджяну? - бросив ду-шеш, встрял в разговор Григор Манасерян, не имевший, заметим, родственных связей с Миграном Манасеряном.

- Тогда пантеона не было, - терпеливо объяснил Кулоглян. - Хватит с тебя, Григор, ступай домой, тебе бы не в нарды играть, а в пятнашки.

- Стало быть, если Арам с Божьей помощью умрет, его тоже похоронят в пантеоне? - спросил Арам Маркитян, допивая кофе и желая, видимо, уточнить границы понятия "известный деятель".

- Дорогой мой! - рассердился не Ованес Кулоглян, чего следовало бы ожидать, а завсегдатай кофейни господин Акоб Кандоян. - Сепух это человек, а твой Арам - г...!

И значение слова "пантеон" было разъяснено исчерпывающим образом.

Куда невзрачнее и непригляднее выглядел гнчакский клуб-библиотека "Воин", помещавшийся в центре города, на Хач-Похан, на втором этаже дома Терлемезянов. Единственным человеком, который сидел здесь утром и вечером, всегда в одни и те же часы, был господин Амазасп Гндстанцян, молодой человек с рыжеватой, разделенной пробором слева направо шевелюрой и длинными заостренными усами. Кроме него в клубе бывало всего несколько человек, в основном школьники.

Каталога в библиотеке не было. Школьники брали здесь детские журналы "Аскер", то есть "Колосья", и "Ахпюр", то ecть "Родник", взрослым же выдавали иллюстрированный журнал "Тараз" и что попадет под руку. Один из посетителей, Гегам Бабушян, вернув как-то иллюстрированный журнал, поинтересовался:

- Господин Амазасп, что значит Тараз? Библиотекарь уставил взгляд в потолок, перевел его на читателя и добродушно усмехнулся:

- Название реки. Помнишь песню: "Мой Тараз, вода твоя бурлива"?

Гегам тоже уставился в потолок.

- Сколько я помню, - не без сомнения сказал он, - там поется Араз (*), а не Тараз.

________________________
(*) Народное название реки Аракс.
________________________

- Араз, Тараз ... - с минуту поколебался библиотекарь. - Все равно. Что такое одна буква?

Гнчакская партия была невелика, малочисленна и состояла из одних только шефов. Отменные командиры - и ни одного солдата. Вот, скажем, Абраам Брутян - шеф от рождения, с крупными чертами и мелкими глазами, всегда тщательно одетый и выбритый, первый номер в этой партии печального образа. Абраам Брутян улыбался редко, почти вовсе не улыбался, любил одиноко вышагивать взад-вперед по комнате (глянешь направо - лицезреешь Мартика на портрете, глянешь налево - восхищаешься бородою Маркса), затем воодушевленно подсесть к столу и продолжить работу над недописанной статьей. Да, дорогой, не кто иной, как Абраам Брутян, редактировал гектографическую газету "Кайц", то бишь "Искра", на первой странице которой красовался лозунг: "Лютые цепи разбей - новое солнце взойдет". А вот Арташес Солакян, блестящая внутренне и наружно личность, одареннейший человек, учитель, театрал, актер... ну и, разумеется, шеф, еще какой шеф.

А вот Карапет Дантоян, с монументальным серьезным лицом, медлительными, но решительными жестами, - учитель, общественный деятель и... шеф, истинный шеф. А юрист Грант Галикян? Шеф! А златоуст Жирайр Мирзаханян? Опять-таки шеф. Был, правда, среди гнчаков господин Айкак Еремишян, который мог бы сойти за рядового, но в результате женитьбы на сестре Абраама Брутяна Ноэмик он, увы, тоже стал шефом.

Мало того, гнчаки ввезли еще одного шефа, вдобавок из-за границы - из Карабаха. Ладно б арабкирца - нет, именно карабахца, Ишханова земляка.

...До здешних гнчаков не сразу дошло, что с того самого дня, как в Ван прибыл шеф Парамаз, с этого дня местные шефы стали не более чем рядовыми. Вот так, дорогой.

Блистательнейшей страницей истории гнчакской партии в Ване стало, разумеется, венчание Абраама Брутяна. Родись Перч Прошян волею случая не в Аштараке, а в Ване, наша литература навеки обессмертила бы ванские свадьбы, тем паче свадьбу Абраама Брутяна. Несчастный они народ, ванцы: судьба обделила их многим, заодно и Перчем Прошяном.

Один только торжественный ритуал, именуемый бритьем жениха, продлился два с половиной часа. Гости, а вернее сказать - гостьи насчитали двадцать пять холодных и горячих, сухих и заливных блюд, приготовленных специально приглашенными искусными поварами, а под занавес было подано такое аляфранка сваренное кушанье из айвы - оно, шептались, способствует пищеварению, - о каком Ван и слыхом не слыхал. "Пищеварительное" это кушанье называлось...

- Барышня Веруник, как называется это пищеварительное кушанье? - обратилась к сестре жениха самая смелая гостья - тетушка невесты Мариам-хатун Суджян.

Веруник и сама не знала. Она сбегала на кухню, спросила у поваров название пищеварительного кушанья аляфранка, но, покуда шла в залу, упустила его из памяти.

- Забыла, - смеясь, шепнула она на ухо Мариам-хатун, - язык сломаешь...

Гости были вконец заинтригованы.

- Недотепа, - упрекнула девушку Мариам-хатун. - Возьми карандаш и бумагу да запиши.

Вооружившись карандашом и бумагой, Веруник снова сбегала на кухню, а вернувшись, по слогам прочитала Мариам-хатун на ухо:

- Ком-по-сто.

"Компосто" - прошелестело над столом. Придумают же люди - компосте...

Особо домовитые гостьи тут же попытались проникнуть на кухню, наиболее проворным это удалось, и они из первых уст - у самого повара - вызнали желанный рецепт. Вскорости "пищеварительный" этот десерт стал мерилом всех свадеб и застолий, пирушек и кутежей.

- Компосте подавали?

- А как же! По нынешним временам без компосто не обойдешься...

Да, дорогой ты мой, свадьба Абраама Брутяна стала заметной вехой не только повседневного быта ванцев, но и политической их жизни. На нее пригласили не одних лишь гнчаков, но и рам. каваров. Она, эта свадьба, показала, каких успехов способны добиться две партии, если составят блок против третьей, ведущей партии. Они выведут ведущую партию из игры. Правда ведь, что однажды они уже объединились и выдвинули Парамаза своим единым кандидатом в депутаты турецкого парламента; правда и то, что победителем вышел Врамян, кандидат ведущей партии, однако осечка-то случилась лишь оттого, что Парамаз оказался не турецким подданным, а, представьте себе, русским, вдобавок нейтралы вообще не стали голосовать... Не зря же Парамаз исходил в ту пору криком со всех трибун:

- Нейтралы - никчемный народец!

Число экипажей на свадьбе, как утверждал Акоб Кандоян, превысило семьдесят пять. Главною же фигурой здесь был сам Парамаз, и каждый его тост имел силу и значение политической программы и морального кодекса. Да и вообще, дорогой ты мой, разве назовешь свадьбой это воистину вселенское представление! В церкви и возле нее толпилось столько народу, что яблоку негде было упасть. По свидетельству все того же Акоба Кандояна, в церкви горело пятьсот, "нет, вру, пять тысяч свечей!". Когда, рассказывает тот же Акоб Кандоян, новобрачная чета вышла из церкви и молодежь вместо венчальной песни грянула гнчакский гимн, под видом приветственного салюта началась такая пальба, что "турки решили, будто в городе бунт". Из достоверных источников - от того же Акоба Кандояна - известно:

- Вали в страхе зовет к себе Агьяга. "Эфенди, - выходит он из себя, - в Айгестане бунт, а мы тут сидим как ни в чем не бывало... Немедленно выясни размах повстанческого движения и доложи, сколько полков послать". Агьяг садится в фаэтон, доезжает до Айгестана, вынюхивает, что к чему, и возвращается к вали. "Паша, - докладывает, - в Айгестане вовсе не бунт". - "А что там за шум?" - спрашивает вали. Наклонившись, Агьяг шепчет ему на ухо: "Свадьба шефа гнчаков Абраама Брутоглы..." - "А-а, - облегченно вздыхает вали, - пускай женится, в свободной Османской империи жениться не запрещено". Так-то, дорогой.

Нельзя сказать, а тем более утверждать, будто все, что случилось-приключилось на знаменитой этой свадьбе, так-таки вызвало всеобщее изумление и восторг, Боже упаси; мы уже говорили, что среди гостей было много рамкаварских шишек с женами и детьми - могло ли это не иметь серьезных последствий? Блок блоком, но поступаться убеждениями? Никогда!

Отдельные эпизоды свадебного торжества подверглись резкой критике, в особенности со стороны женщин; вот они, эти эпизоды: молодежь во главе с дружкой Аршаком спела не венчальную песню, а гимн гнчаков - раз; Парамаз расцеловал невесту в обе щеки - два; и, наконец, опять же Парамаз произнес за столом пространную речь по поводу "роли армянской женщины" и выразился в том духе, что недалеко время, когда в армянском парламенте наряду с мужчинами займут свое достойное место и женщины...

- Подавись он этим парламентом!.. Какое женщине дело до парламента? - возмутились жены консерваторов.

Особенно же суровой критике подверглась невеста, дочь знакомого нам Аджем-Хачояна красавица Рипсиме, - подумать только, не прикрыв лица густой вуалью, села во главе стола между мужем, Абраамом, и Парамазом и вдобавок поминутно склоняла голову на плечо мужа, а с Парамазом премило беседовала. Стыд и срам!

В числе культурных центров Вана отметим и библиотеку "Свет свободы", которая была, можно сказать, своего рода штабом - если не военным, то по крайней мере гражданским. Там постоянно находились люди, которым вменялось в обязанность научать заезжих провинциалов видеть свет свободы. Эти люди отличались редкой искусностью и сноровкой, хотя покамест ниоткуда и никому, даже самому востроглазому, не удалось бы ни через очки, ни в Ишханов бинокль высмотреть вдали проблески этого света. Три этажа было в этом известном всем доме, три этажа и множество комнат, и ни одна из них не пустовала и не простаивала зря. Так, на втором этаже располагалась типография. У открытого окна прохожие видели с улицы наборщика Амаяка Мирахоряна, совсем еще юношу, уже, однако, вооруженного очками, - он набирал, стоя у окна, местную, а для него так и наследственную газету "Ашхатанк".

По нашему скромному мнению, непогрешимая принципиальность последовательность и неуступчивость ванцев доныне остается непревзойденной. В городе, напомним, издавались два еженедельника - "Ван-Тосп" и "Ашхатанк", и ни один приверженец "Ван-Тоспа" сроду не заглядывал в "Ашхатанк", равно как H один читатель "Ашхатанка" не открывал "Ван-Тосп".

Что уж говорить об этом доме, являвшем собою цитадель не погрешимой принципиальности, - сюда, как в сказках, не проникал ни гнчак на крыле, ни рамкавар на животе. Партии быт непримиримо размежеваны и в быту: рамкавары и гнчаки не отдавали своих дочерей за дашнаков и не сватались к их дочерям Ситуация крайне обострилась после того, как "Свет свободы" начали посещать девушки и Елине, сестра Амаяка Манукяна, спесла здесь, в затемненном зале, "Словно орел". Зачем затемнили зал? Ясное дело, лишь затем, чтобы с помощью магического света продемонстрировать на белом полотне портреты умерших и здравствующих деятелей. Разумеется, это вам не карагёз, зазывавший публику по воскресеньям на площадь Арарк в знакомое нам дощатое строеньице, - сходства никакого, зато разница колоссальна, ибо если зрители карагёза смеялись, то здесь плакать, может, и не плакали, но хранили благоговейную тишину, какая царила разве что на заутренях и обеднях отца Месропа.

И что же? Едва во мраке появился на освещенном полотне некто верхом на лошади, едва прозвучали первые строки песни "Словно орел", как в зале установилась тишина, на смену которой пришло замешательство, потому что послышалось шушуканье.

Голос парня:

- Не так... Голос Елине:

- Я ошиблась... Снова голос Елине:

- Так нельзя. И голос парня:

- Я ошибся...

В сущности, ничего особенного не случилось, и если бы Елине не стала по глупости рассказывать об этом каждому встречному, то по Вану вряд ли бы поползли слухи, к тому же очень и очень далекие от правды. Оник Мхитарян, который вел вечер, одернул девушку: не так поешь; девушка признала: я ошиблась... Вспыльчивый Оник в наказание ущипнул ее за руку, всего лишь за руку. Девушка рассердилась: так нельзя. Оник попросил прощения: я ошибся, мол, не стоило так делать... виноват.

Вот и все. Случай совершенно невинный, а из него раздули невесть что, и совершенно невинный -этот случай еще больше углубил пропасть между либералами и консерваторами.

Там и сям шушукались, будто в подвалах "Света свободы" хранится оружие и боеприпасы, что молодые люди приезжают сюда из деревень вовсе не за книгами - это так, для отвода глаз; на самом-то деле они получают здесь маузеры, привяжут их прямо к голому телу, наденут сверху рубахуи уйдут как ни в чем не бывало. Мало того, говорили, будто в этом доме созываются тайные подпольные собрания и сходки...

Много чего рассказывали об этом доме, много чего видели там те, кому доводилось переступать его порог, но никто, никто и никогда не утверждал, что там и впрямь живет свет свободы, потому как ниоткуда и никому, даже самому востроглазому, не удалось ни через наисильнейшие очки, ни в Ишханов бинокль высмотреть вдали хотя бы проблески этого света.

Да, дорогой ты мой.

Всему миру известно, что гнчакским гимном была песня "Дальняя земля", а вот у рамкаваров гимна не было - кишка тонка, - точнее, служившая им гимном "Песня матери Сепуха" была никаким не гимном, а воплем скорби:

Ах, на сердце моем рана глубока, Кто же весточку доставит от сынка?

- Что это за партия? - кривился Арам. - Вместо гимна у них песня про горе. Горе, а не партия!

Ну а дашнакский гимн? О, этот дашнакский гимн! Когда дашнаки запевали его, "Свет свободы" сотрясался до основания.

Батрак, рабочий, землепашец! Брат,
Давай плечом к плечу отныне станем.
Защитнику трудящихся армян,
Дашнакцутюну здравицу мы грянем.

Этот воинственный клич не достиг, однако, ни батрака, ни рабочего, ни землепашца, а поскольку дашнакцутюн не обременял себя защитой трудящихся, то никому и в голову не приходило грянуть ему здравицу, а если бы и пришло, то не иначе как со страху. Арам поздоровается с Ишханом, Ишхан с Саргисом - вот и вся здравица.

Нельзя забывать также об уже помянутых нейтралах - к ним мы вправе, в частности, отнести Ованеса-агу, Симонаагу, Фаноса-агу, - которые довольно пессимистически взирали на все три партии, хотя частенько, таясь друг от друга, выказывали свои симпатии то к одной из них, то к другой, то к одному, то к другому партийному мероприятию. Так, несколько лет назад Ованес-ага Мурадханян вошел, как нам известно, побуждаемый неведомым порывом, в книжную лавку "Письмена" и пожертвовал под именем Смиренный невеликую толику денег во имя победы великого дела, после чего стал следить, когда же газета сообщит c его пожертвовании, но так и не распознал себя - среди жертвователей было слишком много Смиренных.

2

Говоря о достойных упоминания заведениях и лицах и в числе оных о нейтралах, нельзя равнодушно пройти мимо негласного лидера последних господина Амбарцума Ерамяна и его средней школы. Господин Ерамян самолично основал школу, назвал ее своим именем - "Школа Ерамяна" - и самолично назначил себя, господина Ерамяна, ее директором

Господин Амбарцум Ерамян был одарен природой лишь четырьмя чувствами вместо пяти. Зрения он лишился в раннем детстве. Черные очки, которые он носил, являли собою не средство , улучшить зрение, а всего лишь стеклянные колпаки и могли быть сделаны посему из какого угодно стекла, а равно из жести или еще чего-нибудь. Для господина Амбарцума это не имело значения. Видимый глазами мир для господина Амбарцума попросту не существовал.

Однако судьба, по слепой своей прихоти лишившая его глаза света, самого-то Ерамяна - о чудо природы или добрая ее воля! - света не лишила. Покинув его глаза (отметим как исходящее), свет озарил его мозг (оприходуем как входящее), вот именно - озарил мозг. И двум этим простейшим арифметическим действиям - вычитанию и сложению - город премного обязан.

Светом и оружием этого как обделенного, так и одаренного природой человека стала память. Вооруженный светом памяти, он и выбрал себе поприще.

В школе он был первым учеником, а на улице и дома - примерным мальчиком.

Колос налился соком, настал час - и нива созрела.

Блестящий знаток армянского, турецкого и французского языков, блестящий знаток истории и географии, а также экономики и политики, он открыл собственную школу и строго, со знанием дела подбирал преподавателей. Да, дорогой мой. Он достиг всего и раз за разом повторял:

- В марафонском беге всеобщего просвещения надо либо не участвовать, либо быть первым.

И грозился:

- Я им глаза выколю, всем этим зрячим деятелям просвещения!

Ужасный Амбарцум Ерамян!

Ростом повыше среднего, но пониже высокого, всегда аккуратнейшим образом одетый и застегнутый снизу доверху на все пуговицы, грустный этот человек знал сотни своих питомцев, различая их по голосу или просто на ощупь. Помимо директорства он занимался и учительством. Появление его в классе можно сравнить с появлением на арене цирка отважного древнеримского гладиатора, а искусство, с каким он обращался со своим предметом, не уступало искусству, с каким современный футболист обращается с мячом; впрочем, его-то удары по воротам, то бишь попытки вложить в голову ученика урок, так вот, его удары по воротам, сколь бы узкими эти ворота ни были, то есть сколь. бы ни был ученик твердолобым, его удары не знали промаха. И неспроста в старинном этом городе многие и многие говорили о нем с восторгом. "Он расплавляет знания, как свинец, и вливает их ученику в ухо" - вот что говорили о господине Амбарцуме Ерамяне.

В свободное время он заходил то в один, то в другой класс и слушал. За год он умудрялся запомнить всех школьников, первым долгом тех, кто в чем-то отличился, неважно, в хорошем или дурном. Он знал, кто и где сидит, кто чей сын, внесена ли у того-то и того-то плата за обучение. К преподавателям он в присутствии детей обращался в высшей степени уважительно и деликатно, но в учительской или директорском кабинете бывал строгим до беспощадности.

Да, милый мой, Амбарцум Ерамян - великий педагог. Господин Ерамян был примерным семьянином, и у всех его детей были красивые как на подбор глаза. Старший сын Вачаган читал ему газеты, местные и полисские, и нужные, как полагал отец, книги. Все, что достигало слуха господина Ерамяна, все, что он узнавал из книг крупных и малых авторов, его мозг преобразовывал в своего рода газеты с чистенькими целехонькими страницами; эти газеты накладывались одна на другую и преобразовывались в солидные книги - экономические, исторические, географические, политические, художественные, и каждая такая книга становилась на свое место. И когда он вел урок, произносил речь или диктовал статью для полисской газеты, то мысленно брал необходимую книгу, листал ее и безошибочно цитировал - словом, расплавлял материал и вливал куда надо.

Да, милый мой, Амбарцум Ерамян - великий эрудит.

Его дом отделялся от школы собственным садом. Ранним утром, когда школьники торопились на урок, по широкой садовой аллее расхаживал взад и вперед любитель и хранитель порядка директор Ерамян, увлеченно декламируя под нос стихи Виктора Гюго или составляя в уме речь, которую предстояло произнести во время визита вежливости к только что прибывшему наместнику.

Случалось, он слышал на перемене ругань; как только звенел звонок к началу урока, суровый директор безошибочно открывал дверь нужного класса и, молча проследовав мимо застывших мальчишек, опять же безошибочно останавливался возле незадачливого сквернослова, обеими руками брал его за уши, поднимал с места и, одной лишь правой, - раз! два! три! четыре! Засим спокойно и невозмутимо выходил и направлялся в свой класс.

- В прошлый раз мы с вами узнали, что Александр Македонский...

На перемене по всей школе, а вечером по городу разносился слух о расплате, постигшей виновника.

- Ох и задал ему Амбарцум жару! Машалла Амбарцум Ерамян!

Амбарцум Ерамян придерживался нейтралитета в строжайшем смысле этого слова. И поскольку он был доподлинным нейтралом, то чувствовал себя всегда и во всем свободно и непринужденно. И хотя среди нейтралов не было фигуры более заметной и он, следственно, вполне мог бы считаться их шефом, сплоти он вокруг себя всех известных и безвестных приверженцев нейтралитета, этого, слава Богу, не произошло. Ибо в противном случае в древнем урартском городе действовало бы не три, а четыре партии. Нет, притязаний такого рода у незрячего педагога не было совершенно. Но стоило объявиться в Ване новому наместнику, или новому инспектору по образованию, или иному высокого ранга чиновнику (все три партии незамедлительно созывали в связи с этим закрытые собрания "для уточнения своих позиций"), - как господин Ерамян, подхватив под руку кого-нибудь из учителей своей школы, господина Мартироса Налбандяна или господина Егише Терлемезяна, шел в воскресный день домой к новоприбывшему начальству, дабы поприветствовать его, засвидетельствовать свое почтение, заверить в своих верноподданнических чувствах, подчеркнуть необходимость мирного сосуществования армянской и турецкой общин и пригласить в свою школу - познакомиться с проводимой работой и просто выпить чашечку кофе.

- У меня нет ничего общего ни с одной из партий, - говаривал господин Ерамян. - Моя партия - это бескорыстная и преданная покорность армянского народа великой Османской империи, а моя мечта - быть доверенным лицом правительства и защищать высочайший авторитет его величества не за страх, а за совесть, dene e ungubus (*)...

Да, милый мой, Амбарцум Ерамян - великий политикачи (**). Подобные визиты протекали обычно в теплой и дружеской атмосфере и в обстановке полного взаимопонимания. Кое-кто по наивности пытался перекрестными, но по сути бесхитростными расспросами выпытать у господина Ерамяна хоть что-нибудь существенное, но тут же отступался от своих намерений, увидев перед собою железный занавес, надежно закрывший от посторонних глаз душу господина Амбарцума. Винить любопытных, конечно же, нельзя: на подобных встречах наш достославный ванец умел создать иллюзию, будто он полностью в руках своего собеседника-турка и что тот может вести себя с ним как заблагорассудится, но стоило прозвучать малейшему, ни под каким микроскопом не различимому, отдаленнейшему намеку или вопросу...

________________________
(*) Зубами и когтями (лат.).
(**) Политик (тур.).

________________________

Мгновение назад добродушный, чуть ли не простодушный Ерамян-эфенди и даже Ерамян-бей бесследно исчезал, вместо него собеседник оказывался лицом к лицу с защищенной черными очками, загадочной, закрытой со всех сторон, непроницаемой, замкнутой, неприступной силой, покориться которой неловко, а пренебречь - немыслимо.

В таких случаях эта колдовская личность уподоблялась затерявшейся под панцирем черепахе: господин Амбарцум с величайшей осторожностью подавал признаки жизни, мало-помалу, очень бдительно и осмотрительно высовывал голову из-под панциря, улыбался так, как улыбалась бы только черепаха, а спустя минуту...

Это опять же он, общительный и доступный всем и каждому Амбарцум-эфенди Ерамян с его блистательным остроумием, с его безукоризненным турецким языком, с его изысканными и всегда уместными французскими изречениями, историческими анекдотами, притчами и присловьями. Когда ему удается создать, а вернее, в полной мере воссоздать обстановку дружелюбия, он живо и с чрезвычайным достоинством поднимается, готовясь распрощаться с хозяином, искренне благодарит за теплый, едва ли не братский прием, заверяет, что до конца дней не забудет этот исторический день, желает плодотворной деятельности во славу османского отечества и просит пожаловать к нему с ответным визитом.

Да, милый мой, господин Амбарцум знает свое дело...

Ответный визит не заставляет долго ждать; Ерамян-эфенди принимал высокочтимых гостей у себя в директорском кабинете. А затем сопровождал их, успевших с удовольствием выпить по чашечке кофе, в экскурсии по школе и, пока они прослушивали уроки, особо подчеркивал, на каком высоком уровне преподается здесь турецкий язык, и непременно показывал химическую лабораторию, руководимую и контролируемую Мамбре Мкряном.

- Эфенди, ваша школа ни в чем не уступает стамбульским, наоборот - превосходит, - обычно говорили ему.

- Стараемся в меру наших скромных возможностей, во славу османской...

- Отлично, эфенди, аферим (*).

- Этот Амбарцум и вправду неглуп, - заключали, расставшись с ним, именитые турецкие чиновники. - Машалла...

Но кто-нибудь непременно возражал:

- Змея, змея...

________________________
(*) Превосходно (тур.).
________________________

Внешне любезный и вежливый, в душе Амбарцум Ерамян н выносил других деятелей, подвизавшихся на ниве просвещения, в особенности школьных директоров. Больше всего высмеивал он сестер Кондакчян и их школу, хотя сестры - признаем это тихонько, чтобы не услышал господин Амбарцум, - отдавали все. силы воспитанию молодого поколения, и работа их снискала, признание. В своей идейно-агитационной войне против директора школ Норашен и Сандхтян господина Григора, которая велась с неуемным рвением, он не гнушался ничем, даже непроверенными слухами о том, что Марине Кондакчян и господин Григор обмениваются любовными посланиями. К чести господина Григора следует сказать, что он ответил лишь на одно из трех писем Марине, хранил их - все три - во вместительной шкатулке, на которой собственноручно начертал карандашом "Пакостный ларец". Господин Григор пользовался репутацией порядочного человека и, конечно, не распространял по городу смешные, неприличные, а местами непристойные выдержки из писем госпожи Марине. Ясно, что это было ее рук делом - таким манером она силилась утвердить в общественном мнении версию о якобы существующей между ними любовной связи.

Чего стоят хотя бы эти строки госпожи Марине, адресованные господину Григору; "Ты мой Григорий Просветитель, так освети же пресветлым своим светом плоть страдающей твоей Марине"?! Это ли не позор? Добро бы плоть была, а то ведь тощая, длинная, плоская!

В другом письме эта общественная деятельница написала фиолетовыми чернилами на белом листе бумаги: "Я всей душой и телом - заветный твой вертоград, храни меня и лелей..."

Ну, не совестно ли? И было бы что хранить и лелеять - черная, большеротая, как говорится, ни кожи ни рожи.

Господин Амбарцум Ерамян...

В дверь постучали. "Кандояновский стук", - определил господин Ерамян, и верно, со двора уже доносится голос Акоба-аги Кандояна:

- Давненько не виделись, дай, думаю, зайду проведаю...

Между тем дальновидный слепец прекрасно знает, что привело сегодня к его порогу пресловутого Акоба-агу. Ясно как дважды два, что он препожаловал выведать, как прошла очередная встреча, о чем на ней говорилось... любопытно только, кто его послал - Арам, Терзибашян или Парамаз?

Дело в том, что Акоб-ага Кандоян служил верой и правдой всем трем шефам, ни одному из них не отдавая предпочтения. Не желая грешить против истины, сразу же заметим, что у Акоба-аги Кандояна не было ни родных, ни семьи, ни дома. Он принадлежал к тому немногочисленному разряду горожан, которые жили по найму. Опять-таки истины ради скажем, что его положение отличалось от положения, допустим, Арменака Сосояна: тот вместе с матерью, младшим братом и сестрой Кармиле жил в доме Миграна Манасеряна в качестве квартиранта, или, как принято говорить, постояльца. Они снимали большую комнату с двумя окнами в сад и тремя - во двор, имели отдельный подвал и пользовались кухней, то есть тониром и очагом. Что до Акоба Кандояна, то его дела обстояли иначе. Жильем ему служила каморка с земляным полом, смотревшая во двор через подслеповатое квадратное окошко и пригодная разве что для ночлега, а если откровенно - непригодная и для него. Хозяин дома Хотемкян Артак не брал с Акоба-аги ни гроша - человек, мол, бедный, пускай себе живет, - а соседка, вдова Ангарам, раз в две недели стирал ему белье. Оставалось питание: время от времени он заглядывав в кофейню "Ширак", иногда наведывался в ту или иную пекарню, нет-нет да появлялся в казино, заходил скоротать часок-другой за беседой к знакомым, а бывало, посещал и незнакомых - познакомиться... Его кормили, кто охотно, кто нехотя, кто по обязанности, но кормили непременно и, надо сказать, неплохо. Акоб-ага пришел в дом господина Амбарцума Ерамяна прямо к обеду. За долгие годы он назубок выучил часы обедов и ужиной десятка с лишним известных в городе семейств и почти не ошибался. На этот счет ванцы не прочь были побалагурить. Шахбазян Маркос-ага спрашивает у матери, Наны-хатун: "Матушка, ужин готов?" А та шутит. "Ужин-то готов, - говорит, - вот только Кандо еще не видать..." И в ту же минуту появляется улыбающийся Акоб-ага Кандоян с четками в руках: проходил-де мимо, дай, думаю, зайду, узнаю, как живете?

Если завтрак, обед или ужин подан, а к столу никто не торопится, старший в доме обычно говорит: "Почему не садитесь, не Акоба ли Кандояна ждете?"

Господин Амбарцум Ерамян принял гостя настороженно, но вполне любезно:

- Добро пожаловать, Акоб-ага, присаживайся.

- Удачи тебе, господин Амбарцум, и дому твоему, и твоим делам. Нынче в городе только о тебе и разговоров, - не теряя времени, кинулся в лобовую атаку Акоб-ага. - Ну, как сходил, благополучно? Рассказывай, не томи.

Увы, натолкнувшись на стойкую оборону, лобовая атака захлебнулась, после чего инициатива перешла уже к господину Ерамяну.

- Садись, отобедаешь с нами, - предложил он с холодноватой снисходительностью.

- Благодарствуй, я сыт.

- Я же не сказал, что ты пришел поесть. Садись, у нас сегодня айвовый соус.

- Айвовый соус я очень люблю.

- Вот и садись.

Сели за стол. Чего-чего, а чувства меры Акоб-ага лишен не был; ел он сдержанно, молча, а если и говорил, то лишь о редкостном кулинарном искусстве хозяйки, одновременно подбираясь к основной своей цели - выудить кой-какие сведения о визите к вали, потому как лобовая атака ни к чему не привела.

- Голову даю на отсечение, у вали не было таких изысканных блюд...

- Мы пили кофе.

- Только-то?

- Я же шел не на пир, - приоткрыл завесу тайны господин

Амбарцум. - Так, визит вежливости...

- Понятно, - кивает Акоб-ага, приканчивая угощенье. - Кофе чуть-чуть, беседы - досыта.

- Да нет, не досыта, - улыбнулся Амбарцум Ерамян, снял с шеи белую салфетку, положил ее на стол и добавил: - Сколько длится перемена, столько я там и пробыл.

- Не так уж и мало...

- Как посмотреть. Акоб-ага прищурился.

- Говорили о чем-то важном или так... по пустякам? По моему разумению, говорить и слушать не всякому дано. Ни Арам, ни Терзибашян, ни Парамаз по этой части не мастера. Благодарение Богу, ты человек дальновидный, подкованный...

Амбарцум Ерамян беззвучно рассмеялся, все его лицо расплылось в улыбке, но глаза остались безучастными.

Теплая волна патоки опять же разбилась о твердокаменный утес души господина Ерамяна и откатилась назад.

Любой другой на месте Акоба-аги наверняка затрубил бы отступление и воротился восвояси несолоно хлебавши. Но наш отважный разведчик, специалист по мыслям и душам, только поближе подсел к Амбарцуму Ерамяну и приготовился действовать дальше. Однако в эту минуту Амбарцум Ерамян совершил нечто такое, от чего Акоб-ага сник, сжался и словно бы вовсе исчез. Амбарцум Ерамян откинулся на подушку, беспечно зевнул и столь же беспечно попросил:

- Ну, рассказывай, что новенького?

Мало того, Акоб-ага почувствовал, что этот ужасный и загадочный - книга за семью печатями - человек и не думает его слушать; нет, он поерзал, устраиваясь поудобнее, обложился подушками, и через какую-то минуту Акоб-ага содрогнулся от директорского храпа господина Амбарцума Ерамяна...

Томиться здесь было уже бессмысленно. Акоб-ага вознамерился встать и, признав свое поражение, покинуть поле брани, как вдруг заметил на лице спящего некое подобие улыбки. "Да он просто прикидывается, - мелькнуло у него в голове, - чтобы я поскорее убрался... Я тоже хорош! - из последних сил пытался сосредоточиться Акоб-ага. - Видишь, тебе его не раскусить, приоткрой дверцу, замани его к себе и потихоньку все выведай... Какая близорукость! Поди теперь проверь, взаправду он спит или морочит меня..."

- Аветис-эфенди ходил сегодня к епархиальному начальнику, - медленно и отчетливо проговорил Акоб-ага, вглядываясь лицо спящего:

- Аветис-эфенди? К епархиальному начальнику? А что он там потерял? - полюбопытствовал господин Амбарцум, будто продолжая прерванную беседу.

- Ты не спал? - ошарашенно вопросил Акоб-ага.

- Нет, не спал, - ответил господин Амбарцум.

- Ты же храпел.

- Просто прикрыл глаза, - ответил господин Амбарцум так словно у кого-кого, а уж у него-то глаза есть и он очень и очень этим доволен. - Зачем же Аветис-эфенди ходил к епископу?

- Аветис-эфенди? К епископу? Ты о чем?

- Сам же сказал.

- Это я проверял, спишь ты или нет.

- Сейчас как раз и посплю, у тебя ведь никаких новостей. Свое разочарование, свою обиду на весь белый свет и на пх подина Амбарцума Ерамяна Акоб-ага решил обратить в шутку:

- Новости, господин Амбарцум, такие: что было, того нет, ничего не было, то есть!

- Ну-ка, ну-ка... Что, например, было, чего сейчас нет?

- Шефы у гнчаков были? Были. А сейчас их нет.

- Куда же они подевались? Вознеслись на небеса?

- Еще дальше.

- Куда это?

- Поговаривают, в Констанцу ушли.

- Зачем?

- И сам не пойму.

Воцарилось молчание. "От него никакого толку, - подумал Акоб-ага Кандоян, - схожу-ка я лучше в "Ширак". Попью кофейку, а оттуда к Мурадханянам".

- А чего не было, что сейчас есть? - будто издалека послышался голос господина Амбарцума.

Акоб-ага подумал, усмехнулся в рыжие свои усы. И нашелся-таки с ответом:

- Раньше между Арамом и Ишханом никогда не было разногласий, а теперь есть.

- Разногласия? Между Арамом и Ишханом? - навострил уши господин Амбарцум.

- Эвет, эфенди, эвет (*). Ты мне не веришь?

- И на какой почве раскол? "Раскол" напугал Акоба-агу.

- Откуда мне знать? Говорят, дуются друг на Друга, - отступился он.

- Э-э, мало ли что говорят! - сказал господин Ерамян, опять обкладываясь подушками. "Не стоит тратить время на этого прилипалу, - подумал он, - лучше и вправду поспать". - Что еще новенького? - на всякий случай спросил он.

________________________
(*) Да (тур.)
________________________

Акоб-ага вспомнил, что интерес, который привел его сегодня в этот дом, остался неутоленным. Собственно, поручений у него не было, ибо никто не поручал ему выпытывать у господина Ерамяна подробности последнего визита. Он сам проявил инициативу. Так случалось частенько. Завладев, как пропуском, ворохом важных и прелюбопытных новостей, он без колебаний переступал порог очередного дома и обеспечивал себе хлеб насущный на день, и даже не на один.

Свое дело Акоб Кандоян знал не хуже Амбарцума Ерамяна. Пределы его общественных, общественно полезных и общественно приятных занятий были куда как широки. Не ограничиваясь лишь общественно-политическим поприщем, он вникал также в крупные и мелкие бытовые, семейные и матримониальные проблемы: служил посредником, доставлял сторонам сведения, помогал благополучно разрешить или свести на нет конфликт в зависимости от его сути, места и времени. Проделывал он все это в высшей степени тонко, хитроумно и беспристрастно. По возможности не наживать врагов, а приобретать друзей - таков был девиз Акоба Кандояна, поскольку дом каждого ванца хотя бы на несколько часов становился его домом.

Разумеется, Акоб Кандоян был обыкновенный человек и ничто человеческое не было ему чуждо: ему тоже случалось вспылить или дать маху. Но, наделенный даром, если не талантом, искусно предотвращать неизбежные и не неизбежные крайности, он не позволял, чтобы допущенный промах разрастался как снежный ком и достигал катастрофических размеров. Нанеся удар ножом, он умел тут же заткнуть рану ватой.

К примеру, нам уже известно, однажды в кофейне "Ширак" он сгоряча бросил реплику, которая мгновенно сделала его любимцем рамкаварской партии и столь же мгновенно восстановила против него всех дашнаков. Произошло это, если нам не изменяет память, в день, когда в кофейне обсуждалось слово "пантеон" и вопрос о том, кто достоин упокоиться там вечным сном.

Один из присутствующих спросил тогда, достоин ли этого Арам, заслужил ли он право покоиться в пантеоне... именно тогда Акоб Кандоян закрыл глаза и открыл рот: "Сепух - человек", ну и так далее, вследствие чего восстановил против себя дашнаков, и снискал расположение рамкаваров. Что было, то было, слово не воробей, но истинный рыцарь или, может быть, жрец взаимоуравновешенности и нелицеприятной беспристрастности Акоб Кандоян не был бы Акобом Кандояном, брось он дело на самотек и лиши не одну сотню домов своей дружбы. Нанеся удар ножом, остаток того и три последующих дня он тем только и занимался, что затыкал рану ватой. Чтобы уладить досадное недоразумение, он мысленно составил список, сообразуясь с которым посетил нескольких влиятельных приверженцев Арама, благодаря чему восстановил нарушенное равновесие, а заодно обелил себя в глазах дашнаков.

Тяжелую эту задачу Акоб-ага решил с завидной легкостью неоспоримым блеском. С выражением безбрежной радости на лице он поведал главным из Арамовых сторонников, что в кофейне "Ширак" обсуждали: если, мол, Боже упаси, Арам умри? хоронить его в пантеоне или не хоронить; сам он, Акоб-ага Kaндоян, стоял на том, что Арам достоин спать вечным сном в пантеоне, но особенно отрадно, что рамкавары с ним согласились. Каково?

...А с этим визитом у него не клеится. Хозяин дома не только не желает говорить о том, что нужно гостю, но и настырно выспрашивает: что новенького да что новенького?

- Ходят слухи, что Манасерян Мигран сватается к дочери Ованеса-аги Мурадханяна. - Из вороха многоразличных новостей Акоб-ага не долго думая вытянул первую попавшуюся.

- Девушка-то хороша собой? - довольно равнодушно спросил господин Амбарцум.

- Что твоя роза, - довольно равнодушно ответил Акоб-ага. - По мне, ничего из этого не получится. У Манасеряна Ми-грана шуры-муры с их жиличкой Кармиле, дочерью Coco. Как тут выкрутиться?

Ответа на этот крайне важный вопрос не последовало.

- В народе разброд, - сел на своего конька Акоб-ага и опять умолк, выжидая.

- В народе? Разброд? - проявил едва уловимые признаки интереса господин Амбарцум.

- Одни считают, что твоя встреча ничего важного не дала: полюбезничали и разошлись.

- Верно, - согласился Амбарцум-ага.

- Другие уверяют, будто было много важного...

- И это верно. Ступай скажи: того, чего зрячий Батюшка Хримян не смог добиться на Берлинском конгрессе, добился незрячий Амбарцум Ерамян. Кончено. Отныне армянского вопроса не существует, армянский вопрос решен. Всё?

3

Нет, не всё. "Амбарцум-ага взбесился, - блеснул голубыми глазами знаток человеческих душ Акоб-ага Кандоян, не столько приглаживая, сколько взлохмачивая рыжие свои усы. - Упаси нас Бог от ярости слепца. Успокою его да и пойду". И он прибег к испытанному и неотразимому оружию.

Он запел "Песню отца". Высоким серебристым голосом обладал Акоб Кандоян, красивым голосом и богатым репертуаром как армянских, так и турецких песен. О да, Акоб Кандоян многим был обязан певческому искусству, без него он никогда бы не одолел бесчисленных препон, точь-в-точь верблюд, который никак не мог пройти через игольное ушко. Акоб-ага Кандоян никоим образом не принадлежал к сонму несуразных, бестолковых и недовершенных божьих тварей, нет, это было тщательно исполненное, всесторонне и до мелочей продуманное, безупречное и цельное создание.

Он запел так, как поют для себя, ради собственного удовольствия, тихо-тихо, так тихо, что и мухи не спугнешь, так, что не смутишь поющего за окном, в розарии соловья-дебютанта. Отец, отец, твоя отчизна...

Первая строка, положим, еще куда ни шло, ее можно спеть сдержанно, спокойно и ровно, на полутонах, ну а со второй-то как быть?

Васпурак-а-а-а-ан... наш край родной...

Чтобы вытянуть в такой манере это "Васпура" и тем паче "к-а-а-а-ан", нужны нечеловеческие силы и потуги, неослабное внимание и бдительность. Да и возможно ли произнести "Васпурак-а-а-а-ан" сдавленно и приглушенно, когда в одном этом слове бьется целая страна, целый мир, целая, не устыдимся сказа! вселенная?

Попробуй-ка отрази в малом, пусть даже наичистейшем зеркале все изъяснимое и неизъяснимое, живое и безжизненное, реальное либо фантастическое очарование и прелесть этого волшебного края, страны, мира, этой, скажем не устыдясь, вселенной; "Васпурак-а-а-а-ан" - край величайших сынов, где в целости и сохранности стоят бесчисленные урартские и халдейские памятники с их на веки веков непостижимой клинописи с таинственным и темным орнаментом, где, венчая все это, гордо вздымается славная Ванская твердыня с зубчатыми стенами, в монолитных каменных жилах которой обитали и созидали Сенекерим и Гагик, великие венценосцы рода Арцруни, где высится Вараг - вечное свидетельство их могущества, Вараг с его церковью, в которой помещена усыпальница царя Сенекерима, воистину спящего там вечным сном после кончины в году... впрочем, об этом надежнее справиться у бывшего учителя, позже общественно-политического деятеля, а ныне лица без определенных занятий Геворга Мурадханяна или же, на худой конец, у господина Петроса, эконома одноименной церкви.

Так как же, как же не кричать "Васпурак-а-а-а-ан", коль скоро видишь на Вараге крепости Астхик и Ваагна, а с вершины Астхик, да-да, с вершины Астхик, кажется, рукой подать до Арарата. Сапожник Саак Бурназян, почему-то прослывший вралем, уверяет, будто отец ему рассказывал, как разглядел в свое время из крепости Астхик флаг, водруженный Хачатуром Абовяном на вершине Масиса. "Кто он, этот Хачатур?" - спросили его недоверчивые слушатели, а Саак Бурназян, хватив башмаком о табурет, возмущенно воскликнул: "Как вас только земля носит? До сих пор не знать, кто такой Хачатур Абовян!"

Что вам еще рассказать?

Вообще-то народ относится к Бурназяну Сааку несправедливо, называя его вруном. Он, бывало, и не заикнется, а ему уже все кому не лень рот затыкают: не ври. Как-то в этих краях появился полоумный человек из России, только и знавший что орать направо и налево: "Пашол" в смысле "Пропади ты!" Его так и прозвали - Пашол; так вот, особого внимания Пашола, и не одного Пашола, но и учителя русского языка ерамяновской школы господина Рафаэла (господину Амбарцуму Ерамяну с большим трудом удалось ввести у себя в школе уроки русского языка - кто знает, с каким политическим прицелом?), да, внимания господина Рафаэла удостоилось это самое "не ври". Он утверждал, что по-русски эти слова звучат почти так же, как на ванском наречии, - русские говорят "не ври", а ванцы "ми врри", а поскольку армяне древнее русских, не приходится сомневаться, что те, на время позаимствовав это словцо у ванцев, присвоили его. Вот и попробуй, сделай одолжение, вполголоса спеть "Васпу-рак-а-а-а-ан", вполголоса воспеть красоту и гордость Васпуракана - Ван, который издревле прославился своими благородными ремеслами; не оттого ли многочисленные ванские семейства носят фамилии, восходящие к роду занятий далеких предков: Воскерчян - потомки золотых дел мастера, Дерцакян - потомки портного, Юсян - потомки столяра, Брутян - потомки гончара, Неркарарян - потомки красильщика, Солкарян - потомки башмачника, Бамбакгзохян - потомки трепальщика ваты, Титехагорцян - потомки жестянщика, Канканян - потомки колодезного мастера, Ацагорцян - потомки пекаря, Вормнадирян - потомки каменщика, Патшарохян - потомки кладчика стен, Манацманохян - потомки прядильщика... Довольно? Эта прослойка выдвинула не только рядовых ремесленников, но и тех, кто их возглавлял: Терзибашян - что в переводе с турецкого значит "глава портных", Бербербашян - "глава брадобреев", ну и так далее в том же духе.

Не станем говорить о знаменитых ванских золотых дел мастерах с их поистине золотыми руками, не станем говорить об изобретателе Вардане Гуюмджибашяне, который столь мастерски оформил представления "Долины слез" и особенно "Старых богов", что, когда Назе, сидя у колыбели, спела:

Слепые журавли со стонами и плачем
По нашим черным небесам летели вдаль, -

когда она спела это, над сценой и впрямь пролетели журавли и зал замер от щемящей тоски и восхищения, а сидевшие в первом ряду турецкие чиновники аж почернели от зависти. А как бежали по Севану волны в "Старых богах"...

Поговорим о простых, обыкновенных ремесленниках, хотя бы о валяльщиках. Пять-шесть парней из Шатаха от темна до темна равномерно, вперед-назад катали в небольшом помещении продолговатый - вроде цилиндра - мягкий комок, катали до тех пор, покуда толстый слой разноцветной шерсти не затвердевал...

Когда цилиндрический этот ком расплетали и раскрывали, наружу извлекалась и раскладывалась под солнцем на просушку уже не мягкая шерсть, а узорчатый войлок.

Ванские ремесленники... Слава о них давно шагнула за пределы Вана и Турции и пошла гулять по свету...

Именно они, ремесленники, эти усердные и безотказные труженики, обеспечивали городу благоденствие и процветании именно они, эти неприметные люди, с виду спокойные и мирные, а в душе исполненные тревоги, даже в шуме и горячке будней различали зловещие шорохи великой опасности. Они были прочны и чутки под стать орудиям своего труда, и, почуяв опасность, серьезна и гора Вараг во мгле, а стало быть, супостат за мыслил недоброе, эти рыцари кропотливых мирных дел, отложили свой инструмент, брались за оружие, выходили постоять за себя и геройски дрались.

Так было и так будет.

Посудите сами, можно ли пропеть "Васпурак-а-а-а-ан" вполголоса, если, по авторитетному утверждению учителя Геворга Васпуракан, с точки зрения грамматической, сложное, чрезвычайно сложное слово, состоящее из трех частей: вас, пур, кян, что значит край величайших сынов. Это, по-вашему, шутка? Becь мир в конце концов пришел к тому убеждению (весь мир, понятно?), что там, на небе, - рай, а тут, на земле, - Ван... Был ли на земле со дня творения город такой же красивый, как Ван, такой же добропорядочный, как Ван, такой же богатый, как Ван, такой же эдемоподобный, как Ван, такой же естественный, как Ван, такой же благоразумный, как Ван, и, наконец, такой же логичный как Ван? - назови его и будь благословен. Речь не только о природных богатствах, природные богатства своим чередом, но не забывайте, что здесь жил и творил великий сын Нарека Григор Нарекаци; а где, скажите на милость, не ведая устали, трудились писатели Киракос Авандеци, или Месроп Хизанеци, или, скажем, художник Игнатиос? Ну а Хримян? А Гарегин Срванздтян, Манвел Мирахорян? А прославленная героиня Мариам-паша? А Заруи Тероян? А наш Сепух? - он, правда, родом был не ванец, но погиб-то за Ван и тем себя обессмертил...

Рано поутру, когда солнце озарит верхушки айгестанских тополей, а по морю пройдет легкая золотистая зыбь, встань, ванец, встань, армянский юноша, и погляди окрест. Какой еще город может похвастать пещерой Зымп-Зымп, подземным ходом, вырытым много веков назад, который, как свидетельствует Саак Бурназян, достигает чуть ли не крепости? Здесь жила, однако же по вполне уважительной причине не творила, ибо была женщиной, царица Шамирам. Творить-то, положим, не творила, но вовсе не сидела сложа руки. Что висячие сады вокруг крепости разбиты по ее указанию, это моя собственная догадка, но что текущая по городу с запада на восток Шамирамова вода ее рук дело - это факт; она провела ее, дабы ежедневно принимать ванны во имя драгоценного своего здоровья.

А величественные и таинственные врата Мгера; а наводящие ужас изваяния жениха и невесты между скалами, а камень Раффи на ахтамарском берегу, тот самый, сев на который писатель вынул из кармана бумагу и карандаш, подпер рукой щеку и запел: "Откликнись, о море, зачем ты молчишь?"

Так можно ли, друг мой, голосом тихим и приглушенным произнести "Васпурак-а-а-а-ан", когда сердце Васпуракана - Ван, а чтобы перечислить красоты и достоинства этого города, потребны тысяча и одна ночь, а сверх того - еще тысяча и еще одна ночь?

Особую прелесть придавали этому городу праздники. Праздником праздников, конечно же, был Новый год.

Холодно. Навалило столько снега, что узкие улочки почти непроходимы. Будь в те времена в Ване метеорологическая станция и радио, непременно бы прозвучали сообщения о сильных осадках и резком понижении температуры. Но это было бы, пожалуй, излишним, и без того у каждого ванца, возвращающегося 31 декабря после трудового дня домой, читались на лице точные метеорологические данные, чего никак не скажешь о нынешних метеорологах с их станциями и наукой. Домовитые ванцы все как один нагружены узелками и свертками.

- Добрый вечер, господин Огсен!

- Добрый, добрый, Мелкон-ага, как твой нос?

- Вроде бы на месте. Ну и холод!

- Чуть не запамятовал! С наступающим!

- Запамятуешь в такую-то холодину. Спасибо, и тебя тоже. Прощай!

- Прощай. Мои приветы семейству...

С тем и расстаются, один идет направо, другой налево.

В окнах зажигается свет. Веселятся все, и богатые и бедные. Кто как может. В мирные годы, друг мой, в Ване совсем не осталось нищих. У самой захудалой семьи были клочок земли да пара коз... разве это нищета? Попадались, правда, земляные лачуги и хижины, где за неимением постели спали, не раздеваясь, на войлоке; встречались босые, полуголые дети, которые бегали за стадом, подбирая навоз - топить зимой тонир, и обездоленные крестьяне, целыми семействами заполнявшие город: мужчины шли в грузчики, батраки и на иную черную и не очень-то прибыльную работу, женщины стирали белье у имущих или попросту попрошайничали; жили они в хлевах у тех, кто побогаче, под одной крышей с домашней скотиной, и могли не заботиться о поисках топлива на зиму. Фруктов их дети не знали и лакомились разве что дикой ягодой, которая звалась пхишк и которую летом по воскресеньям привозили в город их односельчане. Но разве ж это не так? Все в Ване жили неплохо, кто похуже, кто получше...

И не надо удивляться тому, что Дед Мороз не мог сполна исполнить свои обязанности и зайти во все дома до единого. Дед Мороз тоже знал свое дело, знал, куда заходить, а куда - нет, мимо какой двери незаметно проскользнуть, а в какую легонько постучать и тут же скрыться: долг исполнен... "Васпурак-а-а-а-ан"

На курси уже готово новогоднее угощенье. Большой круглый поднос уставлен тарелками и вазами, доверху наполненными сухофруктами. Чего тут только нет: и хурма из Багдада, и изюм и Персии, и грецкие орехи и орешки из Шатаха, и дары местных садов - всего не упомнишь! А ахандз...

Самая же волнующая минута новогодней ночи - на детей он производит неизгладимое впечатление - это, конечно, явление "Аллилуйи". Где, кроме как в Ване, сыщешь "Аллилуйю"? Нигде

На лестнице слышатся шаги - идет "Аллилуйя". Вокруг стола зажигаются свечи. Обстановка в доме, и без того праздничная подчиняется радостному ожиданию.

Наконец двери распахиваются и в комнату, дрожа от холода вваливаются один за другим подростки лет пятнадцати - шестнадцати, один из которых, заводила, стоит впереди, раскачивая взад вперед, будто кадило в церкви, укрепленные на веревке горящие фонарики, и поет вместе со всеми:

Нынче, нынче праздник рождества, аллилуйя...

До чего же чудесно поют!

Где теперь сыскать таких певцов как ванские аллилуйщики? Нигде.

К яслям в хлев Мария пошла, аллилуйя,
Задом стукнулась о крест, вот дела, аллилуйя,
Сына Иисуса родила, аллилуйя...

И наконец наступает долгожданный миг: песня обрывается, фонарики не раскачиваются, и верховод серьезно и строго спрашивает:

- Как зовут вашего сына?

- Агавард, - отвечает глава семьи.

Агавард, аллилуйя, аллилуйя...

Возникает веселый переполох, певцы вознаграждаются серебряными монетами и сухофруктами; через минуту они уходят и стучатся в соседнюю дверь...

... То в одном, то в другом доме гаснет свет; город погружается во тьму без конца и без края; только ветер перелетает с крыши на крышу, с улицы на улицу, это он, ветер, на тысячу ладов распевает теперь в дымоходах "Аллилуйю". Город-то спит, а вот горожане, лежа в постелях, никак не могут уснуть. "Еще один новый год, - думает хаджи-ага Бозоян. - Что нас ждет завтра? Господи, если тебе не под силу даровать мир всей земле, дай покой хотя бы Вану, маленькому, прекрасному Вану, отведи от него беду!" - "Васпурак-а-а-а-ан..."

Серьезно, с чувством глубокой ответственности и на высоком идейном уровне отмечается Пасха, и длится это три дня. Три дня кряду все хозяйки в городе тем только и заняты, что принимают гостей, а все мужчины в городе ходят по гостям. Жены составляют списки тех, кто пришел к ним с визитом, дабы предъявить их вечером мужьям, мужья же составляют списки домов, которые им надлежит посетить. Обедов не подают, гостей потчуют водкой, легкой закуской и непременно турецким кофе. И как все в этом городе, гостеприимство тоже возведено здесь в ранг искусства, которое, однако, дается не всем хозяйкам.

Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание

 

Дополнительная информация:

Источник: Гурген Маари «Горящие сады».
Издательство «Текст», «Дружба народов». Москва 2001.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Леонид Теракопян о романе Г. Маари Горящие сады
Рассказы Гургена Маари

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice