ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Гурген Маари

ГОРЯЩИЕ САДЫ


Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание


СКАЗАНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ,

в котором читатель узнает о многоразличных
и весьма удивительных, вещах

1

... Такой, ради примера, несравненной, неподражаемой, изумительной женщины, как Калипсе Ачмонян, вы бы не нашли H только что в Ване, но даже и в Стамбуле. Во всех своих манера: и повадках была Калипсе с головы до пят изысканна и благородна: как никто, умела принять гостей, развлечь их беседой, проводить. Знала, с кем и о чем говорить, кого чем угостить, кого куда усадить. Особенно щепетильным, требовавшим изрядной такта был вопрос, кого как встретить, ибо кем-то из посетителей следовало дорожить как зеницей ока, от других - терять голову третьим указать на садр с подушками, четвертым - опять-таки это садр, но без подушек, многим - на диван, а большинству - на стулья, им и этого довольно.

- Милости просим, господин Парамаз, я вам так рада, так рада! Позвольте на вас взглянуть. Все замечательно. Пожалуйте сюда, угощайтесь, вот вино, водка, отведайте суджуха. Отчего не женитесь, господин Парамаз? Вас никто не любит? Вы заблуждаетесь, право, заблуждаетесь. Ван один, и Парамаз один Кто же не полюбит такого человека, как вы?

- Милости просим, господин Арменак, счастлива вас видеть: Как поживаете, господин Арменак? Как поживает госпожа Ангарам, как дети? Как ваши дела? О, разумеется, вы безумно заняты. Партия рамкаваров одна, и Арменак Екарян один... О чем вы?.. неужели вы допустите, чтобы Ван разрушили? Не они его строили, не им его рушить. А вы покажите свою силу... Зачем же Вану скорбеть? Чего желаете, господин Арменак, вино, кофе?

- Наконец-то и вы пожаловали к нам, Рубен-эфенди! Лучше поздно, чем никогда. Присядьте же, присядьте на садр, подложите подушку, вот так... Мкртич-ага вчера интересовался: где, говорит, господин Шатворян пропадает? Что дома? Агаси перешел в Центральную школу?.. Вот и замечательно. Центральная школа она и есть Центральная школа, тут и спорить не о чем. Господи, скоро ли лето - соберемся в вашем саду, полакомимся виноградом. Как бишь называется тот сорт? Виноградины черные мелкие... Лолик? Не угодно ли кофе?

- Милости просим, Карапет-ага, садись, коварный Яго, садись! Как поживаешь? Выходит, если мы к вам не придем, так ты нас и не вспомнишь? Вставай-ка да приготовь кофе, выпьем по чашечке. Именно так, это твой братский долг. Ах перестань, Бога ради, ты сегодня не в духе? Когда ставите "Старых богов"? Не принесешь билетов, я тебя больше на порог не пущу, противный Яго... Ну, кланяйся своим...

Если гость не пользовался всеобщим уважением и любовью, Калипсе опять же отлично знала, как с ним обращаться.

По заснеженным улицам, утонув в просторных черных пальто, идет в красных фесках ванская молодежь. Многие уже основательно навеселе, остальные если и отстают от них, то не слишком. Калипсе стоит у окна и сквозь нежные ледяные кружева на стекле смотрит на улицу.

Пускай приходит всякий, кому заблагорассудится, Калипсе знает, кого как принять, только бы не приходил Сюсли Тер-Аристакесян; имя-то у него Саак, но весь Ван зовет его Сюсли, что означает щеголь и даже фат. Он живал в Тифлисе и теперь говорит не по-вански, а на языке российских армян. Сюсли смазлив, галантен, сладкоречив и ко всему волокита. Только с ним Калипсе затрудняется взять верный тон.

"Поубавилось в Ване молодежи, - размышляет, стоя у окна, Калипсе. - Прежде красных фесок было столько, что за ними и снега не увидать. Да и откуда ей быть, молодежи? Всех позабирали в турецкую армию. Изредка на улице попадаются армянские юноши в форме аскера. Наверное, служат поблизости, в зимних лагерях, и получили по случаю праздника трехдневный отпуск..."

Калипсе не успевает додумать. В дверях стоит Сюсли Тер-Аристакесян, его большие глаза на гладко выбритом розовощеком лице улыбаются, усы заострены, как штыки.

- Мое почтение, госпожа Калипсе! Позвольте ручку... С Рождеством вас! Благодарение Иисусу, если б он не родился, я не удостоился бы чести лицезреть вас. Спасибо, мне и так хорошо. Садитесь, не нужно беспокоиться... Я ничего не хочу, лучше поболтаем. Смелый, однако, человек господин Мкртич. Почему? Не будь смелым, не оставил бы в одиночестве такую красивую женщину. Ах, он не боится разбойников вроде меня? У Сиран все в порядке, здорова. Отчего же нет, женщина она хоть куда, но, знаете ли, соседские курочки петушку всегда симпатичнее. - Последнее слово он произнес по-русски, объяснил его значение продолжил: - Я, конечно же, не петух, но и мне...

Внезапно вспомнив о чем-то неотложном, Калипсе быстро вскакивает и выходит из комнаты. Сюсли остается один. Он встает, приближается к зеркалу на стене, смотрится в него и понимает, что попал в довольно глупое положение. Он переводит взгляд на висящие рядом с зеркалом фотографии. Долго стоит пере, снимком Сепуха, напевает под нос "Песню матери Сепуха", мне мол, все нипочем, но ему явно не до песен. "Дурак ты, дурак, - ругает он себя по-русски, - пойми ты наконец, Ван это тебе не Ереван и не Тифлис. - Он вспоминает английский сад в Ереване Муштаид в шикарной грузинской столице, и на душе у него становится муторно. - Как все-таки темны и отсталы ванские женщины, разве они способны оценить настоящий комплимент!"

Даже мысленно он произносит это слово по-русски, берет пальто и собирается потихоньку исчезнуть, но тут появляется Калипсе.

- Вовремя спохватилась, - говорит она. - Рыба чуть не под горела... В России есть хорошая рыба?

"Она смеется надо мной", - думает про себя господин Сюсли, однако отвечает с большим достоинством:

- Есть. Но самой знаменитой, севанскому ишхану, по-моему далеко до ванского тареха...

- Рыба так и называется - ишхан? - проявляет любопытство Калипсе.

- Ну да... - по-русски отвечает Сюсли.

- И его едят?

- Потрошат, моют, жарят и едят...

- Как интересно! - говорит Калипсе.

- Там много интересного, госпожа Калипсе. - Сюсли вое прянул духом и почувствовал себя в своей стихии. - Придешь Муштаидский сад, мужчины и женщины гуляют под руку, а то в обнимку...

Калипсе делает вид, что не слышит.

- Ишхан крупнее тареха? - спрашивает она.

- Крупнее, - упавшим голосом отвечает Сюсли. - Это ни чего не значит, тарех все равно вкуснее...

"Пора кончать с этой ихтиологией", - думает он, но госпож; Калипсе опять вспоминает о неотложном:

- Пойду погляжу, не подгорела ли рыба...

- Я тоже пойду, - вскакивает с места Сюсли и надевает пальто. - Мои приветы господину Мкртичу! Прощайте.

И, не осмелившись во второй раз попросить "ручку" госпожи Калипсе, Сюсли выбегает на зимнюю улицу, красный, как рыба на сковородке. "Васпура-а-а-а..."

Наконец-то Калипсе с облегчением переводит дух. "Не успела вспомнить о нем, а он тут как тут!" - думает она и снова подходит к окну. По улицам, утонув в просторных черных пальто, идет в красных фесках ванская молодежь. Опять прошел аскер-армянин; какое знакомое лицо! Она не ошибается, это Амаяк Сосоян, младший брат Арменака и старший брат Кармиле, той самой Кармиле, у которой "шуры-муры с Миграном Манасеряном".

Солдаты-армяне так и не подладились к службе в турецкой армии. Это ясно как дважды два. Турецкое командование не доверяет им оружия, их используют на строительстве дорог. Чтобы убедиться в этом, не нужны факты, достаточно взглянуть на проходящего по улице Амаяка Сосояна. Из армии бегут всеми правдами и неправдами, сыновья богачей откупаются от службы, не жалея денег. И правильно делают. Турки, те защищают отечество, а что армяне? Только крепят свои цепи.

Нет, не популярен в народе турецкий сеферберлик, то бишь мобилизация. Не популярны у армян турецкие марши. Не хочет ванец воевать. Золотоделье, ремесла, торговля - это по нему, и ставить на сцене "Долину слез" - это тоже по нему; трудиться в поте лица, как трудится муравей, созидать - вот что ванцу по душе, а воевать он не хочет. И против кого воевать? Заодно с мусульманами против христиан - армянину это подобает? В русской-то армии армяне тоже служат, и не только не дезертируют, но и вступают в нее добровольно. Так что же, армянину воевать против армян? Да никогда! Пустая затея. И не потому что ванец трусит - какая там трусость! - но это война без цели и без смысла, сумасшествие, а не война. А ванец - он не сумасшедший.

А вот еще один аскер-армянин. Настроение у него хоть куда. Рад-радехонек, что на нем сапоги, а не ботинки. Рад, а глаза все равно грустные. Парень явно навеселе и не в пример прочим прохожим, идущим вслед друг другу по протоптанной на улице тропинке, топает по снегу напролом. День праздничный, но многие заняты делом - очищают плоские кровли домов, сбрасывая снег лопатами прямо на улицу. Армянин-аскер топает по нему напролом и веселым от вина голосом поет грустную-прегрустную, щемящую душу песню, которая после сеферберлика была у всех на слуху:

Вот пришли, собрались.
Поглядели на нас,
А потом зачитали аскерам приказ.
- Ухожу, ухожу я...

Аскер умолк. Сверху на него обрушился снег. Он удивленно задрал голову, перебрался на проторенную тропинку и облегчен; но, но и тяжело, будто задохнувшись, допел:

Ухожу, ухожу я в солдаты...

"...к-а-а-а-ан!" - приглушенно дотянул Акоб Кандоян, но в минуту этого решающего, весьма сложного пассажа зарывшийся в подушки господин Амбарцум Ерамян как будто бы шевельнулся и нездешним, потусторонним голосом проговорил:

- Погромче... очень уж тихо...

Неприступная, жуткая, подавляющая своей мощью и почти враждебная крепость была-таки завоевана - если не полностью, то отчасти; Акоб-ага дал волю гортани:

Родимый край Васпуракан,
Шипы нам дарит...

- Так не пойдет, - прервал его господин Ерамян. - Давай сначала, с самого начала.

Это была победа! Акоб Кандоян сдвинул феску на затылок, устремил глаза к свисавшей с потолка лампе, отнюдь не по тексту, выдохнул: "Ах!" и возвысил серебряный свой голос:

Отец, отец, твоя отчизна,
Родимый край Васпуракан,
Шипы нам дарит вместо розы,
И ты тоскою обуян.

- Продолжай, - до самозабвения растроганно прошептал господин Амбарцум. Сердце истинного художника Акоба Кандояна возликовало на гребне успеха, и он отдался песне:

Отец сказал: - Шипы отчизны
Всего на свете мне милей,
Среди шипов найду я розу
В стране истерзанной моей.

Все кончается в этом мире, кончилась и песня Акоба-аги, и на минуту воцарилось полнейшее безмолвие. В лад угасшей мелодии Акоб Кандоян все еще раскачивался на месте взад-вперед, а господин Амбарцум Ерамян внезапно распрямился среди подушек и воодушевленным, не терпящим возражений тоном воскликнул:

- Такой народ не должен исчезнуть! - Он нашарил в кармане платок, приложил его к сухим глазам и добавил: - Мне отчет-диво, как Божий день, видно наше завтра. Ван будет жить!

- Конечно, конечно, - подлил масла в огонь Акоб-ага, перебирая черные бусины четок. "Мне видно, - усмехнулся он про себя. - Избави нас Бог от того, что тебе видно". - С какой стати Ван должен исчезнуть? Ван, слава создателю, не иголка. И не перстень вардапета Арсена, ахтамарского настоятеля, упокой Господи его душу... Перстень-то, кстати, тоже не исчез, говорят, его видели у Геворга Мурадханяна, учителя. С какой стати Вану исчезать, в конце концов, все зависит от таких политиков, как ты, от вашей дальновидности - семь раз отмерь, один отрежь...

- Будь верховная власть в моих руках, - сказал господин Амбарцум Ерамян тем же непререкаемым тоном, - я бы назначил тебя министром иностранных и одновременно внутренних дел будущей Ванской республики. Вообще-то так не положено, но ради тебя я утвердил бы новый закон. Далее, ты любой ценой хотел выведать у меня, как прошла встреча с важным турецким чиновником и о чем я говорил. Я решил было ничего тебе не открывать, но ты взял верх...

- Господин Амбарцум... - попытался возразить Акоб-ага.

- И слушать не хочу, - осадил его господин Амбарцум и продолжил: - Положа руку на сердце, могу сказать, что сегодня, как и всегда, я остался верен своим политическим принципам - я поборник того, чтобы общий язык искали и находили либо не находили дипломатическими средствами, мирным путем, и, как ни горько говорить об этом, не могу не заметить, что часто мне легче найти общий язык с турецкими должностными лицами, нежели с армянскими шефами. В этом духе и прошел сегодня мой визит вежливости. Ты доволен?

Акоб Кандоян прищурился - если бы не зрение господина Амбарцума Ерамяна, вернее, если б не его отсутствие, Акоб-ага никогда не позволил бы себе подобных ужимок - и сказал голосом смиренным и мягким:

- Не утруждай себя понапрасну, господин Амбарцум. Разве я посмею сунуть нос в твои дела и расчеты? Я заурядный ванец, обыкновенный дервиш, бродяга, шучу, балагурю, так и коротаю дни... Соскучился по тебе, вот и решил зайти да проведать. Пора и честь знать. Схожу-ка я к Манасерянам. Поговаривают, будто их Мигран сватается к дочери Аханеса Мурадханяна...

- Пускай себе сватается, - с философским равнодушии! сказал Амбарцум Ерамян; казалось, он разыгрывает собеседника.

- Впрочем, ходят слухи, будто у Миграна шашни с дочерью Сосоянов, их постояльцев. Не знаю, что и выйдет...

- Либо мальчик, либо девочка, - прежним тоном произнес господин Амбарцум. - Одно из двух:

- Да что ты! - оживляется Акоб-ага. - У них ничего серьезного, играют себе в айлоз-пайлоз.

- Что еще за айлоз-пайлоз?

- Ну вот! - радуется Акоб-ага. - Оказывается, и ты не все знаешь. - И смеется тоненьким своим голоском: - Хи-хи-хи.

- На самом деле, впервые слышу...

- Это загадка, - объясняет Акоб-ага. - Айлоз сидит против пайлоза и ждет...

- И что это значит?

- Кошка сидит перед мышиной норой и ждет, когда выглянет мышь.

- Замечательная загадка! - искренне восхищается господин Амбарцум и добавляет: - Что ни говори, Ван будет жить!

- Верно, - подтверждает Акоб Кандоян со скромной гордостью или же горделивой скромностью. - Одним словом, у наших Миграна и Кармиле айлоз-пайлоз, в кошки-мышки играют.

Со двора слышатся голоса:

- Дома хозяин? Он один?

- Дома, но не один.

- А-а, назойливая муха?

Так называли нежданных, непрошеных, но неизбежных, неминуемых гостей. Вопросы задавал заместитель господина Амбарцума Ерамяна Мартирос Налбандян, а отвечала ему госпожа Амаспюр. И гость и хозяин сделали вид, что не слышат. При этом господин Амбарцум решил, что слуха Акоба Кандояна и вправду не достигла обидная, неуважительная характеристика. То же самое решил и Акоб Кандоян в отношении гостеприимного хозяина.

- Стало быть, так, - сказал, поднимаясь, Акоб-ага. - Я пошел.

- Заглядывай почаще.

- Благодарствуй.

В дверях показался господин Мартирос Налбандян, тоже в черных очках. Акоб-ага Кандоян прошел мимо него, не удостоил его приветствие ответом, попрощался с госпожой Амаспюр и вышел на улицу. Тут о" на минуту остановился и задумался. Он силился вспомнить то обидное словцо, которое, по его мнению, великолепно характеризовало Мартироса Налбандяна. "Как бишь оно? Недоносок? Недоумок? На языке вертится..."

Внезапно его лицо озарилось радостью. Вспомнил. Акоб-ага воздел клюку кверху, повернулся к двери и сквозь зубы процедил одно лишь слово, адресуя его заместителю директора ерамяновской школы:

- Лизоблюд!

2

... Жарко. Солнце облило золотоструйными своими лучами сады, дома, улицы. Жарко. В такой день сходить бы на море, искупаться, освежиться, проветриться, а вечерком - не раньше - потихоньку вернуться в город. Жарко. От такого зноя не спасает ни тень густолиственных ив, ни ручейки воды на улицах. В такой день побыть бы в саду, поваляться на разогретой и все ж таки прохладной траве, подышать воздухом, настоянным на запахе петрушки и абрикосов, подремать.

Рассекая ногами, а в придачу и клюкой уличную жару, Акоб Кандоян героически продвигается вперед. "Солнце как с цепи сорвалось, - размышляет он. - В такой бы день - в кофейню "Ширак"".

Из дома напротив - это дом Максапетянов - вышел Симон-ага Тутунджян и широким шагом двинулся к коляске, стоявшей чуть ли не посреди пустынной улицы. Усевшись, он громко приказал вознице:

- К Геворгу Джидеджяну!

Акоба-агу то ли не заметил, то ли сделал вид, что не замечает. Это ни в коей мере не польстило, а, напротив, уязвило самолюбие Акоба-аги Кандояна. "Там слепой Амбарцум обещает мне два министерства, иностранное и внутреннее, а здесь стяжатель-торгаш даже не желает кивнуть: здравствуй, мол. Да я и тебя , и твою коляску..." - не сдержав возмущения, выругался Акоб-ага. И еще он подумал, что ежели, чем черт не шутит, в один прекрасный день Ван получит-таки независимость, то бразды правления возьмут в свои руки именно богатеи - торговцы: Гапамаджян, Терзибашян, братья Шахбазяны, Тутунджян и Джидеджян... Кто же подпустит к власти слепого Амбарцума? Как он выведет в министры Акоба-агу - без власти-то? Так что пиши пропало, бредни все это. А шефы, их куда девать?

Там, где берет начало майдан, он сворачивает налево, на узенькую улочку, и шагает к востоку. На узенькой улочке живая Ханикян Аханееага, тоже торговец и тоже обладатель толстая усов и все понимающих глаз. Улицу называют Ханикяновской, или попросту Ханке. За узенькой этой улочке стоит и другой известный и заметный в городе дом, дом пятерых братьев Юсянов. От того эту улицу называют еще Юсянской. На этой же улочке живет знаменитый отец Месроп, священник Араруцкой церкви знаменитый своими вдохновенными, искусными проповедями, мудрой режиссурой всенощной на Страстную пятницу и в Вербное воскресенье и всех вообще церковных служб. Оттого прихожане Араруцкой церкви называют улочку улицей отца Месропа, На этой, многоименной улице живет также библиотекарь гнчакской библиотеки "Воин" господин Амаяк Гндатанцян, однако его местожительство никоим образом не коснулось названия этой узенькой улочки, более того - лишь очень немногие из ее обитателей знают, что здесь находится дом небезызвестного библиотекаря.

Акоб-ага Кандоян, будущий министр будущей Ванской республики, остановился перед закрытой дверью Манасерянов, удобно расположенной в высокой; монолитной стене и снабженной самым обыкновенным, простым молоточком. Прежде чем постучаться, он снял феску и, вытирая серым платком вспотевший лоб, голову, шею, подумал, "Так и не выяснилось, то ли непутевый Мигран убил зятя, то ли это несчастный случай", Акоб-ага взял молоточек и трижды стукнул в дверь, но тут же сообразил, что в эту пору Манасерянов дома не застать, ведь живут-то мать с сыном в монастыре. Впрочем, на нет и суда нет.

Высоко над дверью в квадратном Окошке на втором этаже показалась женская голова. Как видно, нежданный гость остался неузнанным, и прозвучал вопрос:

- Кто там? Акоб-ага глянул наверх.

- Это я, Кармиль, не узнала?

- Ты, Акоб-ага? Сейчас открою.

Зашаркали по деревянным ступенькам легкие домашние тапочки, щелкнула задвижка, и дверь отворилась

- Манасерянов дома нет? - спросил гость, исправляя клюкой сдвинутый в сторону железный дверной молоточек.

- Еще не возвращались из монастыря в город, - ответила Кармиле с вышиванием в руках. - Пожалуйте в комнату, Такуи лежит больная.

- Да что ты? - всполошился Акоб-ага. - Пойдем к ней, надо проведать.

Такуи была матерью Кармиле.

На веранде, в постели, расстеленной на войлоке, лежала не старая но в летах женщина с лицом цвета незрелой айвы и огромными, глубоко посаженными испуганными глазами.

- Здравствуй, хатун! Чего это ты расхворалась? - наклонившись над больной, участливо спросил Акоб-ага.

- Худо мне, Акоб-ага, умру я, должно, - ответила больная, и было видно, что она смирилась с мыслью о смерти.

- Не умрешь, хатун, в такое пекло и захочешь - не умрешь...

- Э, Акоб-ага, смерти что пекло, что стужа - все одно, настал человеку срок - умирай. Уйду я, уйду к отцам нашим и дедам"

Обмен мнениями, судя по всему, завершился; стороны не пришли к согласию, Кармиле проводила Акоба-агу Кандояна в их единственную просторную комнату, два окна которой выходи-" ли в сад, а три - во двор. Кармиле хотелось поговорить с Акобом-агой не меньше, чем ему с ней; девушке не терпелось узнать у этого дотошного человека, этой "назойливой мухи", что ему известно о женитьбе Миграна, сына их домохозяйки, на дочери Ованеса-аги Мурадханяна скромнейшей барышне Лии.

Они устроились на пестром карпете, не близко и не далеко друг от друга и не облокачиваясь на подушки, чтобы не запариться и одновременно соблюсти приличия, Кармиле потупила свои огромные, как и. у матери, глаза я склонилась над рукодельем. Этому ремеслу, доведенному ею до уровня искусства она выучилась на курсам вышивания в американской протестантской миссии; она окончила их, выказав блестящие успехи, но не став, однако протестанткой. В одном только смысле встретивщая двадцать шестую весну и краснощекая, как артаметское яблочко, Кармиле была-таки протестанткой: в ней рос протест против ее судьбы, и это недовольство не назовешь беспочвенным - многие ее подружки-сверстницы родили кто по двое, кто по трое детей, тогда как она...

- Ай да Кармиль! Какая же ты, дочка, мастерица! - похвалил Акоб-ага девушку, потрогав пальцами цветки на белом кружеве.

- Э, Акоб-ага, а кто ценит? - пожаловалась Кармиле, перекусывая белыми, здоровыми зубами нитку, - Горе, оно вместе с девочкой родится:

Акоб-ага поставил вопрос ребром.

- Что такое девушка? - он водрузил феску на колено и вытащил из кармана платок. - Девушка - это безвкусное, пресное мясо, не посолишь в срок - испортится ... словом: надо вовремя сказать "да"... выйти замуж, вассалам.

- Да я ведь не против, - сверкнула Кармиле огромными своими глазами на гостя, который мог, пожалуй, заткнуть за пояс любого проповедника. - Но ведь должен же кто-то тебя cпросить, прежде чем сказать "да" или "нет"...

Они приближались к существу вопроса.

- Оно-то так, - шепнул Акоб-ага и кивнул в сторону двухэтажной, с мансардой части дома, занимаемой, Миграном Манасеряном, - она виднелась в открытом окне:

- Ничего не обещает: Кармиле не только не сделала шага навстречу, но и попятилась назад.

- Акоб-ага, ты-то почему не женишься? - спросила она, вдевая нитку в иголку. Акоб-ага надел феску на голову и задумался, глубоко задумался.

- Ты что, милая, рехнулась?

- Отчего же, - возразила Кармиле. - Мало ли вдовушек с домом, с налаженным хозяйством? Пойдешь в примаки...

- В примаки? - переспросил Акоб-ага. - Жить у жены? Ты что, истории не знаешь?..

- Истории Ассирии?

- При чем тут Ассирия? Истории лиса. Спихнули его в горящий тонир и спрашивают: каково, мол, тебе, месье лис? Как примаку, отвечает лис... Короче, мое время кончилось, тут и говорить не о чем. Расскажи-ка лучше про Миграна. И вообще... Здесь лобовая атака увенчалась успехом. Расслышать, о чем они говорили, и с надлежащей точностью записать, увы" не удалось. Неизвестно почему (очень даже известно чего тут неизвестного?) голоса собеседников упали до самых таинственных нот, к тому же иносказания, и двусмысленности, и односложные вопросы с ответами, и утверждения, и опровержения, и признания... И лишь в предсумеречный час, когда раскаленное, усталое после дневного путешествия солнце окунается в Ванское море, чтобы отдохнуть, когда верхушки айгестанских деревьев освящаются, как елеем, розовым блестящим закатом, а благоухание лоха у входа в сад неизвестно почему (сейчас и впрямь неизвестно) становится все острее, но и навевает сон, - в предсумеречный этот час Акоб-ага собрался откланяться.

- Не унывай! - наказал девушке искушенный и незаменимый в подобных делах указчик Акоб-ага Кандоян и не погнушался объяснить: - Уныние вредно для здоровья...

Они вышли на веранду; больная закрыла глаза, должно быть уснула. Они на цыпочках прошагали мимо постели, спустились по дощатой лестнице вниз, и Кармиле, пройдя вперед, отворила входную дверь.

- То, что ты здесь услышал, Акоб-ага, - сказала она вполголоса, - должно остаться между нами...

- О чем речь, дочка? - насупился важный гость и вышел на улицу. - Счастливо!

- И тебе счастливо!

Акоб-ага отошел от дома на порядочное расстояние, когда услыхал, а вернее, учуял, что дверь за ним захлопнулась.

"Две партии в одном доме, - размышляет Акоб-ага Кандоян, постукивая клюкой о крупные и мелкие камни на дороге, и направляется по улице, называемой Миравн-Чадр, в сторону Норашена. - Две партии в одном доме, - повторяет он про себя, обусловливая реальность политическими предпосылками. - Братья Кармиле, Арменак и Амаяк, - рамкавары, а Мигран Манасерян - ярый дашнак. Будет ли в доме, где сошлись две партия, мир, а тем паче любовь? Конечно же, нет".

Мигран, как правило, поздно ложится и поздно встает. Он поднимается, когда его мать уже хлопочет по хозяйству: стряпает, стирает, подметает. Да и зачем Миграну вставать спозаранок, дел-то у него никаких нет - ни лавки, ни магазина. Его дело - монастырь, Айоц-Дзор и занят он всего лишь с конца весны и до начала осени. В остальное же время свободен как птица, Адом его в срок и бесперебойно полнится пшеницей, мукой, маслом, сыром и, прочим добром. И, не в пример Мурадханяну Аханесу, он не алчен: тот и с деревней связан, и в городе торгует. Мигран - человек идейный, у него и душа, и дом - нараспашку перед товарищами-единомышленниками, и те по нескольку раз в месяц частят в монастырь: едят, пьют, поют "Мой козел" или "Пропал платок". Почему бы и нет? Мурадханяну Аханесу земля досталась от отцами деда, ну а Миграну? За что, спрашивается, Арам одарил его монастырем и монастырской землей, за какие такие заслуги?

В разговоре с Кармиле Акоб-ага сызнова, вроде как невзначай полюбопытствовал, при каких обстоятельствах, в какой обстановке был убит Мигранов зять - господин Григор. "Это же рядом случилось, а вы даже не разобрались, как было дело!" - возмутился Акоб-ага, не повышая, однако, голоса. "Дело было так, - сказала Кармиле. - Пистолет находился в руках у Миграна". - "В руках у Миграна?! - ахнул искусный следователь. - Говорят, будто у него самого". Кармиле улыбнулась; "Мало ли что говорят. С какой стати господин Григор стал бы чистить пистон-лет Миграна, делать ему, что ли, Нечего?" - "Так все же несчастный случай или?.." - в который уже раз допытывался господин Акоб Кандоян. Прежде Кармиле всегда отвечала утвердительно: "Конечно, несчастный случай, ты бы видел, как плакал Мигрант Теперь же, по-видимому, расстроенная слухами о женитьбе Миграна, девушка не ограничилась чрезвычайно важным уточнение ем - пистолет, оказывается, находился в руках Миграна, а не у покойного - и я дала новый нежданный - негаданный ответ: "Мое дело сторона. Не заставляй меня говорить лишку. Я в партийные рсспри не вмешиваюсь...". Ясно?

Что же до взаимоотношений Кармиле и Миграна, то можно уверенно утверждать, что между ними ничего нет. Так, игра в кошки-мышки, хотя объективности ради нельзя не отметить: то, что для кошки игра, для мышки - трагедия. "Кармиль, милая, он уже встал, ты бы убрала постель", - допросила однажды мать Миграна. Кармиле беспрекословно повиновалась. С тех пор каждое утро, когда Мигран, перекинув через плечо полотенце, шел к реке умываться" она подымалась наверх и прибирала его комнату, стараясь поспеть и уйти, прежде чем он вернется. Как-то раз, покончив с уборкой, она собралась было выйти, но тут в комнату вошел Мигран и так протянул "ну-у", там потрепал ее по щеке, как это делают взрослые, обращаясь к детям. С этого "ну-у" все и началось...

Сказав "началось", не стоит предаваться серьезным размышлениям: разве виноват кто-то, что душа девушки, выросшей, будто в пещере Зымп-Зымп, в четырех стенах, даже от еле слышного шепота готова встрепенуться, как от раскатов грома? Мог ли Мигран знать, что бесхитростные его шутки западают в душу Кармиле,, как семена вьюнка в плодородную почву, - потом эти семена. Прорастут и расцветут, вьюнов вскарабкается вверх и оплетет Мигранову шею, как оплетает все, что попадается ему на пути, было бы за что цепляться...

Мигран не видел или прикидывался, что не видит, как неотступным прожектором следит за ним то пристальный и внимательный, то печальный взгляд огромных глаз Кармиле. Он и не подозревал, что не был у девушки минут счастливее тех, когда она наводила порядок в его комнате, где за двадцать четыре часа успевает воцариться полный кавардак - неважно, приезжали к нему накануне гости или нет. После невзрачного своего жилища она ощущала себя в этой по-европейски, аляфранка обставленной комнате на верху блаженства.

Но что больше всего восхищало Кармиле в Миграновой комнате, так это лежащий на столе, по соседству с большущей, тяжелой Библией в кожаном переплете, продолговатый альбом, на многочисленных страницах которого красовались яркие почтовые карточки с удивительными картинками. Здесь Можно было полюбоваться пасхальными открытками с вылупившимися из красных яиц крохотными девчушками и мальчишками и открытками семейными с изображением спящего в колыбели красивенького младенца и молодой пары у изголовья; мать приложила палец к губам, всем видом предупреждая: тихо, не разбудите. Однако самыми среди всех искусительными казались ей так называемые любовные открытки. Девушки - те с обнаженными руками, полуоткрытой грудью, пунцовыми тубами, кто с длинными, а кто и с короткими волосами, молодые мужчины - чистенько одетые, в белоснежных рубашках с крахмальными воротничками и пёстрыми галстуками, гладко выбритые, с маленькими усиками и, это уж непременно, бесстыжим взглядом... Смотрит Кармиле и глазам своим не верит: парочки целуются, губы в губы, а вон тут, надо же, девушка сидит у мужчины на коленях... С ума сойти, неслыханно и невиданно! Кровь приливает к ее щекам, сердце колотится сильнее и беспокойней, и она закрывает альбом. Она взволнованна сверх всякой меры еще и потому, что воображает себя... на коленях у Миграна.

Нет, Мигран здесь ни при чем. Об этом и думать нечего, ведь оба ее брата рамкавары, а Мигран умрет дашнаком...

Коль скоро речь зашла о поцелуе, то однажды случилось вот что - как именно случилось, Кармиле и сейчас не может понять. Мигран щеткой смахивал пыль с одежды. Кармиле решила, что это не его дело, а ее; Мигран, однако, щетки не отдал, девушка вознамерилась непременно ею завладеть... и вот в разгар возни Кармиле почудилось, что губы Миграна коснулись то ли ее уха, то ли шеи. Девушка, взволнованная и счастливая, выскочила из комнаты, а Мигран как ни в чем не бывало продолжал напевать свое любимое:

Не проси меня, я петь не стану...

- Говоришь, не стану, а сам поешь, - сказала ему как-то Кармиле и улыбнулась.

- Слова у песни такие, - пояснил Мигран.

Чего-чего, а дотошности Акобу-аге Кандояну не занимать; будь в этой истории хоть что-нибудь, он бы докопался до сути, можете не сомневаться. На бурназяновскую улику Акоб-ага свернул, придя к твердому и бесспорному выводу, что связь Миграна и Кармиле не зашла дальше игры в кошки-мышки.

У дома Шалджянов его привлекло зрелище, очевидцем которого он становился не впервые. Ватага мальчишек бежала за густоусым человеком в годах, одетым в заношенное тряпье, и кричала: пенься, пенься, заплатил..." Это был знаменитый ванский безумец Левон, все безумие которого сводилось к тому, что он вечно слонялся навеселе и ежели приспичит, среди бела дня "орошает землю" на любой улице и у любого дома. Этим, однако, дело не кончалось, свою непристойную "выходку Левон сопровождал громогласными возгласами безудержного воодушевления: "Пенься, пенься, заплатил, у Шахбаза вино пил!" Срам, ей-Богу. Ну а теперь дурной Левон уносит ноги, спасаясь от ребятни, подбирает на, ходу камни, швыряет их в "сукиных детей", осыпает мальчишек отборной, расцвеченной тончайшими подробностями бранью-т и ну бежать.

Как всегда в, подобных случаях, Акоб-ага угрожающе поднял клюку и прикрикнул на сорванцов.

- Загнали старика, совестно! Живо по домам, спать пора!..

И как всегда в подобных случаях, вмешательство Акоба Кандояна возымело действие: мальчишки недовольно отступили, а Левон уже не бегом, а шагом торопливо продолжил свой путь, то и дело оглядываясь назад.

У дома Мурадханянов Акоб-ага остановился, снял феску, обдул ее со всех сторон, должно быть, очищая от пыли, затем аккуратно надел на голову опустил кисточку на правое ухо и взялся за дверной молоточек.

Тук. Тук-тук.

Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание

 

Дополнительная информация:

Источник: Гурген Маари «Горящие сады».
Издательство «Текст», «Дружба народов». Москва 2001.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Леонид Теракопян о романе Г. Маари Горящие сады
Рассказы Гургена Маари

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice