ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Гурген Маари

ГОРЯЩИЕ САДЫ


Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание


СКАЗАНИЕ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЕ И ПОСЛЕДНЕЕ.

Последняя ночь. Бесконечное отступление

1

Июль!

Неподалеку от моря раскинулся древний город - точь-в-точь зеленоволосая сказочная красавица, точь-в-точь сказка и красота.

Сады, сады, сады и синее море, заново выкрашенное синевой, фантастически, непостижимо, невероятно синее море, прохладные городские улицы, политые и подметенные, пахнущие землей, водой и свежестью улицы, которые обернулись теперь небогатой ярмаркой. Чуть ли не у каждого дома или по крайней мере на перекрестке стоят столы, а на них - бумага и табак, холодное молоко и мацун, домашние прохладительные напитки. Продавцы - одетые в длинные рубахи мальчишки - похожи на девочек с коротко стриженными волосами, но есть среди них и такие, на ком штаны, - этим, стало быть, больше десяти лет. Покупатели - русские казаки; они проезжают мимо верхом или же проходят, останавливаются у столов, тычут пальцем в приглянувшийся товар и спрашивают: "Почем?"

Маленькие торговцы выучили по-русски счет до десяти, а дороже десяти копеек тут товара и нет. И еще они выучились словам "пожалуйста" и "харашо".

Жить можно. Русские народ щедрый, как верно заметил один из наших знакомцев: скажешь пять копеек, дадут пять копеек, скажешь десять - получишь десять. Предложи товар, цена которому гривенник, за копейку - ничуть не удивится, а копеечный за гривенник - не рассердится, заплатит, возьмет, да еще и "спасибо" скажет; ванские ребятишки быстро смекнули, что оно означает, это слово.

У них, у этих казаков, голубые глаза и тонкие рыжие усы. Ванские девушки побаиваются их, но ужасно любят смотреть вслед верховому казаку, покуда тот не повернет коня за угол и не исчезнет из виду. А которые посмелее, распахивают выходящее на улицу окно, пронзительно выкрикивают: "Рус!" и поспешно захлопывают створки.

Жить и вправду можно.

Почему бы не сказать, что сады ранены? В саду Дарбинянов стоял тополь, возвышавшийся, как и мансарда Ованесааги, над всем Айгестаном. Как-то поутру вражеский снаряд снес ему макушку и повалил наземь вместе с аистиным гнездом. Теперь, глядя на него, одни плачут, другие смеются. А потом меняются ролями. Пугало, да и только. Во многих садах традиционные весенние цветы заменили картошкой и морковкой, капустой и фасолью - ванские семейства подвергали пересмотру свои экономические возможности.

На следующий день после встречи с Арамом Мигран Манасерян также решил не тратить попусту время и подвергнуть свои экономические возможности ревизии. Оседлал отдохнувшую лошадь, вечно недоверчивая старая матушка наполнила его переметную суму хлебом, вареными яйцами, сыром, положила на всякий случай бутылку водки. "Ключ от комнаты не забыл?" Сын усмехнулся. Ключ он прихватил на всякий случай, как и водку. Нана беспокойно металась вокруг лошади, старалась поймать взгляд Миграна; попыталась даже вспрыгнуть на седло, не смогла. Мигран вошел в комнату, Нана за ним. Он надел кепи, притворил дверь, закрывая Нану, и вышел. Кажется, все в порядке. Вывел лошадь на улицу, попрощался с матерью и зашагал вперед; лошадь последовала за ним.

Мигран вскочил в седло, выехал из знакомого нам города через восточные ворота, то есть по Нахри-Похану, и направился по привычной дороге на запад. Утро выдалось солнечное. Он доехал до деревни Курупаш. Оттуда не доносилось ни единого звука; настежь распахнуты двери домов, многие двери выломаны. Мельница работает: жернова вращаются, трутся друг о друга; вращаться вращаются, да между ними - ни зернышка. Опять тишина, нет, цокают копыта по широкой дороге, которая рассекает деревню пополам. А вдали слышится пронзительный кошачий визг, становится громче, приближается. Мигран увидел, как из прохода между домами на большак вылетела маленькая хромая собачонка - ее настигала свора одичалых кошек с всклоченной шерстью и торчащими хвостами; они погнали собачонку к мельнице. "Сожрут, как пить дать сожрут", - подумал Мигран. У одного дома он остановил лошадь. Под стеной дома сидело человекоподобное существо со щепкой во рту. Старик - существо оказалось мужчиной - якобы курил. Его полуголое, почернелое, ссохшееся до скелета тело местами покрывали отрепья. Старика словно бы с умыслом оставили в живых.

- Что делаешь, отец? - крикнул Мигран и нагнулся.

Волосатое заросшее лицо задвигалось, раскрылся беззубый рот, и раздался бас сытого человека. Мигран разобрал слова: в дет ревне свадьба, все ушли в Варагский монастырь, скоро вернутся, вот старик и ждет. Мигран стегнул лошадь и поспешил покинуть мертвую деревню.

До Гядука он скакал во весь опор. Хотелось поскорее отдалиться от Курупаша. Не получалось. Курупаш мчался за ним по пятам, догонял и забегал вперед.

Вот наконец и Гядук. По привычке Мигран спешился, но отдыхать не стал. Голода он пока что не чувствовал. Глянул вниз на раскинувшийся с востока на запад Айоц-Дзор. Издали заметный монастырь, казалось, совсем уж сжался и как-то съежился. Вон деревня Нор, Аствацашен, Хек, Аратенц. Дым в деревнях не курится, на дорогах не клубится пыль, озимые зеленеют, но эта зелень не ласкает Миграну глаз. Она смахивает на кладбищенский бурьян.

"Зачем я здесь и куда еду? - подумал Мигран. - Ах да, надо бы подремонтировать монастырь. Но как? О главном я забыл. Людей-то нет..." Мигран вспомнил айоцдзорца Акоба Мудояна; тому удалось убежать в город и увести с собой около двухсот крестьян-женщин, стариков, детей. Этот его дерзкий поступок, конечно же, совпал с приказом Джевдеда: прекратить резню и погнать всех оставшихся в живых в Ван, уморить город голодом и поставить его на колени. Так вот, Акоб Мудоян пришел к Миграну. Сказал, что был в Эремерийском монастыре и собственными глазами видел тело порубленного топором Манвела. По словам Мудояна, когда погромщики вломились в комнату Манвела, тот чертил цветную карту Армении времен Тиграна Великого. Они швырнули карту на пол и зарубили Манвела. Акоб видел, - как его тело распростерлось на географической карте Армении, видел, как алая его кровь смешалась с яркими красками этой карты. Бог весть, может, в монастыре кто и остался в живых - работницы или Авдо... "Раз уж я здесь, надо ехать до конца", - решил Мигран и стал осторожно спускаться вниз; лошадь пошла за ним.

В Аствацашене та же пустыня, что и в Курупаше, - ни души. Повсюду, куда ни глянь, трупы. Первый труп страшно подействовал на Миграна, потом он привык. Кошки больше не попадались, зато на него накинулись бешеные собаки, видимо промышлявшие с голодухи мертвечиной; почуяв запах живого мяса, они с хриплым лаем бросились на Миграна; тот хлестнул лошадь, выхватил пистолет и - раз, два, три... выстрелы эхом отозвались в опустелой деревне, собак словно ветром сдуло.

В Аратенце та же картина. Миграну почудилось, что под ивой, неподалеку от мельницы, стоит кто-то, похожий на сельского старосту Наго. Он подошел ближе. Это и впрямь был сельский староста Наго, но он не стоял под деревом, а был привязан к нему, истерзан, замучен до смерти. За деревней в зарослях шиповника Мигран увидел полуголые тела женщин и девушек. Нескольких он узнал.

С тяжелым сердцем оставил он Аратенц. Густой трупный смрад и тяжкий дух разоренной деревни мало-помалу развеялись. Мигран вздохнул полной грудью и резко выдохнул. Вырвался стон.

Лошадь вошла в реку Хошаб. Плеск воды под копытами напомнил Миграну мирные дни, цветущий многолюдный Айоц-Дзор, богатый, изобильный монастырь.

Еще один поворот, и лошадь ступила в монастырскую рощу. Роща знакомо, по-родному благоухала. Лошадь, как и всегда, заржала, извещая о своем приходе. Сейчас из монастырских ворот выйдет Авдо и неторопливо спустится вниз.

Никого.

Мигран спешился, разнуздал лошадь, подтолкнул ее к роще: ступай пасись.

Прогулочным шагом мирных времен поднялся он к монастырю. А вдруг в монастыре спрятались турки? А в деревнях? Мыслимо ли в одиночку, полагаясь только на свой пистолет, вторгаться в эту обитель мертвецов? Днем монастырские ворота всегда были распахнуты. Распахнуты они и сейчас. Мигран вошел. Каменное безмолвие.

- Авдо! Авдо! - позвал он и не узнал своего голоса.

Первым человеком, которого он здесь увидел, был Авдо. Правда, тот, кого увидел Мигран, мало чем походил на Авдо, но это был он. Он лежал навзничь на пороге хлева - туловище в хлеву, ноги во дворе, - в усах соломинка, лицо облеплено мухами. Миграну вспомнился живой, ворчливый и бранчливый добряк Авдо. Вспомнилось его лицо, когда он узнал, что паренек в брюках, которого он взял в охапку и снял с лошади, вовсе не сын мюдура, а жена. Теперь замученный Авдо спит непробудным сном и никогда больше не ругнется, ничему больше не удивится.

Мигран вошел в просторную монастырскую кухню с прокопченными стенами и потолком, где работницы каждый день пекли хлеб, кипятили в огромных котлах на большом очаге молоко, заквашивали его, готовили масло и сыр. Много чего жарилось и парилось в монастырской кухне, но неизменно здесь стоял запах хлеба. Мигран и сейчас уловил слабый хлебный дух, и к его глазам подступили слезы. О да, да, да, тысячелетия пролетят над куполами армянских монастырей, но из их порушенных и безлюдных кухонь и амбаров вовеки не выветрится запах праведного хлеба. Мигран почувствовал, что проголодался, но одновременно почувствовал, что не хочет, не в силах есть.

Ему померещилось, что в большом очаге еще вчера горел огонь и зола там посейчас теплая. Она, эта зола, была какого-то необычного беловатого оттенка. Мигран взял кочергу с деревянной ручкой, прислоненную к стене вблизи очага, и переворошил золу. На поверхности показались сожженные, легкие, как губка, кости. Пораженный Мигран принялся судорожно ворошить золу и увидел маленький детский череп. Он понял: в очаге сожгли ребенка. На лбу выступил холодный пот. Отбросил кочергу и мельком глянул в тонир. Та же беловатая зола.

Мигран пересек пустынный двор и толкнул приоткрытую дверь церкви. В ноздри ударил спертый влажный воздух. На сыром земляном полу там и сям лежали трупы женщин - прилежных и сварливых монастырских работниц и стряпух. Глядя на них, нетрудно было догадаться, в каких лютых муках они умирали. Мимо Миграна пробежала чудовищных размеров крыса и исчезла возле алтаря. Мигран выбрался из церкви; ноги отяжелели и подкашивались.

Ключ ему не понадобился. Он вошел в комнату. Мебель, утварь, оконные стекла, большая лампа под потолком - все было перебито. Дощатый пол заляпан пятнами керосина. Повсюду клочья шерсти и ваты из разодранных тюфяков и одеял. И только садр остался нетронутым. Усталый и разбитый, Мигран сел на садр и едва слышно произнес:

- На монастыре - крест...

На монастыре надо поставить крест. Без человека, без рабочих рук земля ценности не представляет, монастырь ценности не представляет. Арам мог подарить ему не только монастырь, но и весь Айоц-Дзор. Это он, Мигран, должен был подарить Араму Айоц-Дзор со всеми потрохами - на, оно твое, это Армянское, ущелье (*). Пользуйся на здоровье.

________________________
(*) Айоц-Дзор - Армянское ущелье (арм.).
________________________

Он свернул папиросу. Пальцы дрожали. Чиркнула восковая спичка, он прикурил. И услышал тревожное, беспокойное, будто молящее о помощи конское ржание. Швырнул на пол спичку и вскочил:

- На монастыре - крест!

Он выбежал из монастыря и, не отдавая себе отчета, что и почему, кинулся вниз по холму. Теперь он слышал уже не только ржание, но и собачий лай. Добежал до рощи. Лошадь задними ногами геройски отбивалась от пятерки псов. Одному из них удалось запрыгнуть на седло. Их привлек сюда запах еды. Мигран выстрелил - раз, два, три... Собаки пустились наутек в сторону Хека.

Мигран погладил лошадь, всю взмыленную, потрясенную неравной борьбой. Она заржала, успокоилась.

Зачем он здесь и что собирается делать? Бежать, бежать без оглядки из этого пустынного, мертвого монастыря, из этого Армянского ущелья, из этого ущелья смерти. В траве что-то блеснуло. Он нагнулся, поднял. Пустая гильза. Вспомнил Ишхана, на полном скаку стрелявшего из охотничьего ружья. Вспомнил, как они собирались, кутили. Вот очаг с черными, закопченными камнями. Здесь они жарили шашлык. Увалень Погос, Мушег Балдошян, Здоровяк Даво...

Бежать, бежать из этого царства смерти, из этого повергающего в дрожь, полного призраков и воспоминаний монастыря...

Мигран взнуздал лошадь, поправил переметную суму, вскочил в седло и, не оглядываясь на монастырь, медленно проехал по тропинке через рощу, вдохнул напоследок аромат лоха, а выехав на дорогу, погнал рысью.

Зловонный воздух ударил в лицо не раньше Аратенца и Аст-вацашена; Мигран пустил лошадь в гору и единым духом взобрался на Гядук. На перевале он натянул поводья и, не в силах превозмочь себя, посмотрел назад.

Хекский монастырь исходил дымом, хекский монастырь горел. Дневной ветер дул, видимо, с горы святого Авраама - дым стелился над рощей.

Мигран поскакал вниз.

Вдали показался Курупаш, и он облегченно вздохнул. До города рукой подать. Лошадь сбавила шаг.

Беззубое человекоподобное существо под стеной дома еще "курило".

- Что делаешь, отец? - повторил Мигран свой вопрос. Старик в свой черед повторил ответ: скоро молодые, родичи и гости спустятся из Варага... - внучку выдают замуж за Сахо... знаешь длинношеего Сахо в темной папахе?., сойди с коня, промочи горло...

Лошадь пошла по Нахри-Похану. Господи, неужели это явк кругом люди, они ходят туда-сюда, дети с веселым гомоном носятся по улице, окатывают друг дружку водой.

Дверь открыла Кармиле. Мигран хотел по привычке щелкнуть ее легонько по подбородку и сказать: "Ну как?" - но девушка увернулась и поспешила наверх.

Старшая матушка сидела в саду на холмике и вязала носок. Лицо Миграна не удивило ее. Она ожидала увидеть то, что увидела.

- Был в монастыре? - спросила она.

- Был, - ответил Мигран. - Страшный, пустой... Ни одной живой души.

- Отдай его Араму, пускай наслаждается, - сказала мать и встала.

Подбежала Нана и потерлась о ногу Миграна. Он не улыбнулся.

2

Поначалу об этом только шептались. Все, должно быть, начинается с шепота. Должно быть... "Переселение! Отступление!" Переселение? Отступление?

Прежде всего зададимся вопросом: что такое переселение? Ничего хорошего, вы уж простите, я сказать не могу, но давайте все-таки поразмышляем.

Когда избежавшие ножа армянские крестьяне бросили свои деревни в Васпуракане и пришли в город, это еще можно назвать переселением. Ну а ванцу-то куда теперь переселяться, в Россию? Как же, скажите на милость, Ван будет жить без ванца? Нет-нет, вы ответьте: как ванец будет жить без Вана?

Ладно, все ясно, ванец человек деловой, торговлей ли, ремеслом ли он свою семью везде прокормит. А Ван? Если ванец уйдет из своего города, что же тогда с Ваном станется?

Оттого, что Амбарцум Ерамян по важному делу (скажем так) укатил в Египет, оттого, что Тачат Таламазян, убив Даво, унес ноги в Америку, оттого, что Мушега Балдошяна обстоятельства вынудили перебраться в Персию, - от всего этого Ван не перестал быть Ваном. А если все до единого ванцы возьмут в руки посох беженца и начнут переселяться, это, по-твоему, будет в порядке вещей? А наш Ван?

Теперь отступление. Это что за штука? Вану известно слово выступление: выступление Арама на собрании, выступление Карапета Аджем-Хачояна в роли Яго, выступление русских войск. Кроме того, ванцу известно слово преступление: преступления кровожадных турок, преступления Папах.

Но откуда взялось это чертово отступление, кто его вообще выдумал? Было же ясно сказано: турки морем отступили в Битлис; тут удивляться нечему, но ванцам-то теперь куда отступать? "И отступали тьмы и тьмы..."

Ванцы знают, что русские войска дошли до Ерзнка и что над Ваном вовсе не висит дамоклов меч, - о каком же отступлении все толкуют?

О каком отступлении шушукается народ в кофейнях, во дворах церквей, на любом углу? Все шушукаются, только губернаторство молчит. Почему молчат губернаторство и губернатор? Почему?

Ночное петушиное кукареку в Айгестане разбудило Ованеса-агу. Укладываясь вечером в постель, он боялся проспать и проснуться только после рассвета. Слава всевышнему, проснулся он вовремя. Ованес-ага встал, оделся так же осторожно, как в ту знаменательную ночь, надел прочные башмаки, спустился в дровяник, взял лопату, бесшумно открыл садовую калитку и зашагал по широкой аллее, делившей сад на дворе. Вот и грушевое дерево хаджи Наны...

Луны не было, ночь стояла звездная, прохладная, бодрящая. С Варага веяло свежестью, и сады полнились мягкими шорохами и шелестом. Сердце и душа Ованеса-аги с готовностью отозвались волшебству ночи, он мог бы часами упиваться несказанными чарами природы, если бы его рук не отягчала лопата и он не помнил, какая цель движет им. Несмотря на темень, он точно определил нужное место и принялся копать.

Копает Ованес-ага и перебирает в памяти, что важного случилось с ним за последние недели. Ведь чья-чья, а его жизнь, слава Богу, отнюдь не обделена всевозможными событиями. "Человек явился на свет, чтобы жить, жить в истинном смысле слова..."

Вечером того дня, когда у Ованеса-аги состоялся известный нам примечательный разговор с Сетом, он отдыхал в мансарде. Вержине принесла ему непременную чашку кофе.

- Что делает Сатеник? - спросил Ованес-ага, придвинув чашку поближе.

Вержине выглянула из окна в сад.

- Собирает розы.

- Так ты, значит, жена Кандо? - поинтересовался Ованес-ага и поправился: - Невеста.

- Я тоже слыхала, - невозмутимо и бесстрастно ответила Вержине.

- От кого?

- От Дерцкян Сирун, Дарбинян Ахавни, Каспарян Пайлун...

- Так-так-так... Они от кого слыхали?

- Ёидать, Кандо кому-то сболтнул, вот и пошло, - объяснила Вержине и улыбнулась.

- Э, да тебе, я гляжу, весело, - заметил Ованес-ага. - Ты уже согласилась?

- По словам Кандо, согласилась.

- А на самом деле?

Хрт-хрт-хрт - роет Ованес-ага яму и улыбается. Он думает, что библейская Ева, которую, если верить Писанию, обольстил змей, была наивная дурочка; будь на месте Евы Вержин, она бы не дала змею провести себя и не лишила бы все человечество и себя самое рая... "Вержин палец в рот не клади, она, бестия, черту в тетки годится", - усмехается Ованес-ага. Мы с читателем тоже мало-мальски знакомы с Вержине и, конечно, не осмелимся сказать, что она наивна. "Вержине бестия" - этого мы, пожалуй, отрицать не станем, но полагать, будто она годится в тетки самому черту - это уж чересчур. Однако мы знакомы также и с Ова-несом-агой; может ли он, не разложив все по полочкам, не рассудив и не взвесив, безответственно заявить что-либо? Нет и еще раз нет. Ованес-ага таков: покуда не удостоверится, не скажет. Выходит, у него есть причины намекать на сомнительные родственные связи невестки? Выходит, есть...

- Пусть говорят, господин, чем больше разговоров, тем лучше. И ты говори, и я буду, - тихо-тихо молвила Вержине, и от тихого этого голоса по спине Ованеса-аги невесть почему побежали мурашки.

- Зачем? - переходя вслед за невесткой на шепот и ничего ровным счетом не понимая, спросил он. Тут Вержине поразила Ованеса-агу.

- Это моя тайна, - ответила она с дьявольской усмешкой. Поди пойми, какая у Вержине тайна...

Хрт-хрт-хрт - роет яму Ованес-ага, и чем глубже погружается в землю лопата, тем глубже погружается он в свои мысли.

"В Эрманц ехать не стоит, - думает он, - пустая трата времени. А вот в Россию - в Россию стоит. Во-первых, мир повидаю, во-вторых, возьмусь по примеру российских торговцев за новое дело. А может, продать к чертовой матери и дом и сад, взять весь капитал да и махнуть, в Россию с семьей, насовсем? Нет, дорогой. Что ванец без Вана? Ничтожество, нуль!"

Яма уже глубока настолько, что просто так лопатой землю не выгребешь. Ованес-ага становится на колени и, наклонившись, без всякой спешки продолжает работу. Он остерегает себя: осторожней, осторожней, не разбей ненароком лопатой кувшин, иначе попробуй отличи во мраке золото от земли. "Поспешишь - людей насмешишь", - приговаривает он вполголоса. Хрт-хрт-хрт.

"А что до расходов на свадьбу, - размышляет Ованес-ага, - я своему слову хозяин. Коли он такой хват, пускай женится на Вержин. Куда ему! Не зря говорят: почем ишаку знать, какой у миндаля вкус. А вдруг знает... э-э, и пусть знает на здоровье - ишака миндалем потчевать дураков нет. А кто станет потчевать, тот сам осел", - резюмирует великий ванец.

Кажется, лопата коснулась кувшина. Ованес-ага начинает осторожно очищать его от земли. Расшатывает кувшин в земле: туда-сюда, туда-сюда. Кувшин поддается. И тогда Ованес-ага извлекает его наружу.

И облегченно вздыхает.

Он ставит тяжелый кувшин в сторонку и зарывает яму. И с этим покончено. Теперь, когда дело в основном сделано, он вновь во все глаза смотрит на звездное летнее небо - на эту красоту, от которой перехватывает дух. Он глубоко вздыхает и слышит свой голос: "Ох-ох..."

3

- Ладно, пусть переселение, пусть отступление, хрен редьки не слаще, но почему, я хочу понять - почему... что, турок наступает?

- Нет.

- У нас над головой дамоклов меч?

- Нет.

- От какой же силы отступаем, зачем переселяемся? Смысл в этом есть, логика?

- Смысла нет, логики тоже нет.

- Что же есть?

- Команда есть. Приказ.

Эта знаменательная и, как выяснилось впоследствии, вполне историческая беседа имела место поздним вечером 17 июля 1915 года в мансарде Ованеса-аги Мурадханяна между хозяином оной и бывшим его управляющим господином Сетом.

До прихода Сета, еще на закате, в парадную дверь постучали, и кто-то грузно двинулся вверх по лестнице. Эти грузные шаги напомнили Ованесу-аге тот вечер, когда Фанос-ага сообщил об убийстве Симона-аги. И когда в дверях появился все тот же Фанос-ага с потерянным, оторопелым лицом, Ованес-ага напряг все силы, чтобы тяжелейший удар не оглушил его. Но удар оказался тяжелее, чем он ожидал.

- Это точно или так, пересуды? - спросил Ованес-ага точь-в-точь утопающий, который тщетно ищет соломинку. Соломинки, однако, не было.

- Фирман (*) Николаева... к завтрашнему вечеру в Ване не останется ни одного человека.

- А дом, а имущество, а все это? - неопределенно развел руками Ованес-ага.

Фанос-ага горестно улыбнулся:

- А Эрманц, а магазин?

- У-у... - понял наконец Ованес-ага.

- Золото есть? Всякие там браслеты, кольца... Остальное пиши пропало.

Ованес-ага пришел в себя:

- Да разве ж я знал, разве ж думал?

Повисла тяжкая, по-настоящему тяжкая тишина.

- А у тебя? - коротко бросил Ованес-ага.

- То же самое, - ответил Фанос-ага. И добавил: - Я, по-твоему, умнее всех?

Они переглянулись, и губы обоих растянула улыбка. В какой-то миг Ованеса-агу так и потянуло встать, подойти к окну и крикнуть, как раньше: "Сатеник, Вержин, Лия! Несите водку, то-се". Но он быстро сообразил: времена изменились.

- Такпроходитмирскаяслава, - одним духом выпалил Ованес-ага и подвел итог: - Ван погиб.

- Ван не погибнет, Ованес-ага, - утешил его Фанос-ага. - Зачем Вану погибать? Вот ванец... ванец погибнет.

________________________
(*) Приказ (тур.).
________________________

- Пустые, досужие слова, Фанос-ага, - возразил Ованес-ага. - Погибнет ванец - погибнет и Ван.

Им вдруг показалось, что оба они правы. Но это ведь невозможно. Проблему надлежит обсудить всесторонне.

- Ованес-ага, ответь мне: что было раньше - Ван или ванец?

- Нелепый вопрос. Не будь Вана, откуда взяться ванцу?

- Положим, ты прав. А кто же построил Ван? - продолжил следствие Фанос-ага.

- Кто построил Ван? Ванец.

- Значит, сперва появился ванец, который и построил Ван?

- Нет, Ван был, а потом уже появился ванец.

- Кто же построил Ван? - вышел из себя Фанос-ага.

- Ванец! - стоял на своем Ованес-ага, чутьем понимая, что вопрос-то не так прост и ясен, как ему сдавалось: и впрямь, что же было спервоначалу, ванец или Ван? Чтобы появился ванец, нужен был Ван - а кто его построил? Могло так случиться, чтобы Ван построили чужаки и в этом чужаками построенном Ване народился ванец? Ясное дело, нет! Ван построен ванцем. - Ну и мастер же ты людей с панталыку сбивать, - примирительно сказал Ованес-ага и даже улыбнулся, но улыбка промелькнула на его лице со скоростью молнии и тут же исчезла. - Ладно, Фанос-ага, что с собой брать? - понизил он голос.

- Что брать? Хлеб, еду.

- Еще?

- А что еще? Путь недолгий, несколько дней, знай себе иди. А еще... Телега у тебя есть?

- Если бы...

- Телега - это спасение. Положил бы два-три ковра, постель, одежонку, на осла провизию навьючил - и айда!

- Дурак я, вот кто! Была у меня телега, а я Усепу: убери с глаз долой! - схватился за голову Ованес-ага, но тут же утешил себя: - В телегу тяглового буйвола впрягают, а не ишака.

- Ованес-ага, ты ведь не в Варагский монастырь на праздник собираешься... Мы бежим, выбора у нас нет. Уложил что надо в телегу, подтолкнул ее сзади и - скрип-скрип - в путь. Эх, телега, - вздохнул Фанос-ага, хотел было попрощаться, но задержался и сказал не поймешь кому, скорей всего, себе: - Ума не приложу - турок нам не угрожает, дамоклов меч над нами не висит, какого же черта гнать ванца из Вана? Непонятно... Ну, я пойду, давай попрощаемся.

Ованес-ага расчувствовался, расчувствовался всерьез. Поймал руку друга, пожал ее раз и другой, тряхнул и надломленным голосом кое-как выдавил из себя:

- Когда теперь свидимся?

- Лучше скажи: где свидимся?.. Где, когда?.. Бог весть, может, и скоро... у Симона-аги... Наш Ван...

Два почтенных ванца обнялись и расплакались, как несправедливо наказанные дети.

- До чего дожили... до чего нас довели. Сердце, того гляди, разорвется... Не плачь, Ованес-ага, не плачь, дорогой, гетди гюль, гетди бюльбюль...

После ухода Фаноса-аги Ованес-ага утер слезы, промокнул платком усы, кашлянул - кхе-кхе, - прочищая горло и восстанавливая надломленный голос, и зашагал взад-вперед по комнате. Тут хоть смейся, хоть плачь, проку никакого... плакать для здоровья плохо... за ночь надо со всеми делами управиться... вовремя откопал кувшин, хорошо... что-то еще было важное... ах да… утром Сатеник сказала: Вержине, мол, прихворнула - подташнивает ее. "Без Кандо тут не обошлось", - добавила Сатеник; Ованес-ага рассмеялся, а потом почесал затылок: что за новости такие?

Не мог Ованес-ага не заметить, что с тех пор, как окончились бои, Вержине будто подменили, совсем стала чужая. Он и Сатеник спали теперь в верхней комнате, а Вержине с детьми внизу. Однажды Вержине намекнула ему, что осталась бездетной только из-за Геворга, что ей и думать тошно о новом замужестве и что мечтает она лишь об одном - родить ребеночка и посвятить себя ему.

И вот пожалуйста - Сатеник принесла новость. Чему же удивляться? Ясно, что Кандо тут сбоку припека. Куда ему отличиться в таком деле!.. Ай да Вержине, ай да пустоцвет, и как она умудрилась всех вокруг пальца обвести?

Еще Ованес-ага подумал, что Вержине покамест не выжила Ш ума, чтобы рожать в Ване без мужа... стать притчей во языцех... осрамиться на весь город... Нет, на нее пальцем показывать не будут. Вержине бестия, и жених у нее есть, глупо в этом сомневаться, но кто он такой, загадочный невидимка? Ованес-ага попробовал даже улыбнуться, и ему это удалось; да-да, он мрачив улыбнулся.

Он собрался уже спуститься вниз; когда вошла Сатеник.

- Что это за жуткие слухи? - взволнованно спросила она.

Ованес-ага успел взять себя в руки и смирился с неотвратимым.

- Вот что, Сатеник, вот что, хорошая, поедем-ка мы в Россию, прогуляемся, поглядим на белый свет. Слушай, что я тебе скажу: завтра к этому часу в Ване не останется ни души. С утра пораньше возьмем мы в руки посохи беженцев...

- Где нам их взять, эти посохи? - нервно сказала Сатеник.

- Это в книгах так пишут и в газетах. Бежать можно и без посоха. Испеки на несколько дней хлеба и лепешек... потом похинд, яйца, сыр... словом, собираемся в Вараг на праздник, готовься как надо.

- А наш дом, хозяйство?

- Нет у нас ни дома, ни хозяйства, жена, нам надо бежать... Ступай распорядись, что Вержин делать, что Лии, что Сурену. Присмотри за всем, утром в путь.

И в доказательство душевной своей стойкости Ованес-ага вдруг пропел:

Прохладным утром с горя
Овсеп свалился в море!

- Чуть посерьезней, Ованес, - не смогла сдержать улыбки Сатеник, но, когда Ованес-ага и вправду посерьезнел, улыбка на лице Сатеник превратилась в гримасу, она всхлипнула и со слезами вышла из комнаты.

Ованес-ага снова прочистил горло - кхе-кхе-кхе, - спустился вниз и сам не заметил, как оказался на заднем дворе. Усеп сидел на пороге хлева и починял башмаки.

- Осла напоил? - обратился Ованес-ага к работнику с известной нам шуткой, потом озабоченно спросил: - У нас телега была, где она?

Задавая вопрос, Ованес-ага наперед знал, что скажет Усеп, и держал наготове свой ему ответ. Как он предполагал, так и вышло.

- Ты, ага, сказал: убери с глаз долой, я и...

- Мало ли что я брякну, у самого-то мозгов нет? Брось эти башмаки, обуй мои и ступай покрутись по городу, найди телегу. Тягловую скотину сейчас и за тысячу золотых не достать.

- Телеги тоже не продают.

- Посули три, пять, десять звонких монет... Без телеги мы пропадем. Найди телегу, возьми упряжь и тащи сюда. Хозяин телеги за деньгами пускай сам придет.

Усеп кончил возню с обувкой, не торопясь, как-то очень по-деловому поднялся и улыбнулся Ованесу-аге этакой таинственной улыбкой.

- Говоришь, десять золотых, ага?

- И десять, и двенадцать.

- Дай мне один золотой - будет тебе телега.

Словно опасаясь, как бы Усеп не передумал, Ованес-ага поспешно достал из брючного кармана красный кошелек с черными кисточками, раскрыл, подтолкнул ладонью кверху увесистое его дно, извлек золотую монету и протянул Усепу:

- Вот!

Усеп взял золотой, попробовал на зуб, порылся в карманах, вынул клочок грязной тряпицы, завернул золотой, завязал узелок, подбросил, поймал, взял башмаки и скрылся в хлеву. Спрятав, должно быть, в своем жилище обретенный капитал, он вышел наконец оттуда и, не глядя на Ованеса-агу, уверенно зашагал в угол двора, где стоял под навесом стог сена. Вооружился вилами и...

Из-под сена показалась телега.

- Сукин ты сын! - задохнулся Ованес-ага, мешая радость с досадой. - Мой товар мне же и сбываешь?

Поблескивая белыми зубами, Усеп улыбнулся жалкой улыбкой пойманного преступника. Он готов был кинуться в хлев принести золотой и вернуть его законному владельцу.

- Ну молодец, Усеп, ну просто молодец! Живи сто лет! Тащи сюда телегу и вычисти. А золотой тебе на счастье.

Ованес-ага до того обрадовался, что на минуту позабыл, как жестоко обошлась с ним судьба: подумать только, вчера еще никому не нужная телега стала сегодня бесценным сокровищем. Но нас Ованесу-аге не удивить: кому-кому, а нам ведома его переменчивая, как погода, жизнестойкая, непостижимая и в то же время прозрачная душа.

Когда он направился на кухню, его радости уже как не бывало. Чело его омрачали тучи новых забот. И наипервейшая из них - как быть с золотом? Где его спрятать, как уберечь? То да дело Усеп: завернул монету в тряпицу, завязал узелок, и вся яв. -долга. Счастливый человек.

"На осла навьючить припасы, изредка подсаживать Востани-ка. На телегу - одежду, один-два ковра, серебришко и золотишко, всякие там вещицы в шкатулке... А не поделить ли золото на части? Сшить несколько поясов - и пошли-поехали! Нет, нельзя, в дороге чего только не бывает: люди теряются, падают, отстают, остаются..."

Работа на кухне кипела. Над большим корытом склонилась Вержине, над маленьким - Сатеник, обе месили тесто для хлеба и пресных лепешек; грустная Лия помогала то одной, то другой; Сурен бесцельно бродил по саду, глядел на созревающие фрукты и думал, что эти фрукты съедят турки, а Востаник забрался на кровлю и, знать ничего не зная, шугал птиц от разостланных на просушку плодов: кыш-кыш!

- Мука еще есть? - спросил Ованес-ага, постукивая костящ-кой пальца по мучному ларю. - Хватит, пока из Эрманца свежую привезут?

- Есть еще, - ответила Сатеник. - Пускай налетают шакалы, пускай жрут.

Воздух на кухне показался Ованесу-аге тяжелым, и он поднялся на веранду. Его вдруг осенило: Сатеник сошьет из плотной ткани пояс, он набьет его золотыми монетами, повяжется им и... А остальное? Остальное надо рассовать по разным вещам, в одежду, одеяло из взбитой шерсти. Усеп навел его на хорошую мысль.

- Олды (*), - сказал Ованес-ага, - так и сделаем.

Он с легким сердцем прошел в мансарду, уселся на свое место перед погасшим наргиле и принялся перебирать четки: благо, напасть, Бог.

В это время его навестил господин Сет, и между ними состоялась памятная нам беседа.

Ованес-ага расстроился.

- Ясно, - сказал он. - Кто дал приказ о переселении, тому что-то известно, иначе бы и приказа не было. Но почему не сказать народу правду, зачем людей за дураков держать?

Увы, господин Сет не догадывался, зачем людей держат за дураков, а посему предпочел промолчать.

- Что возьмем с собой, господин Сет? - поинтересовался Ованес-ага.

- Наши головы, - удрученно ответил бывший управляющий делами. - И хлеб, у кого есть.

"У него хлеба нет, - сообразил Ованес-ага. Перед его глазами вспыхнуло озаренное лукавой улыбкой лицо госпожи Хушуш и тут же погасло. - Не все ли равно? - быстренько взвесил он. - Чем оставлять всякому сброду, лучше отдать Хушуш..."

________________________
(*) Здесь: ладно (тур.).
________________________

- У тебя-то хлеб есть? Коли нет, не стесняйся, говори. В такой день...

- Нет, Ованес-ага, хлеба у меня нет. Жена велела тебе кланяться, передать...

- Усеп! - крикнул Ованес-ага в высокое окно мансарды - Не подымайся, слушай меня. Возьми и для господина Сета чувалы... Сколько тебе? - повернулся он к Сету.

- Три, если можно.

- Четыре чувала муки господину Сету, понял? Он подошел к бывшему управляющему былыми его делами и убитым голосом сказал:

- Ступай, приятель, ступай... Да рухнет дом у того, кто порушил наш дом.

Будто во сне Ованес-ага ощутил губы господина Сета на своей руке, очнулся, отдернул ее; рука была мокрая.

И Ованес-ага услышал безнадежный свой выкрик:

- До чего дожили! До чего человека довели!

4

Над Ваном простерлась последняя ночь. (Ты, похоже, норовишь повлиять на читателя? Почему, собственно, ты пишешь "последняя"? По-твоему, назавтра, когда солнце скрылось на западе, ночь там уже не наступила? Еще как наступила. А ныне, когда минуло полвека с того дня, ночей там, по-твоему, нет как нет? Солнце светит по-прежнему, и луна тоже, и, по недавнему свидетельству знаменитого американского писателя, родом битлисца (*), не исчезли с лица земли ни гора Вараг, ни крепость, не море, ни Ахтамар - а ночей, значит, нет? И море, разумеется рокочет по-прежнему, но его языка никто не понимает. Понял ли американский писатель-битлисец голос Ванского моря, достиг ад этот голос его сердца? Сколько я разумею, достиг, потому что еще ванские мудрецы говаривали: кровь, она не водица. Правда впоследствии нашлись люди, которые доказали, что воду чрезвычайно просто обратить в кровь, но эта сугубо химическая реакций не способна поколебать правоту великих ванских мудрецов или бросить на нее тень. Вероятно, ты хочешь сказать, что над Ваном простерлась последняя для Ованеса-аги и вообще для ванцев ночь в родном городе? Вот так и скажи, вразумительно и понятно, зачем же людей-то пугать?)

________________________
(*) Имеется в виду Уильям Сароян (1908 - 1980), в 1964 году посетивший армянские земли на территории Турции, в том числе Ван.
________________________

Ованес-ага распорядился принести все ценные вещи в мансарду. Подключился к этой работе и Усеп. Никто не взял в толк, зачем Ованес-ага требует ценности к себе наверх, да никто особенно и не вникал. Заветный пояс уже красовался на Ованесе-аге. Кроме того, пошли в дело два стеганых одеяла, и можно не сомневаться, что мы во всем мире не сыскали бы третьего столь же тяжелого и столь же дорогого одеяла. Во всем мире, исключая Ван. Вполне допускаю, что той ночью мы отыскали бы в Ване если не одеяла, то тюфяки, либо подушки, либо, скажем, зимние пальто чуть более или чуть менее ценные.

В обыкновенный, ничем не примечательный ящик помельче сундука и покрупнее шкатулки Ованес-ага сложил серебряные и золотые изделия и посуду с позолотой, которая появлялась только на пиршественном столе, а в обычное время хранилась под замком в пресловутом шкафу Ованеса-аги. Прикрыв сверху это богатство портретами своего прадеда Вардана-аги и деда Мурад-хана, Ованес-ага опустил крышку ящика и запер его маленьким ключом. И ящик, и одеяла, и две подушки, и один ковер, и необходимую одежду - все, без чего немыслимо было уезжать, он велел сложить в телегу. Кое-какие вещи хотела спасти и Сатеник, но Ованес-ага счел, что это кэвэр-зэвэр, то есть ненужное барахло, и отложил их в сторону.

Хотя над городом глубокая ночь, над всем Айгестаном стоит запах пекущегося хлеба, словно ванцы и впрямь собираются поутру на праздник в Варагский монастырь. Хотя над городом глубокая ночь, окна всех домов освещены. Удивительное дело: отчего это Вану не спится? А Ованес-ага? А что Ованес-ага? Многажды случалось так, что весь Ван покойно и безмятежно забывался в объятиях Морфея, а наш герой бодрствует и бодрствует, этаким бесплатным сторожем стережет сон города. А сейчас, скажите, сделайте одолжение, может ли Ованес-ага уснуть сейчас, когда даже младенцы не спят в колыбельках от небывалого шума и переполоха, когда ночной Ван глухо жужжит, как заброшенная пасека или потревоженный муравейник?

Надев поверх ночной рубахи сюртук, а на голову феску, Ованес-ага спустился на задний двор, обошел телегу кругом и остался доволен. Он хотел было заглянуть и в хлев, проведать свою четвероногую животину, но решил не мешать Усепу, пускай спит. Направился во внутренний двор, постоял там тихонько, посмотрел вполглаза на суету и спешку и отворил садовую калитку. Может быть, попрощаться с ладом, с деревьями и кустами, с зелеными лужайками и цветами, сказать им: "Прощайте! Счастлив оставаться!" - и услыхать в ответ: "Счастливого пути"? Ованес-ага отогнал эти мысли: зачем понапрасну волноваться, он ведь очень хорошо знает, это не проходит даром для здоровья.

Он медленно зашагал по широкой аллее, которая делила сад надвое.

Родина моя, прости-прощай,
Колыбель моя, прощай навеки!

Когда-то Ованес-ага слышал или читал эти строки, и как же кстати и вовремя вспомнил он их. Должно быть, жизнь армянина издавна неразлучима со словами "прости-прощай!", но отчего же никто в ответ не желает ему доброго пути?

Ованес-ага прошел дальше. Сады покачивались, объятые бархатом ночи. Ночная свежесть струилась из сада в сад, от дерева к дереву, от ветки к ветке, от листа к листу. Сызмала слышал Ованес-ага эти звуки, он слышал их и в отрочестве, и юношей, и молодым мужчиной... и в разные жизненные поры он воспринимая их по-разному. Они, эти звуки, всегда говорили о разном, то, что он слышал от них, было в равной мере непонятно... непонятно да непонятного. А сегодня... сегодня деревья шушукаются и шепчи что-то новое, доселе еще не слыханное. Ованесу-аге чудится, будто деревья желают ему на прощанье: "Счастли-и-ивого пути-и!".

"Счастливого пути, Ованес-ага, счастливого тебе пути, ступай в Россию, приумножь свое богатство, дай тебе Бог удачи, безрц казной, как швейная машина "Зингер"..." Кто бишь это сказался Симон-ага, Фанос-ага или он сам: какая еще родина, где хлеб найдем, там и дом, там и родина?

Ованесу-аге померещился на траве у розария человечеседЦ силуэт: человек лежит, а рядом что-то белеет. Господи Иисуе, неужто привидение?

- Это я, ага, - раздался в темноте голос Усепа.

- Усеп? Ты что тут?

- И сам не знаю, - ответил Усеп. - С Богом беседую.

- Это кошка? - приблизился Ованес-ага.

- Наша кошка, ага. Она вроде меня, судьбой обиженная, придала съежилась под боком.

- Что с нами будет, Усеп? - спросил Ованес-ага, усевшись на зеленый холмик. Он только сейчас заметил, что на Усепе шапка, в какой он ходил, обычно на гору Вараг, - белая с темной кисточкой. Симпатичный он человек, этот Усеп. В пору великих и грозных событий был он совсем молодым парнем. Родную его деревню Мармет вырезали, он остался без отца и матери и очутился в Ване. Однажды, было это весной, Ованес-ага вернулся из магазина и увидел на заднем дворе деревенского паренька; тот устроился на старом седле и за обе щеки уплетал хлеб с сыром. Покойница мать сказала: "Этот парнишка - сирота, я его наняла огород вскопать. - И добавила: - Пускай живет у нас, по всему видать, работник он справный, подсобит в хозяйстве..."

Так Усеп и остался у них.

Голоса его никто не слышал, отвечал он односложно: да, нет. Крепкий, трудолюбивый, работал он не за страх, а за совесть. В углу хлева Усеп уложил на подпорки гладко оструганные доски, постелил подстилку, сверху - тюфяк, на нем - простыня, неизменно чистая; он все делал сам: стирал, шил, латал, тачал... а годы шли. Ованес-ага не раз подшучивал: "Пора нам Усепа женить". Усеп краснел: "Времена смутные, ага, не до женитьбы..."

А годы шли.

- Сколько тебе лет, Усеп?

- Скоро сорок, - ответил Усеп, поглаживая кошку по спине.

- Пора жениться.

- Э-э, ага, - похоже, воодушевился Усеп. - Затеял я тут дело тайком от Бога, тайком от людей, и на тебе - все с ног на голову. Поглядим... лишь бы все добром кончилось. Кто знает, - добавил он после паузы, - может, для нас это и к добру.

"О чем это он?" - не понял Ованес-ага, но не захотел, а может, и не смог докопаться до сути Усеповой загадки. Встал на ноги и снова повторил вопрос, ответа на который так и не дождался:

- Что с нами будет, Усеп?

- Не говори с нами, ага, у каждого - свое. Двинем в Россию... В России армяне есть?

- Да где на свете армян нет?

- Чего ж тогда маяться? Только вот не найти нам никогда такого места, как наш Ван... Жалко нашего Вана.

К горлу Ованеса-аги подступил комок, и, чтобы не выдать непрошеных слез, он чуть ли не побежал по широкой садовой аллее. В голове была путаница, сосредоточиться не удавалось; он остановился у грушевого дерева хаджи Наны. "Родина моя, прости-прощай, колыбель моя, прощай навеки!"

Из сада Данковянов послышались голоса. Ованес-ага приблизился к стене, привстал на цыпочки и заглянул. Шагах в двадцати от него, в глубине сада, горела лампа, освещая свежевырытую яму. Видимо, братья Данковяны припрятывали там ценную домашнюю утварь.

- Пустое, сгниет, - отговаривал Сирак.

- Не сгниет, клади, - настаивал Вараздат.

Ованес-aгa тихонько отошел от ограды. "Тайник устроили, - грустно улыбнулся он. - Сирак прав, сгниет, в земле только золото не гниет".

Сам Ованес-ага о домашней утвари и доме подумал загодя: никто не подойдет к его дому, никто не попользуется богатой обстановкой и вещами. Он окинул взглядом деревья с пригнутыми под тяжестью плодов ветвями. Не взять ли два топора и на пару с Усепом вырубить весь сад подчистую, повалить до утра все деревья до последнего наземь? Он вздрогнул. "Да ты спятил, Аханес, с ума сдвинулся? Поднять руку на сад, на землю - все равно что на женщину с ребенком руку поднять, грех это, грех..."

Ованес-ага повернул обратно по широкой аллее, подходить к Усепу не стал - пускай себе полежит, потолкует с, Богом без посторонних. У садовой калитки он нос к носу столкнулся с вынырнувшей из тьмы Вержине.

- Что такое, Вержин? - тихо спросил он.

- Голова разболелась, господин, подышу немного свежим воздухом, - громко ответила Вержине и тут же сызнова растворилась во тьме. "Тайком от Бога, тайком от людей..." - вспомнились Ованесу-аге Усеповы слова. Нет уж, увольте, у него не ни времени, ни охоты ломать голову по пустякам, пустяки его ныне не занимают. Родина моя, прости-прощай!

В воздухе стоял запах опресноков и хлеба. Ованес-ага прря скользнул мимо дверей кухни, его не заметили.

- Бог знает, кто помрет, кто выживет... Это Сатеник. Философствует. Нашла время.

- Вержин, она себе на уме...

Сатеник еще что-то сказала, он не расслышал.

Усталый, взвинченный и обессиленный, Ованес-ага поднялся по лестнице и открыл дверь. Воздух в комнате спертый, а может, это ему попритчилось? Душа пуста, никакого просвета. Тяжелей пояс стеснял его; развязал, бросил на стул, рухнул на мягкую постель, приготовленную еще с вечера, и горько, без слез, судорог, но всхлипывая, заплакал - как дитя, изгнанное из дома, из души, из сердца...

х х х

Не в первый, но по всем признакам в последний раз ночует Арам в губернаторстве. Нет, не срочные, неотложные дела вынудили его не смыкая глаз провести эту ночь на службе. Сегодня он остался здесь, чтобы никого не видеть, точнее, чтобы никто не видел его.

Он заперся изнутри, не зажег ни маленькой, ни большой керосиновой лампы, сел за письменный стол и закурил. В глухой этой ночи он и сам был как ночь с мрачной своей душой, с мрачными мыслями; глубоко затянулся и загасил дымящуюся папиросу в пепельнице, оперся локтями о стол и обхватил голову руками, словно единственная его забота - удержать ее на плечах. Последние дни с их тревогами и треволнениями выбили его из колеи.

"Неужели все должно было кончиться именно так? - терзается Арам. - Неужели этот исход неизбежен? Десятки лет кряду мучиться и страдать, не спать ночей, трудиться и выбиваться из сил, сидеть за решеткой, быть в бегах, жертвовать собой и вести на заклание других, и после всего - двадцать семь дней тяжкой, героической и увенчанной победой битвы... Во имя чего? Во имя семидесяти шести дней свободы и свободной жизни. Ужасно и чудовищно, что сражался, по-видимому, один только Ван, один только Ван выстоял, победил и вкусил семьдесят шесть дней свободной независимости и независимой свободы; в других вилайетах армяне вырезаны или депортированы, иначе говоря, отправлены на верную смерть. И если ванцы по-рыцарски щедро поделятся семьюдесятью шестью днями своей свободы с соотечественниками из прочих областей Турецкой Армении, ее городов и селений, сколько же дней, сколько же часов свободы достанется каждому? Ничтожнейшая плата за великую борьбу, великие жертвы и мечты!

А сейчас отступление, переселение, бегство.

Неужели в страшном этом бедствии повинны революционеры, включая святейшего Мкртича Хримяна, и Мкртича Португаляна, и Мкртича Аветисяна, которые, по счастью, не были дашнаками, но первыми ударили в колокол освободительной борьбы? Что касается дашнаков, мы просто-напросто продолжили - под новым знаменем и жестче взявшись за кормило - дело трех этих крестителей, и, когда случались удачи, все наперебой благословляли путь, проторенный тремя предтечами, его святость и величие, когда же выпадали неудачи, винили нас одних. Что это за манера - восхвалять дерево и поносить созревшие на нем плоды? Почему не винят автора теории бумажного и железного черпаков? Ясно же, мы только заменили бумажный черпак железным. А если б... если бы Ван пал, если б аскеры и сброд прорвали оборону и предали мечу всех до единого ванцев, неужели консерваторы не свалили бы ответственность на нас и нашу партию? Но Ван победил, и лаврами венчают отнюдь не нашу - другие партии, среди них и нейтралов. Это справедливо?

Далее. Разве наша партия была сворой самозванцев и пошла в народ, чтобы нарушить его покой, навредить ему, непременно навредить, как утверждала консервативная пресса Полиса и Тифлиса? Писать это, даже думать - недобросовестно. Нельзя же принимать народ за баранов и всерьез полагать - он-де способен избрать лишь путь, указанный его палачами, и лишь для того, чтобы погибнуть. Абсурд, околесица! Ведь это народ рождает из своего лона партии, и раз уж одна из них стала вожаком, значит, именно ей он верит, именно ей вверяет свою судьбу. Наша партия была самой народной, и не потому, что так распорядились ее руководители, - нет, это народ дал ей силу и волю, сделал авангардной, лидирующей.

Кстати о руководителях. Их обвиняют и обвиняли в роман тизме. Что это за зверь такой - ро-ман-тизм?"

Арам встал из-за стола, дважды измерил в темноте устланный ковром пол, еще раз прошелся неверным шагом взад-вперед и упал на диван.

Древний народ изнемогает под ярмом на собственной своей земле, он раб и пленник, а пришелец - господин; хозяин дома - бесправный слуга, рабочий скот, и когда скотина посмела вспомнить о человеческом своем образе и подняться на две ноги, ей дали для острастки по голове государственным жезлом - усердий вкалывай, уставься глазами в землю и ходи на четвереньках. Что же оставалось делать Исраэлам Ори и Давидам-бекам, Мкртичам и Пето, Раффи и нынешним борцам, павшим и живым, - открыть специализированные курсы, на коих превращать волков в травоядных, а гиен воспитывать в духе гуманизма?

"С каких это пор рабство и раболепие стали синонимами добродетели и благоразумия, трезвость взгляда - синонимом романтичности, а мятежность духа - авантюризма? Не лучше ли умереть как орел, чем жить, как улитка, гусеница или червяк. Неужели рожденному для солнца и света народу суждено долго, а то и вечно томиться взаперти в мрачной пещере, как томится в пещере легендарный Мгер, обратиться в плесень и прах и стать для памятливого человечества воспоминанием наподобие Вавилона и Ассирии? Нет, наше дело правое, и победа... побе..."

Арам провел ладонью по лбу. Увлекшись раздумьями, он позабыл про такой пустячок, как "данный момент", он позабыл, что правое дело в данный момент означает... завтра утром, навсегда оставив свой дом, и очаг, и землю, и сад, ванец встанет на путь беженства, и это будет ему стоить не одного только горестного выдоха "ах" под чужим небом, но и души, истерзанной и загубленной... и все это очень, очень, очень далеко от победы.

Разве не ясно, что турки решили: настал час на веки веков избавиться от этого неудобоваримого народа, который никак не хочет выкинуть из головы, что некогда он, а не кто-то иной был хозяином и владельцем этой страны; который лелеет свои древние памятники, церкви, обычаи, язык и историю, а коли так, не может не лелеять и мысль: когда-нибудь, когда-нибудь... Вот почему турки надумали, что глупо лечить своего "больного" от головной боли и признавать его права, куда лучше раз навсегда избавиться от всяких там головных болей, отрубив хворую голову.

Арам встал, подошел к столу, нащупал пачку папирос, спички и снова закурил. Тусклый огонь спички высветил на миг его бледное лицо; спичка погасла, и оно вновь исчезло в темноте.

"У всякого народа, как и у всякого человека, есть, наверное, своя судьба, - думает Арам, стоя у окна и глубоко вдыхая горький папиросный дым. - Видимо, резня и беженство предначертаны армянам судьбой... Кто-то сказал: чтобы выжить, армянину надо еще раз умереть. Сколько он уже умирал! Похоже, это та самая смерть, после которой... после которой армянин наконец заживет". Одного Арам не возьмет в толк: как жить после того, как умер, что это за посмертное бытие, может, речь идет о потусторонней жизни, так он сроду в нее не верил.

Он поднялся. Повернул ключ в замке, открыл дверь и вышел на балкон. Свежий ночной ветер погладил его по влажному лбу, он вдохнул полной грудью и выдохнул, и этот выдох очень смахивал на стон.

Длиннющий балкон тянулся с севера на юг, а затем сворачивал на восток. Напротив стояла ерамяновская школа, которой горожане всегда гордились и которая сейчас как-то поникла, уменьшилась. Под южной оконечностью балкона лежали омытые лунным светом сады. Арам достал из кармана часы на тонкой серебряной цепочке и взглянул на циферблат. Было далеко за полночь, но привычная тишина глухой ночи... ее нет и в помине. То тут, то там хлопают двери, и вблизи и вдали люди в голос переговариваются. Готовятся.

Двое быстрым, деловым шагом прошли мимо школы Ерамяна и свернули на широкий проспект. "Наша ошибка в том..." - донеслось до Арама, дальше он не разобрал. Ему очень хотелось бы услышать, в чем же на самом деле "наша ошибка". И есть ли на всем земном шаре хоть один Адамов сын, хоть одна группировка, хоть одна партия, которые не совершали бы ошибок? Не ошибается тот, кто бездействует, не оступается тот, кто стоит. Конечно, сейчас, когда перевернута и эта страница многострадальной истории армян, ее будут и пересматривать и переоценивать - иначе нельзя. Придут новые поколения, наши преемники, пусть они пересмотрят и переоценят все, что было при нас, пусть сожгут в костре наше дело и наши имена, но пусть не забывают, сколько мы мучились и страдали во имя великой идеи. Пусть не забывают о детях, постаревших от горя, и о стариках, впавших после резни в детство, и пусть помнят, что в нынешних муках родится наша завтрашняя слава и что нынешний мучитель - позор и укор грядущим поколениям.

Бездонная, бескрайняя июльская ночь. Глухо, как разворошенный муравейник, шумит в горячке последних часов город. Завтра в этот час город будет пуст, ни в одном доме, ни большом, ни малом, не останется ни души, а с утра не отворится ни одна дверь, ни одно окно. И ни единого дыма ни над одной кровлей. Хозяева города, и стар и млад, потянутся, гонимые неведомым ураганом, на север, и пойдут, падая, и подымаясь, и оставляя на дороге трупы... "Это он и есть, - думает Арам, - тот длинный-предлинный караван, груженный слезами".

(Удобная штука скобки, особенно когда речь идет о событиях горестных и горьких. "Ванец не бросит Ван на произвол судьбы, ванцу нет дела до переселения и отступления", - так решил ванец, и с ним солидарны и губернатор, и командиры добровольческих отрядов, и прибывшие в город неванцы. Как же нам, товарищи, достигнуть этой цели? Чтобы достигнуть этой цели, товарищи, нам нужно обратиться к католикосу всех армян, католикосу, товарищи, нужно обратиться к наместнику царя на Кавказе, а пока суд да дело, мы, товарищи, должны умолить начальника русского штаба генерала Николаева: пусть позволит ванцу не покидать Вана... А покамест мудрое эторешение не вынесено, на двери русского штаба вывесили листок бумаги, являющей собою не что иное, как написанный по-русски и по-армянски приказ, согласно которому... лучше уж не продолжать.)

"Да, - думает Арам, - из меня сейчас, судя по всему, такой же губернатор, какой из Врамяна, светлая ему память, был в свое время член османского парламента. Что творится, что происходит - переселение? отступление? Если переселение, то с какой стати ванец, горожанин или крестьянин, должен оставлять свой дом и землю и отправляться в Россию? Зачем ему бежать? Но если мы не переселяемся, стало быть, отступаем. Это отступление? Но где же, черт побери, силы, которые нас теснят? Ведь завидев блеск русского штыка, объятый ужасом турок что есть духу мчится на запад... вот это, я понимаю, отступление - объяснимое, вынужденное. Копыта русской конницы грохочут уже на подступах к Ерзнка, а Ван отступает..."

- Какое, к дьяволу, отступление? Это бедствие, крах! - не сдержавшись, стонет Арам и в сердцах бьет кулаком о боковой столб, к которому прислонился. Его окончательно вывело из себя зрелище толпы призраков, мужчин и женщин, - она тянулась по Санди-Похану. До Арама доносились обрывки разговоров; голоса увещевали кого-то, кого-то утешали. Уныло замычал вол; "Н-но, тяни!" - прохрипел явно недоспавший хозяин; повозка скрипнула...

Арам закрыл глаза, чтобы не видеть, ему хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать. "Вот он, итог, итог многолетней нашей борьбы! - воскликнул он про себя, но тут же решительно и встревоженно опроверг свой вывод: - Нет, нет, путь, избранный нами, был верен, мы стали на него, движимые высокими и благородными целями, однако допускаю, что на верном этом пути мы вольно или невольно, сознательно или несознательно совершали... промахи, быть может, и роковые. Жертв, наверное, могло быть меньше, но сумма всех слагаемых, крупных и малых, неизбежно оказалась бы той же. Кто способен увидеть и предвидеть столь страшный эпилог? Мы не боги и не пророки, мы деятели, живые и павшие мученики и страдальцы, и мы просчитались... История не стоит, настанет будущее, придут новые поколения, и дай им Бог, не повторяя наших ошибок, создать то, чего не удалось нам, и да будут они при этом бдительны, осмотрительны, дальновидны, дипломатичны... вот что особенно важно, надо быть дипломатом, дип-ло-ма-том, когда ты окружен драконами и шакалами..."

Арам только-только сообразил, что уличный шум все громче и громче, что на востоке начало светать. Над горой Вараг, не выше чем в двух посохах беженца, взошла утренняя звезда, Вараг окрасился синевой, а над селом Шушанц и монастырем Кармравор повисла тающая белая пелена. Уличный шум все разрастался, но нельзя было бы сказать об обычном оживленном движении взад-вперед, потому как им и не пахло - все шли вперед, и никто не шел назад. Сквозь дымку лунного света и тусклой еще зари, словно окунаясь в пыль и туман, от Санди-Похана к рассекшему город надвое Хач-Похану текли пестрые людские толпы, одна больше, другая меньше: горожане и крестьяне, женщины и мужчины всех возрастов, сонные, плачущие дети, домашний скот, воловьи упряжки, повозки с впряженными в них беженцами, ручные тележки, узлы и узелки в руках и под мышкой, кое-как прилаженная на закорках тяжелая ноша и новорожденные на спинах матерей. "Это не переселение и не отступление, - подумал Арам, - это паническое бегство обездоленных и разоренных. А если..."

А если выскочить на улицу, стать перед этим мутным потоком и заорать во все горло: "Ванцы, народ, куда вы? Возвращайтесь по домам, сызнова затеплите огонь в дедовских очагах, откройте свои церкви и школы, магазины и мастерские!" Поздно, поздно, неистовствует Арам, колесо истории не повернуть вспять, все уплывает из рук - Ван, Васпуракан, земля, страна...

И к кому, к кому взывает этот сбитый с толку, лишенный родины, смятенный народ, на какие светлые берега уповает в штормовом море жизни утлое суденышко мрачной его судьбы и ждет ли его спасительная гавань - может статься, спасаясь от дождя, он попадет под ливень, и защитить ли ему тогда жалкие свои остатки? "Чудо, нежданное, немыслимое чудо - только оно спасет этот народ, - думает Арам. - Вдруг развиднеется и выглянет солнце спасения - солнце, которого не ждешь, и там, где не ждешь..."

Арам оторвался от улицы и окинул последним, прощальным взглядом омытые золотой пыльцой рассвета сады. Прощайте, не поминайте лихом, поминайте добром! Добром? Да разве добро еще осталось? Перед глазами промелькнуло былое, возникли, как живые, Ишхан и Врамян. Они ушли и все унесли с собой, а на его долю достались эти жуткие руины недавнего земного рая, превращенного ныне в ад... Битва проиграна, горе побежденным!

Арам облокотился на перила балкона. Не хватало воздуха. Он хотел было вдохнуть его полной грудью, не получилось, плечи его затрясло, и он впервые в жизни заплакал - солеными, горючими, безудержными слезами.

5

Наступило светлое утро, и, судя по всему, над миром взошло справедливое солнце, хотя не было видно ни утра, ни солнца.

Их не было видно, потому что пыль заволокла и утро, и солнце, и свет, и справедливость. Были видны только пыль, только насквозь пропыленные люди, только телеги и скот.

Начиная с раннего утра, Ван мало-помалу пустел.

Первым двинулся в дорогу простой люд. Не станем препираться насчет того, кто простой, а кто непростой. В Ване каждому жилось неплохо. Спорить тут не о чем, и все ж таки...

И все ж таки первым двинулся в дорогу простой люд.

У босоногих ребятишек по куску хлеба; младенцы на руках, холщовые мешки за спиной; они обратились лицом к востоку, к горе Вараг, призвали на помощь святое Знамение спаленного Варагского монастыря, затем повернули взволнованные свои лица на запад и наконец на север и зашагали вперед, и вперед, и вперед.

Проклятия. Плач. Пыль. Переселение.

Чуть погодя пустился в путь народ почище и несостоятельней. Ручные тележки, навьюченные и привязанные друг к дружке за рога коровы, бестолковые, туповатые козы, строптивые телята, придавленные тяжестью поклажи ослы и мужчины, женщины, дети, старики... Вот идет потерянная в толпе и пыли семья Гевонда-эфенди Ханджяна; его сын Агаси болен, и мальчика привязали к спине тощей коровенки, а та не противится необычной своей роли, шагает послушно и покорно.

А теперь снялся с места и загалдел весь город, все кварталы и улицы, особняки и лачуги, все подряд без разницы сословия, и пола, и возраста.

Ван пустеет.

Когда в доме Миграна Манасеряна заканчивалась спозаранок подготовка то ли к переселению, то ли к отступлению, в садовую калитку вошла вдовая Мигранова сестра, а за нею четверо сирот, и в руках у каждого по маленькому узелку. Только старшая дочь ничего не несла: по дороге она швырнула наземь легонький свой узелок, расплакалась и запела без слов - потому без слов, что после смерти отца разучилась и говорить, и понимать. Но что она сохранила, так это способность если не чувствовать, то чуять нутром. И завидев своего дядьку, она закричала, как перепуганная птица, и, проклиная, выбросила в его сторону не одну, а две растопыренные пятерни.

Мигран помрачнел, но сделал вид, что ничего не заметил; дал всем понять: бегство есть бегство, никто не рассчитывай на другого, каждый, стар и млад, сам пекись о себе. "Вопрос жизни и смерти, милые", - сказал он. Когда вышли на улицу, вышла на улицу и неразлучная с Миграном Нана. До глубины души озлобленный и взбешенный, Мигран желчно взглянул на сирот, эти ходячие угрызения совести, заметил Нану и, зловеще осклабившись, вернулся в дом; Нана метнулась за ним. Мигран направился в сад, к цветнику. Радости Наны не было предела: опьяненная резким запахом майорана, она кувыркнулась у ног Миграна и, как дрессированная собачонка, стала на задние лапы. Мигран достал из кармана пистолет и не моргнув глазом выстрелил, Нана упала на бок, окрасив розовой кровью белую, белоснежную свою шерстку и зеленый майоран.

... Сурен и Усеп выволокли телегу на улицу. Все последовали за ними. Сатеник убрала волосы со лба Лии. С красными глазами, не глядя по сторонам, шагал известный всему городу Маргар Такилииначе. Маргар был одинок, имел виноградник, любил выпить и отличался слезливостью. Прежде чем расплакаться, проборматывал: "так или иначе", - а затем уж пускал слезу. Увидев Ованеса-агу, Маргар поправил на плече переметную суму, пропахшими вином губами поцеловал Ованеса-агу в усы и, чтобы его услышали в уличном шуме и суматохе, прокричал Ованесу-аге на ухо:

- В Россию идем?

Ованес-ага согласно кивнул и спросил:

- Что у тебя в суме?

- Хлеб и вино, - ответил Маргар. Потом сказал: - Жаль нашего Вана.

- Еще как жаль, - вздохнул Ованес-ага.

- Так или иначе, - буркнул Маргар, всхлипнул и быстро отошел, глотая слезы.

Случилось и другое. Усеп опустился перед Вержине на коле но и сноровистыми пальцами потуже завязал ослабевшие коричневые шнурки ее туфель. Вержине зарделась как маков цвет. Сатеник пихнула Ованеса-агу в бок, но тот и бровью не повел Востаник с кошкой на руках взобрался на телегу. Нагруженный сверх меры белый осел тряхнул головой, звякнули бубенцы.

Все готово... все башмаки проверены и надежно завязаны., все ждут знака Ованеса-аги: трогаемся... Когда все было готово Ованес-ага тяжело прошел обратно, чуть ли не бегом ворвался на кухню, схватил полупустой бидон с керосином, крадучись, по-воровски поднялся в мансарду, выплеснул весь керосин направо-налево и отшвырнул бидон в сторону. Глубоко вздохнул. Может, запереться изнутри, выкинуть ключ из окна, чтобы, если и пожалеешь, выхода уже не было, поджечь все к чертовой матери и сгореть заживо... вместе с дедовским домом во имя прекрасного Вана?..

- Зачем? Я что, ненормальный или прямо сейчас спятил? - рассудил несгибаемый ванец. - Допустим, Ван один на весь мир. А я, Аханес? Аханесов двое?

И чиркнул спичкой.

Остальное произошло быстро. На улице он услышал не свой, а чей-то чужой голос:

- Ну, двинулись. Чего стоите?

Шествие началось. Не своими, а чьими-то чужими глазами Ованес-ага заметил, что и Кандо идет с ними, идет чуть поодаль, жалко поглядывая на Вержине. Ованес-ага поправил пояс и почувствовал себя уверенно: меня и Кандо не сравнишь, не поставишь на одну доску.

Ванцы покидали древний свой город, а Ван оставдлся позади, исчезая в пыли. Плач, проклятья, крик. Со слезами, с проклятьями и криками уходит ванец, а Ван... Ван недвижим. Так вот и решается наисложнейшая задача: кто явился на свет прежде - Ван или ванец. Конечно же в самом-самом начале возник Ван, потому что... погляди сам и убедись - уже и последний ванец ушел из Вана, а Ван стоит недвижим и неколебим и смотрит себе зелеными глазами, и одно его лицо обращено к былому, а другое - к грядущим векам...

И ужели, ужели то, что осталось позади, ужели этот безлюдный и разоренный город и вправду Ван? Да нет же, нет! Ушли ванцы из Вана и в своих помыслах, душах и сердцах унесли Ван. И те, кто придут после них и станут жить в покинутом этом городе, не будут зваться ванцами и не будут ими. Они камня не положат на камень, потому что знают: наступит день, и вернутся подлинные хозяева города и принесут с собою Ван. А покамест они, эти подлинные ванцы, родят на чужбине детей, внуков и правнуков, но и внуки и правнуки будут считать себя ванцами и будут из поколения в поколение клясться именем Вана, именем Вана...

Так-или-ина-че!

В самом конце улицы Ованес-ага обернулся. Над его мансардой густыми клубами поднимался черный дым и, мешаясь с пылью, оседал на сады. Казалось, тысячи невидимых волшебных рук разом подожгли дали, и сейчас не видно уже ни огня, ни пламени, и тревожно и смятенно, задыхаясь в собственном дыму, без огня и пламени горят горестные сады.

P. S.

Как и у всего на свете, у книг тоже есть начало и есть конец. Этой книге полагалось бы завершиться вышенапечатанным последним сказанием, не люби ее автор сызмальства сказок и не смотри на жизнь как на мастерски сочиненную сказку, завлекательно украшенную всеми цветами радуги. Всеми цветами радуги был украшен также повседневный уклад города, которому посвящены наши краткие и просторные сказания. Вдобавок в повседневном укладе этого города преобладала краска, которой нельзя не заметить и которой напрочь лишены все радуги на свете. Эта краска - черная. Скажу больше, над этим городом, как мы уже видели, частенько перебрасывала мостик черная радуга...

Здесь-то и начинается сказка.

Итак, если поверить этой странной и страшной сказке, раз в год или, может статься, раз в пять, десять, а по-нашему, так и вовсе раз в пятьдесят лет наступает ночь, когда в урочный час оживает почивший в Бозе Ван. Сказка гласит, что умолкший город наполняется шумом и кликами, веселыми возгласами и сумятицей свадеб и пирушек, вдохновенными речами, неуступчивыми спорами, тостами, жалобами и ропотом, плачем и причитаниями. В сказке доказывается недоказуемое: будто знакомые нам ванцы со знакомыми нам лицами, в прежней своей одежде и в прежнем своем возрасте встречаются друг с другом и, вспоминая родные пенаты и пепелища, живут второй жизнью. Невероятно! Окрест, ни зги - ни луны, ни огонька, ни лучины, но в глазах ванцев разрывая и вспарывая ночную тьму яркими огненными зигзагами, пылает свет волшебной лампы. В эти ужасающие часы город становится обиталищем безумцев, в котором люди видят друг друга страховидными своими глазами, но не слышат, потому чтя вторая жизнь непомерно коротка: она длится от силы два-три часа - этого времени недостает даже, чтобы всласть выговориться куда уж там слушать...

Только у одного среди этих безумцев с горящими глазами зрачки тусклы и бесцветны; сей слепец - несгибаемый воспитатель и просветитель юношества. Постукивая по земле палкой, он проверяет надежность дороги и убеждает всех направо и налево не считать его ваноотступником и изменником, потому как, отсиживаясь на берегах Нила, он воздвиг памятник Васпуракану, который пребудет вечным, как египетские пирамиды...

Вот идет белолицый человек в темных очках, на голове у него кепи вместо фески, а в руке министерский портфель вместо пистолета: "Горе мне, я не захотел пасть на стезе свободы и пропал в тупиках внутренних дел жалкой Араратской республики. Я умер от тифа, и даже не в Тифлисе, а в стольной деревне Ереване - постыдный конец для революционера, похожий на смерть воздухоплавателя, которого переехала телега. Правда, прежде чем умереть, я был среди тех, кто создал и сплотил сардарапатское воинство и храбро дрался в решающих битвах..."

У ствола срубленного дерева стоит человек с куцей бородкой и произносит речь. Речь его сводится к тому, что люди напрасно пеняют ему из-за совершенных и несовершенных им преступлений, поскольку он искупил свои грехи хотя бы тем, что погиб, сраженный кровавой рукой врага.

А кто вон тот человек с военной выправкой и тростью на плече? Надо полагать, бывший учитель, геройски павший на Араруцких позициях; он уверяет, что пуля, которая оборвала его жизнь, отнюдь не случайна и он умер осознанной смертью (*).

Ованес-ага уверяет Симона-агу, что потерял в дороге все и что памятные нам одеяла исчезли, а виновата в этом Вержине. Она да Усеп - они прихватили эти одеяла и смотались в Буэнос-Айрес, где и растят своих близнецов.

А вот муж госпожи Заруи - небезызвестный Пузатик; он кричит что есть мочи: "Ежели любите Бога, принимайте революцию с распростертыми объятиями, но упаси вас Бог пускать революционера к себе в дом!"

Много, много их здесь незнакомых и знакомых, у каждого свое горе, своя история - кого выслушать, чей рассказ записать? Проходит с всклоченной гривой Парамаз, вместо галстука - длинная веревка; он говорит: "Что с того, что меня повесили в Полисе, - я принял смерть во имя Вана; возлюбленный народ, удели мне уголок в ванском пантеоне". "Хушуш не видали? - спрашивает каждого встречного господин Сет. - Она не приходила домой, ужинала с армянскими офицерами в Ортачале (**) и кушала шоколад".

________________________
(*) Намек на слова "Осознанная смерть есть бессмертие" из книги писателя века Елише "О Вардане и войне Армянской".
(**) Район в Тифлисе.

________________________

А это Врамян; воздел руку, как Иисус, и говорит: "Дипломатия - вот чего нам недостает, моя мокрая смерть утопленника есть сухой факт, доказывающий, что без дипломатии несдобровать". Появляется, поджав губы, Мхо - единственный, кто не говорит, а издает невнятные звуки наподобие напуганного зверька. Извергая синими глазами пламя, доктор Ашер проповедует Библию: если бы турки читали Священное писание, убеждает он, у них не хватило бы времени резать армян. Арменак Екарян кричит громовым голосом: "Что это за жизнь - я сею, а пожинают другие?!" Тигран из Хоргома читает проповедь о нравственности и клянется, что он чист, как Божий агнец и как Мигран Манасерян, а в том, что случилось на полпути в Хоргом, повинна одетая по-мужски и коротко остриженная жена мюдура. Вдовы Абраама Брутяна и Арташеса Солакяна схоронились в кустах: им совестно попадаться на глаза мученикам-мужьям, ибо, не сдержав слова, они вышли-таки замуж, к тому же не за гнчаков. Фанос-ага и Ованес-ага открыли на Астафьевской улице в Ереване по фруктовой лавке и с той поры враждуют. Лия ходит по пятам за Ишханом и не сводит с него глаз; лицо у нее синюшное, волосы растрепаны, платье насквозь промокло. В Беркри турки напали на ванских беженцев, и она бросилась в реку. Разбитая параличом, растерзанная, устроилась в траве старшая матушка, мать Миграна Манасеряна, и внушает Тагуи Сосоян: "Ты счастливая, тебя похоронили по-людски, а меня, когда мы бежали из Вана, загрызли волки". Проходит пышноусый Лорто, командир отряда, защищавшего Араруцкие позиции; веревка, которую свесил с неба учитель Геворг, настаивает он, оказалась коротковата, оттого и недолго светила Вану звезда свободы, но ванец, где бы он ни был, сплетет рано или поздно веревку подлиннее и покрепче, спустит с неба не то что звезду, а солнце свободы, и уж оно-то никогда не погаснет. "Киракос погиб ради того, чтобы жили тысячи и тысячи Киракосов!" - кричит Арабо, и из глаз у него сыплются искры, как из раскаленного докрасна железа под ударами молота. С маузером в одной руке и кистью в другой шагает Фанос Терлемезян. Верхом на коне проезжает, всячески сторонясь Арама, Здоровяк Даво. С перемазанной кровью картой Армении на плече бежит Манвел из Эремерийского монастыря, а сумасшедший старик из Курупаша спрашивает всех подряд: "Зятя моего не видели, длинношеего Сахо в темной папахе?" В этой стране призраков можно встретить и ныне здравствующих ванцев. Как только первые голубые кружева над горой Вараг возвещают о рассвете, воцаряется безмолвие и призраки исчезают, а здравствующие ванцы как шли, так и идут - каждый своим путем. Они оставляют за собою блестящие камушки, чтобы, едва лишь зазвонят церковные колокола, вернуться и не потерять возвратной дороги. Теперь в мертвом городе царит тишина, однако в воздухе все еще трепещут отголоски душевных песен Акоба Кандояна: "Васпу-ра-а-а..." А когда Акоб Кандоян допоет свое "кан"? Бог весть, дорогой ты мой, Бог весть... Вот и вся сказка.

... И если, как и в любой армянской сказке, с неба непременно должны упасть три яблока, то пусть это будут артаметские яблоки и пусть они упадут в конце нашей сказки, три артаметских яблока.

И пусть первое яблоко достанется ванцам, которые доныне живут по всей земле и тоскуют по Вану, а еще пусть оно достанется их детям и внукам.

И пусть второе яблоко достанется народу нашей матери-родины, который любит Ван любовью исконного ванца.

А третье яблоко... недавно я был в Москве и видел там самые лучшие в мире яблоки; недоставало только яблок из Артамета.

Словом...

Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание

 

Дополнительная информация:

Источник: Гурген Маари «Горящие сады».
Издательство «Текст», «Дружба народов». Москва 2001.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Леонид Теракопян о романе Г. Маари Горящие сады
Рассказы Гургена Маари

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice