ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Гурген Маари

ГОРЯЩИЕ САДЫ


Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание


СКАЗАНИЕ СЕДЬМОЕ,

где повествуется о наступившей вслед за беспокойным днем
еще более беспокойной ночи и о других происшествиях

1

Отобедав, Ованес-ага прошел в свой убранный алятурка угол, уселся на один из шерстяных тюфячков, разложенных на большом ковре, и устало откинул голову на мягкую подушку. Сатеник поставила перед ним круглый серебряный поднос с дымящимся наргиле. Ованес-ага взялся за мундштук, укрепленный на коричневом резиновом рукаве, длинном и изогнутом, расправил мундштуком усы, затем сунул его в рот и затянулся. Прозрачная вода в сосуде вспенилась, запузырилась, забулькала, и комната заблагоухала ароматом по-особому, для наргиле, приготовленного табака.

Во входную дверь постучали, причем постучали точно так, как это делал Ованес-ага, - бум! бум! Однако гость перенял только ритм, но отнюдь не суть стука - здесь не было присущей главе семейства самоуверенности, руку стучавшего одолевали робость и сомнения. Это .означало, что в материнский дом явился учитель Геворг, более того, это означало, что он навеселе. Только в подпитии он делал попытки стучаться на манер брата, то ли насмехаясь над ним, то ли намекая: я, дескать, тоже имею в этом доме кое-какую власть.

Бум! Бум!

Ованес-ага услышал, что дверь отворили, услышал и голос Геворга:

- Если я не зайду, вы и не поинтересуетесь, жив я еще или умер...

Молчание.

"Видно, мать его одернула: говори, мол, потише, зверь, то бишь Ованес-ага, дома", - подумал Ованес-ага и не ошибся, ибо услыхал, как Геворг негромко возразил:

- Мало ли что. Он человек, и я человек... Все стихло. Мать с Геворгом, должно быть, прошли на кухню, однако и там им придется шептаться, потому как... потому как наверху - зверь. До Ованеса-аги не раз доходило, как говорят о нем посторонние:

- Мурадханян Аханес зверь, а не человек, истинный зверь. Не будь он зверем, разбогател бы так?

Что же получается, всякий богатый человек - зверь? Стало быть, и Гапамаджян, и Терзибашян, и братья Шахбазяны, и Юсяны, и прочие ванские торговцы - все они звери? Хотя, как знать, они-то, может, и вправду звери, но неужто он, Ованес, тоже?

"Собака лает, караван идет", - подумал Ованес-ага, распрямил спину и потянулся к наргиле; буль-буль-буль...

Со стены самоуверенным немигающим взглядом смотрел на него отец в сдвинутой на лоб феске, с широкими обвислыми усами, смотрел так, словно знал обо всем, что приключилось.

"Видишь, отец, что с нами сталось, чего твои сыновья натворили. Ты небось гордился, что у тебя четыре парня, четыре опоры мурадханяновского дома. Ну и что теперь? Амбарцум твой, блудодей, пропал через срамных женщин, - тут Ованесу-аге вспомнилась та черноглазая, в белой накидке, которую бы давеча видел... - Погляди на Геворга, вора и убийцу, на Аханеса погляди, городского зверя - люди зазря не обзовут, на Мхитара, деревенского зверя, - это же, отец, не дом, а звериное логово..." Буль-буль-буль, подтвердило наргиле.

Кто-то поднимается по лестнице; ясное дело, брат, походка мужская, а других мужчин в дому нет. Зачем он идет, чего ему надо, к чему руки тянет? За письмом он идет, вот зачем: снесу, мол, вниз, почитаю матери. Не видать тебе письма как своих ушей.

Дверь открылась. В дверях стоял... Ованес-ага глазам своим не поверил. В дверях стоял Геворг - в новом черном костюме, с черной бабочкой, словно вспорхнувшей с тугого накрахмаленного воротничка, из жилетного кармашка свисала не то золотая, не то позолоченная цепь от часов. Ну а феска... Ованес-ага тут же вспомнил феску юриста Гранта Галикяна. Больше же всего он был поражен коротко стриженной бородкой брата.

- Пальто я оставил внизу, с тем чтобы не задерживать тебя долго. Добрый вечер!

- Мог бы и бороду свою внизу оставить, - уколол Ованес-ага, стараясь в лад учителю говорить сугубо литературно и по-прежнему озирая его с ног до головы.

- До моей бороды тебе дела нет. Я ведь не касаюсь твоих торгашеских усов, и ты оставь в покое мою бороду национального деятеля. Матушка попросила взять у тебя письмо и прочесть ей.

- У меня для тебя письма нет. Господин Геворг понизил голос:

- Если б ты и дал, я бы его матери не прочел.

- Это еще почему? - с насмешливым любопытством спросил Ованес-ага, тотчас обеспокоившись. - Хочешь, возьми почитай, - и он сунул руку в карман, якобы за письмом.

- Не нужно притворяться, ты все равно не дашь мне этого письма, - господин Геворг перешел на шепот. - Я и без того все знаю. Амбарцум отравился, Амбарцума больше нет.

- А причина?

- Дурная, неизлечимая или с трудом излечимая ...

- Кто тебе сказал? - прервал его Ованес-ага.

- Полисские ванцы написали сюда родственникам... Амбарцум оставил крупное состояние, жена нехорошая женщина. Да еще сын и дочка...

Ованес-ага молча протянул брату конверт.

2

Сидя внизу, Србуи-хатун сама не своя дожидалась, чем закончится свидание братьев. Она с ужасом думала о шуме, перебранке, скандале, однако время шло, а сверху не доносилось не то что громких голосов - никаких звуков. В комнате по соседству заплакал маленький - Мурад, мать успокоила его, и он угомонился. Во дворе дети с криками играли в снежки, но вот замолчали и они; видно, перебрались в соседний двор. Установилась мертвая тишина, и эта тишина терзала старухе душу. Пускай братья орут, ругаются, пускай даже поколотят друг друга - только бы не молчали. Говори они обычными своими голосами, она бы их расслышала. Отчего они молчат или, того хуже, шепчутся промеж собой? Почему они шепчутся, о чем шепчутся? Она вспомнила свой сон.

Послышался негромкий кашель Ованеса-аги - и снова тишина. Теперь она уже не сомневалась, что они говорят шепотом. О ком, о чем? Дышать ей мешал ком в горле, из глаз полились слезы. Ее сон!

В дверь постучали. Утирая передником лицо и глаза, Србуи-хатун кинулась во двор.

- Кто там?

- Это я, Србуи-хатун, я...

Повивальная бабка Тарик! Хорошо, что пришла, угадала время. Она торопливо отворила дверь.

- Что это с тобой, хатун, почему плачешь? - прямо в дверях, не переступив порога, спросила повитуха. - С Амбарцумом-агой что-нибудь?

- Амбарцум-ага при чем? - с большим мужеством ответила маленькая старуха. - Слыхала чего?

- Болтали, будто заболел, - пошла на попятную повитуха, почуяв, что матери неизвестно то, о чем говорит весь Ван.

- Нынче письмо получили, по Вану он стосковался, по моей арисе... Аханес написал ему: приезжай, мол, развей тоску.

- Дай Бог, чтобы приехал, дай-то Бог! - ухватилась за слово повитуха Тарик, и они вошли в дом.

Теперь старухе стало ясно, с Амбарцумом что-то случилось: не будь в сегодняшнем письме ничего особенного, зачем бы Аханесу столько времени с ним мудрить и, не прочитав матери, уносить куда-то. И воротился он как поздно. А Геворг, тот чуть ли не с порога спросил, какие вести от Амбарцума. Она ответила: нынче пришло письмо. "Что пишут?" - спросил Геворг. Она ответила, что пишет сам Амбарцум: так, мол, и так, стосковался по Вану. Геворг помолчал, потом хмыкнул и спросил: "Где оно, это письмо?" - "Где ему быть, - ответила она, - у Аханеса". - "Схожу погляжу", - сказал он и ушел. Ушел и пропал. Ни звука не слыхать, ни шороха. Понятное дело, шепчутся про Амбарцума, понятное дело, с Амбарцумом что-то стряслось. Повитуха Тарик и та прямо с порога: что, мол, с Амбарцумом-агой?

- Тарик.

- Да?

- Не мучай меня. Что слыхала?

- Ничего не слыхала, хатун. - Повитуха поудобней устроилась в кресле-качалке. - Знаешь, хатун, сказывают:

Ах, любимый, ах, желанный...
Заплету я длинные косы,
Вместо пуговиц - небесные звезды,
Вот увидит меня пастух
И захватит у него дух.
Кину я в огонь его палку,
И она запылает ярко.
Как сгорит, я возьму уголек,
Мастер сделает мне перстенек
И серебряный пояс резной
И постелет ковер предо мной.

- Завидую я тебе, Тарик, ни ума у тебя, ни грехов...

- Ну нет, хатун, - раскачиваясь, возразила Тарик. - И не дура я, и не безгрешная... Дай кончить-то...

Повитуха вскочила с кресла, уперла левую руку в бок, а правую подняла над головой и, приплясывая на месте, крикнула в полный голос:

- Шабаш, махлабаш!

В эту минуту наверху скрипнула дверь; потом дверь захлопнулась, и послышался голос Геворга: "Хорошо, хорошо".

- А я думала, дома ни души, - с комическим ужасом схватилась за голову повитуха Тарик. - Господи, вот опозорилась-то! Вошел Геворг и, не взглянув на Тарик, обратился к матери:

- Прочел я письмо, матушка. Амбарцуму чуть-чуть неможется, тоска его снедает, все из-за нее. Я бы на его месте давно к праотцам отправился. Слава Богу еще, столько крепился.

- Где письмо-то? - спросила мать изменившимся голосом.

- Зачем оно тебе? - замялся сын.

- Не обманывайте меня, обманывать грешно, - с надрывом укорила его старуха. - Я сон видела, нету моего Амбо...

Србуи-хатун говорила правду: две недели тому назад...

Три исполинских тополя стояло в саду Ованеса-аги, прямо у входа, три исполинских тополя с тесно переплетенными ветвями, а четвертый рос немного на отшибе, отдельно от этих трех. Србуи-хатун заглянула в сад взять розу для чая, нарвать зелени для тана и глазам своим не поверила: четвертый тополь, рухнув, лежал поперек сада, словно в ногах у первых трех. "Грешна перед тобой, Господи", - прошептала Србуи-хатун и проснулась. Встала, посмотрела в окно: тополя стоят, где стояли, три исполинских тополя переплели голые свои ветви, а четвертый немного на отшибе, в сторонке от этих трех.

Она снова легла, но заснуть уже не смогла. Не случилось ли чего с Амбарцумом, пронеслось у нее в голове. Пустое, успокоила она себя и вспомнила мать: когда кто-то рассказывал о странном, нелепом сне, та минутку молчала, будто подыскивая подходящее толкование, а потом говорила: "Спал раскрывшись, вот и привиделось невесть что..."

- Не обманывайте меня, обманывать грешно! Нету моего Амбо...

Первой выдала себя повивальная бабка Тарик: заголосила и завыла так, что человеку постороннему почудилось бы, пожалуй, что она-то и есть мать покойника. Господин Геворг оцепенело глядел на Србуи-хатун, которая сидела на ковре и молчала, без единой слезинки, раскачивалась взад-вперед. Очнувшись, он метнулся к лестнице и заспешил наверх - известить брата о том, что произошло. Повитуха Тарик причитала в соответствии с нижеследующим текстом:

- Осиротил ты нас, Амбарцум-ага, наш ненаглядный, и зачем только ты в Стамбул поехал, Амбарцум-ага, говорят, Србуи-xaтун, он от дурной болезни помер, а дурная-то болезнь никого другого не нашла, к тебе прицепилась-прилипла, Амбарцум-ага, ой, Господи, беда какая, беда, Господи... Плачь, матушка, плачь, потому как в другой раз я не приду, ох и беда...

Увлекшись, Тарик не заметила, что Србуи-хатун перестала раскачиваться и словно бы силилась подняться на ноги, но, так и не найдя сил, распласталась с открытыми глазами на ковре.

- Воды, воды! - перепугавшись, крикнула повитуха; в комнату с блестящим медным ковшом в руках вбежала Сатеник, глаза у нее были заплаканные, видно, она уже знала про несчастье. Повитуха побрызгала на лицо Србуи-хатун. Та закрыла глаза. Ее ресницы подрагивали.

Братья уже спустились. Геворг взял ладонь матери, она была теплой. Он подхватил мать на руки.

- Постель, живо!

Сатеник быстренько постелила, и господин Геворг осторожно опустил мать на простыню.

Сцепив пальцы на животе, Ованес-ага глядел то на мать, то на повитуху Тарик, то на родинку над верхней губой жены, то на смешную бородку брата, глядел и внушал себе: нельзя волноваться, волноваться вредно для здоровья...

Наступил зимний вечер. Раскачивались под ветром четыре тополя, три стояли с переплетенными ветвями один подле другого, а четвертый на отшибе, одинокий и сиротливый.

3

Глубокая ночь. Из-за южного склона горы Вараг выкатывается огромная, полная ванская луна и медленно плывет над городом. Грустен зимний Ван, грустен, как сама зима. Летят лунные лучи, обшаривая все закоулки города, примечательные и ничем не примечательные. Один из лучей обнаруживает, что в поздний этот час еще бодрствует Ованес-ага Мурадханян, стоит у обращенного в сад окна.

Ему не спится; когда он разделся и лег, протекший день показался ему ужасным и невыносимо долгим.

- День какой-то нынче длиннющий, - пробурчал он, щекоча усами обнаженную шею жены.

Лунные лучи упали на Айгестан, и луна увидала, что от сада Шалджянов продвигается вперед группа людей. Они шагали по слегка подмерзшему снегу, и их тяжелые сапоги не оставляли следов. Они шагали размеренно и дружно, и замерзший снег поскрипывал под их ногами - скрип, скрип. Сами того не желая, они шагали четко и слаженно, потому что их обуревали одни и те же мысли и одни и те же - достижимые и недостижимые - мечты. Из шалджяновского сада они перешли в мурадханяновский и направились к калитке в ограде. Ованес-ага расслышал доносившиеся из сада мерные звуки и подошел к окну.

На снегу между деревьями чернели человеческие тени. Они приближались к калитке, они приблизились к ней и постучались.

Бум! Бум! Они стучались осторожно, однако решительно.

Ованес-ага тут же вспомнил Ваана Чапуджяна - на церковном подворье тот нес какую-то околесицу насчет гостей, входящих в дом через сад. Вот они, эти гости.

В комнате появилась наскоро одетая Србуи-хатун с черной шалью на голове.

- Сынок, Аханес, стучатся к нам...

- Ты чего поднялась? - рассердился Ованес-ага. - Ступай-ка ложись. Забыла, что с тобой было? Ступай ложись, без тебя управимся.

- Собака, сынок, от хромоты не околеет. Скажи лучше, это армяне или турки?

- Армяне ли, турки ли, открывать все одно надо. Иди к себе, я спущусь отворю, - сказал Ованес-ага и накинул на ночную рубашку пальто.

- Не твое это дело, - воспротивилась мать. - Я сама отворю.

Она с заметным трудом спустилась по лестнице.

Ованес-ага подошел к окну, которое смотрело на восток, в сад. Вот мать приблизилась к калитке и отворила ее; Ованес-ага принялся считать - зашли шестеро, седьмой, потоптавшись у калитки, перекинулся двумя-тремя словами с матерью и только потом последовал за остальными. Мать заперла калитку, прошла вперед и провела гостей в комнату, убранную по-турецки, пол которой был устлан большим ковром со множеством подушек и подушечек. Один из пришедших чиркнул спичкой и зажег свисавшую с потолка лампу, и лишь когда стало светло, Србуи-хатун заметила, что гости вооружены.

"Комитетчики", - догадалась она.

Покуда гости с радостью людей, угодивших с мороза в теплое местечко, шумно раздевались и снимали с себя оружие, Србуи-хатун поспешила к сыну.

- Комитетчики, Аханес. С пистолетами, револьверами, в папахах, с патронташами крест-накрест. Армяне, по-армянски говорят, только у них другой армянский, не наш. Поняла я, что пробудут они у нас до завтрашней ночи - поедят, попьют, отдохнут и пойдут по своим делам.

- Интересно знать, что у них за дела такие, - с желчью процедил Ованес-ага.

- Комитетчики, разбойники, вот их дела.

- Разбойничьи дела, - пробурчал Ованес-ага.

- Не время болтать попусту, - встревожилась мать. - Надо их накормить. Подыми Сатеник, пускай мне поможет.

- Не хватало еще, чтобы эти псы на Сатеник глазели, - разозлился Ованес-ага.

- Они и не будут глазеть. Пускай она все приготовит, а уж я подам, - успокоила сына мать. - Потише, услышат!

- Что за день проклятый! И ночь такая же, - вздохнул Ованес-ага, направился к спящей жене и ласково тронул ее за плечо:

- Вставай, Сатеник, вставай, моя хорошая...

4

Когда, по расчетам Ованеса-аги, гости поели, он вошел к ним в комнату. Большинство из них уже отсели от поместительного подноса с едой, один с превеликим тщанием чистил оружие, другой читал вслух какую-то бумажку, третий его слушал, четвертый расхаживал по комнате.

Войдя, Ованес-ага молча поднес к феске четыре пальца.

- Здравствуй, здравствуй! - вразнобой поприветствовали его гости.

И тут же Ованесу-аге был задан вопрос:

- Ты хозяин дома?

- Он, он хозяин, господин Арам, - подтвердил Ишхан. - Брат Мхитара из села Эрманц. Помнишь?

- Помню, как не помнить, - зычным своим голосом отозвался господин Арам, подкручивая кверху усы. - Замечательный у тебя брат, господин...

- Ованес, - подсказал Ишхан, восхищаясь Арамовым умением прикидываться наивным и несведущим.

- Так вот, господин Ованес, замечательный у тебя брат.

"Мхитара-то они откуда знают? - подумал Ованес-ага. - И почему Мхо ничего про них не рассказывал? Неужто барашка не пожалел этим волкам?"

- Вас четверо братьев? - спросил длинноволосый, длинноусый и безбородый малый, улыбаясь Ованесу-аге улыбкой давнишнего знакомца.

- Было четверо, осталось трое, - ответил Ованес-ага.

- Ах да, верно, в Полисе... Гм, гм...

"Да они нас как облупленных знают, - мелькнуло у Ованеса-аги. - И пускай, чего мне бояться?"

Он достал листок бумаги и протянул длинноволосому:

- Это кто писал?

Листок переходил из рук в руки.

- Ну-с, дал золото? - прежней своей улыбкой улыбнулся длинноволосый, когда все прочли записку и вернули ему.

- Еще чего?! - вскипел Ованес-ага. - Что за способ такой деньги добывать? Эдак только разбойники поступают. Нужны деньги для дела - пришли бы по-людски, попросили, дали расписку, и вся недолга... Нет, это что за способ, а?

- Скверный способ, - сказал малорослый молодой человек с короткими усами и бородкой и в очках. - Надо, товарищи, положить конец этой истории, - обратился он к другим.

- Господин Врамян, - попытался вмешаться Ишхан.

- Что - господин Врамян! Во-первых, этот способ не принес нам, как известно, ожидаемых результатов, ну а во-вторых... Идите, господин Ованес, спите спокойно, а если снова получите такую записку, поступайте с ней так. - Он взял бумажку из рук длинноволосого, изорвал в клочья и кинул обрывки в угол.

- Молодец! - вскричал длинноволосый.

- Спокойной всем ночи! - умиротворенно сказал Ованес-ага. - Извините, у меня с утра дела.

Не все гости пожелали Ованесу-аге доброй ночи и спокойного сна.

Он прошел к матери. Мать еще не спала. Лежа в постели, она вспоминала жизнь Амбарцума со дня рождения и до дня отъезда, вспоминала самые ничтожные подробности. Вспоминала, как однажды - ему было тогда лет семь - к ним пришли родственники, и среди прочих розовощекая Чантикян Арменуи, только-только вышедшая замуж. Карапуз Амбо не отходил от нее ни на шаг. Гости заночевали, а проснувшись, обнаружили, что малыш Амбо спит под одеялом молодухи. Вот смеху-то было - ай да мальчонка, встал среди ночи, залез в постель к молодухе, и уснул!

- Чего не спишь, матушка? - спросил Ованес-ага, положи! руку на холодный и влажный лоб матери.

- Не спится...

- О чем думаешь?

- Да так, - кряхтя, проговорила мать, - про этих людей думаю. Длинноволосый сказал: "Они все, мамаша, твои дети. Тот - Врамян, тот - Ишхан, тот - Арам, тот - Арменак Екарян, тот - Болгарин Григор, ну а я - Парамаз..."

- Шестеро, - подсчитал Ованес-ага.

- Шестеро? Кого-то запамятовала...

- Сколько запомнила, и на том спасибо. Одного не пойму, Про Парамаза я слыхал, гнчак он, Арменак Екарян - рамкавар. Что у них общего с дашнаками...

Помолчали.

- А впрочем, - снова послышался голос Ованеса-аги, - начнется резня, турки не станут спрашивать, кто гнчак, кто дашнак, Должно быть, объединились. Сегодня объединились, завтра рассорятся...

Опять пауза.

- Ну, спи, я тоже лягу, с утра по делам идти... Тут уж, видно" не до шуток, коли... спи, спи. - И он на цыпочках вышел из комнаты.

Что до гостей, то они не спали; горела лампа, и звучал чей-т голос. Говорил только один, остальные хранили молчание. Ованес-ага крадучись приблизился к дверям и прислушался.

- По части организации мы достигли кое-каких успехов, - донеслось до Ованеса-аги. - Об этом говорят факты. Я назову деревни, где у нас есть сторонники: Аросик, Марцех, Цицанц Хндзорут, Ахт, Армшат, Норабер, Севан, Заронц, Ежинкерт, Аствацашен... - Раздались одобрительные восклицания. - Хараканц, Маштак, Ангх, Ишханигом, Хоргом, Севакрак, Кендананц, Шушанц. Такова, товарищи, ситуация. Вопросы?

Кто-то спросил:

- А деревня Алюр - какое там политическое положение?

- В Алюре у нас ничего не получилось. Там все рамкавары, - ответил докладчик.

- Эту деревню, Алюр, не трогайте, - послышался голос, принадлежавший, видимо, рамкавару Арменаку Еракяну; остальные захохотали.

Ованес-ага на цыпочках отступил от дверей. "Весь Васпуракан в свои делишки впутали, а нам и невдомек", - подумал он.

Пройдя в свою комнату, Ованес-ага разделся и осторожно, чтобы не потревожить жену, залез под одеяло. Сатеник спокойно спала. Ее волосы щекотали ему нос. Подмывало чихнуть, и Ованес-ага насилу сдержался. Ему почему-то вспомнилась женщина в белой тонкой накидке, ее глаза, улыбка. Ованес-ага хотел перекреститься, чтобы отогнать наваждение, но глаза сами собой смыкались, и он стремительно падал в объятия Морфея.

5

"Сегодня понедельник" - такой была первая мысль, посетившая Ованеса-агу утром, когда он только-только проснулся; потом ему вспомнилось, что Амбарцума больше нет, а затем и то, что большая комната полна страшными людьми и что теперь нечего бояться ни Папах, ни их записок. Важнее всего было как раз это.

Покамест он с помощью жены одевался, дверь открылась и вошел брат, господин Геворг. Ованес-ага помрачнел: вот уж некстати так некстати; зачем он снова торчит здесь в новом своем костюме, с короткой бородкой, с ужасной своей улыбочкой; верно, накануне Ованес-ага долго и без всякой враждебности беседовал с ним насчет Стамбула, насчет болезни брата, и все то, о чем рассказал юрист Грант Галикян, известно теперь и Геворгу, но это еще не означает, будто он пошел с Геворгом на мировую и простил его смертные, именно так, смертные грехи.

- Спят? - спросил господин Геворг, ткнув большим пальцем правой руки назад, за спину.

- Кто? - вопросом на вопрос ответил Ованес-ага.

- Шефы.

Сатеник ушла готовить завтрак. Братья остались одни.

- Не сердись, - миролюбиво произнес господин Геворг, - я не к тебе пришел, у меня дело к ним. - И он снова указал большим пальцем за спину.

- Каким же ты стал дерьмом! - Ованес-ага красным носовым платком пригладил усы. - Неужто и в ахтамаровской истории без тебя не обошлось?

- Не выходи из себя и меня не выводи. Я тебе отчета давать не намерен, - заносчиво и с оттенком угрозы заявил господин Геворг.

В комнату вошла мать. Стоя за дверью, она с внутренней дрожью вслушивалась в перебранку двух братьев, но взяла себя в руки и вошла с таким видом, будто знать ничего не знала.

- Аханес, сынок, ступай поешь, поздно уже...

- Откуда у тебя столько денег?! Транжиришь направо и налево, - не унимался Ованес-ага. - Ахтамар грабишь, Варагскому. монастырю жертвуешь?

- И я и ты - оба мы дети одного отца. Почему, собственно, ты должен быть богатым, а я нищим? - крикнул господин Геворг.

- Да я в поте лица...

- У тебя лицо, и у меня тоже лицо, - оборвал брата господин Геворг и удалился. Мать спокойно вздохнула.

х х х

Позавтракав и потеплее одевшись, Ованес-ага спустился на задний двор, где стоял его белый с черными глазами осел; работник Усеп пособил Ованесу-аге сесть в большое седло и протянув ему поводья.

- Доброго пути, господин, доброго возвращения! - как всегда произнес Усеп, но не услышал всегдашнего ответа: "Спасибо на добром слове". Ованес-ага не без труда вытащил из внутреннего кармана кошелек, глубоко запустил в него руку, вынул серебряную монету и сунул Усепу. Он вспомнил в эту минуту покойного своего брата, вспомнил и то, что записки разбойников больше ему не страшны.

Осел Ованеса-аги двинулся вперед. Пораженный молодой работник с его пожеланиями доброго утра остался позади: стоял с серебряной монетой в руке как вкопанный, покуда не стихли колокольцы и Ованес-ага не свернул за угол.

Гости, или, как называла их Србуи-хатун, комитетчики, заспались допоздна. Спускались по одному во двор, умывались возле колодца, брали с Лииного плеча полотенце, вытирались, снова набрасывали полотенце Лии на плечо, точно сговорившись, слегка щелкали ее по носу и поднимались в дом. Ишхан тоже щелкнул ее по носу, отчего девочка покраснела как маков цвет.

Завтрак был готов. На поместительный круглый поднос Србуи-хатун наложила припасов из погреба: меда, масла, вареных яиц, кавурмы, пахлавы, сыра, печений. Она хотела было покормить Геворга, но тот сказал, что сядет за стол с шефами.

И сел.

В комнату он вошел по-хозяйски уверенно, поздоровался с каждым за руку: милости просим, добро пожаловать, - кинул взгляд на угощенье и чуть ли не выбежал. На лестнице взял у матери желтый, отливающий золотом кипящий самовар и дал задание:

- Принеси водки, люди выпить хотят.

Когда бутылка водки, этаким царьком заняв место во главе прочих яств и, оглядевшись, улыбнулась персонально господину Геворгу, последний пригласил гостей к трапезе. Те, поджав ноги, уселись на ковер вокруг блестящего подноса, господин Геворг наполнил рюмки, и завтрак начался.

Господин Геворг поднял рюмку:

- Ну, с благополучным прибытием? За ваше здоровье!

Все вслед за господином Геворгом подняли рюмки, чокнулись с ним, затем поставили рюмки на место и молча приступили к еде. Господин Геворг сделал вид, что не заметил "неуважительного" поведения гостей, крепко, будто собираясь придушить, схватил бутылку за горлышко и сызнова налил себе водки.

Завтрак еще далеко не закончился, а господин Геворг был уже изрядно навеселе. Размахивая рюмкой над головой, он объяснял:

- Без дисциплины и конспирации нет революции. И без крови революции тоже нет. Долой бескровную революцию!

- Передохни немного, господин Геворг, - посоветовал Ишхан.

Присутствие бывшего учителя и его болтовня отчего-то действовали ему на нервы, больше того - угнетали.

- Время ли сейчас отдыхать? - улыбнулся господин Врамян, направляя на господина Геворга поблескивавшие свои очки. - Лучше мы с господином Геворгом поговорим с глазу на глаз.

- К вашим услугам.

Они отошли в угол, сели рядом, откинувшись на подушки, и начался тяжкий их разговор. Остальные комитетчики тоже покончили с едой; кое-кто, устроившись поудобней, даже задремал. Появилась Србуи-хатун и принялась убирать со стола.

- Я тебе друг, так что ничего от меня не скрывай, - начал господин Врамян. - Расскажи мне, как ты попал в Ахтамар.

Господин Геворг словно не знающий урока ученик, потер подбородок. Помолчали.

Врамян по-свойски положил руку на колено Геворгу и спросил:

- Кто тебе предложил поехать в Ахтамар?

- Господин Ишхан...

- Где вы впервые с ним встретились?

- В казино "Аскеран".

х х х

...Плачет, надрывается в казино "Аскеран" восточная музыка плывут по залу турецкие мелодии, и звучат турецкие песни. Выполняя заказы, официанты медлительно, словно в такт напеву движутся туда и сюда между столиками. Посетителей в субботний вечер хоть отбавляй, и кое-кто, порядком захмелев, подпевает по-турецки музыкантам, прищелкивая при этом пальцами:

Отвори мне, нежная ханум,
Я иду...

Войдя, господин Геворг бросил испытующий взгляд на три большие люстры под потолком, точно намеревался подтвердить а может, и оспорить их уместность, затем оглядел публику и, не обнаружив ни одного знакомого, сел за свободный стол у открытого окна.

Подавальщики дружно сделали вид, будто не заметили его по явления, ибо тотчас догадались, что в кармане у господина Геворга гуляет ветер и что он возлагает надежды или на случай, или в кредит.

В казино вошел малорослый мужчина с жиденькой бородкой и усами, и подавальщики засуетились. Новый посетитель окину! властным взглядом присутствующих и, к изумлению официантов! направился к столику господина Геворга.

- Вы позволите?

Господин Геворг удивленно взглянул на незнакомца и, нутро, почуяв, что карман последнего не подведет, весьма вежливо отозвался:

- Пожалуйста, пожалуйста, прошу...

- Вы меня не знаете, зато я вас знаю, - заговорил незнакомец, удобно устроившись напротив господина Геворга. - Kaк поживаете?.. Вы уже что-нибудь заказали?

Господин Геворг сделал один-единственный жест, означавший да и нет: и не заказывал, дожидаясь вас, и у меня ни гроша, какие там заказы; однако красноречивый этот жест объяснил мужчине, что бывший учитель ничего не заказал, поскольку сидит на мели...

Следует предположить, что незавидная участь господина Геворга обрадовала незнакомца; так или иначе гость в мгновение ока обернулся хозяином и обратился к подавальщику, который давно уже стоял перед ним наизготове и ждал приказаний.

- Агавард!

- Буюрун, господин Ишхан.

- Что еще за "буюрун"? - поморщился незнакомец. - Тебе что, трудно сказать: к вашим услугам?

- Проклятая туркомания! - громогласно и победно воскликнул господин Геворг, понимая, что более подходящий случай поквитаться с этим Агавардом за множество больших и малых обид и подчеркнуть свое над ним превосходство едва ли когда подвернется. - Туркомания! - повторил он, окинув подавальщика уничтожающим взглядом.

В глазах Агаварда бывший учитель стоил не дороже нуля, это и впрямь была ему красная цена, но вот по соседству с нулем нежданно-негаданно объявилась единица, и круглый нуль превратился в десятку... в десять. И, выражая почтительность к обоим клиентам, подавальщик выслушал их заказ и поспешил его исполнить. Точности ради надо бы сказать не их, а его заказ, потому как участие в нем господина Геворга ограничилось лишь одобрительным кивком головы. Вскорости стол украсили свежий хлеб, зелень, крутые яйца, рыба, бастурма, и надо всем этим царила длинношеяя бутылка водки.

Официант хлопотал у стола, а господин Геворг чувствовал себя на седьмом небе: "Господин Ишхан, знаменитый Ишхан, с чего бы это он подсел ко мне, что ему от меня надо?.."

- Теперь, брат, я тоже ванец, - сказал господин Ишхан, поднимая стопку. - Вообще-то я родом с Кавказа... да вот попал в революционный водоворот...

- Попасть в переплет неприятно, - рассудил господин Геворг, залпом опорожнив стопку.

- Разве я сказал "в переплет"? - улыбнулся Ишхан. - А впрочем, что водоворот, что переплет - все едино. Он помолчал и спросил:

- Почему вы оставили учительство, господин Геворг?

- Поинтересуйтесь у директора, - буркнул господин Геворг, наполняя стопки.

- Я интересовался, - Ишхан надломил скорлупу и принялся чистить яйцо. Господин Геворг поднял на собеседника глаза: ты что, дескать, серьезно?

- Интересовался, - повторил Ишхан.

- Чтоб ему пусто было, - уклонился от ответа господин Геворг.

- Говорят, много пил...

- Пил, не пил, - усмехнулся господин Геворг. - А кто не пьет, скажи на милость? Султан Гамид, или Батюшка Хримян, или Гапамаджян?

- Вот и я ему говорю! - воскликнул господин Ишхан. - Кто, говорю, не пьет, разве за это гонят человека с работы? А директор мне: нужно было прийти и объясниться, а он бросил все и ушел...

- Любопытно! - вскипел господин Геворг. - Это что, религиозно-политическое собрание или, может, Полисская патриархия - с какой стати я должен перед ним объясняться? Я, как-никак, Мурадханян Геворг, я троих таких директоров за пояс заткну:

- Да, - согласился Ишхан, - все верно. Но...

- Что еще за "но"! - перебил господин Геворг. - Нас четверо братьев, с нами не шути. Как заорем в четыре глотки - земля задрожит.

- Верю, верю, - очень мягко возразил Ишхан. - Но чтобы заявить о себе, глотки маловато. Орут и сумасшедшие. Я знаю твоих братьев. Один подает голос в Полисе, другой в деревне, третий в Ване, и все с умом, с толком... Люди зажиточные, состоятельные. А ты... ты-то на что рассчитываешь?

- Я пролетарий, - господин Геворг перешел в оборону.

- Пролетарий, буржуй... слыхал я эти байки. Потешились, и будет, теперь не до них. Хочешь стать человеком, вступай в наши ряды.

Плачет, надрывается в казино "Аскеран" восточная музыка, плывут по залу турецкие мелодии, и звучат турецкие песни; кое-кто из посетителей, порядком захмелев, подпевает по-турецки музыкантам:

Ах, доктор, душа моя доктор,
Беде моей помоги...

Так оно и есть: бесталанный взывает к Господу и святым, больной обращается к врачу, нищий просит милостыню, ну а Геворг, господин Геворг Мурадханян, сын богача, привыкший жить на широкую ногу, - ему-то как быть, на какие средства содержать дом и каждый Божий день поднимать себе настроение градусов этак на сорок, а то и поболе? Было время, он добирался от Хач-Похана до дому за четверть часа, ровно за пятнадцать минут, о чем свидетельствовал его хронометр "Зенит", заложенный ныне в ломбарде. Теперь же ему, случается, не хватает на это и двух часов. Да и как прийти раньше, если, не миновав даже училища

сестер Кондакчян, он замечает, что навстречу ему спускается господин Семерджян, которому еще шесть месяцев назад задолжал четыре меджидие. И он отступает вспять, лишь бы не встречаться лицом к лицу с грозным заимодавцем, сворачивает на улицу, где живут Шатворяны, а поравнявшись с домом Аджем-Хачояна, направляется на площадь Норашенской церкви... Но из церкви - о ужас! - выходит Вувуникян Арменак, месяцев восемь тому ссудивший ему шесть меджидие. Не мешкай же, господин Геворг, при внушительном своем росте и стати хоронись за ивами и следи, куда он держит путь, этот Арменак Вувуникян, чтобы самому двинуть в противоположную сторону... Мудрено ли, что приходишь домой уставший, разбитый, проклиная на чем свет стоит всех, кто дает в долг, и всех, кто в долг не дает, а заодно и всех должников?

- Вступай в наши ряды, найди себе поприще, стань человеком. Еще немного, и мы займемся Ахтамаром, ты нам очень пригодишься.

- Буду рукоположен в вардапеты?

- Да при чем тут вардапет? Станешь национальным деятелем, и такого масштаба, что настоятель Ахтамарского монастыря будет трепетать перед тобой.

- Это невозможно! - воскликнул бывший учитель и поспешно налил себе водки. - Господин Ишхан, похоже, я один пью. А как же ты?

Ишхан сделал вид, будто не расслышал.

- Вот тогда-то ты и встанешь вровень со своими братьями. Я давненько к тебе приглядываюсь - бродишь по улицам как неприкаянный, на лице мировая скорбь. Опомнись! Что, собственно говоря, случилось? Ну ладно, учителем тебе больше не быть. Но ведь ты здоров как бык.

- Прикажешь в грузчики податься? - В голосе господина Геворга послышалось что-то вроде злости.

- Оставь, пожалуйста. Других занятий, по-твоему, на свете нет - либо учитель, либо грузчик?

- Что же мне делать, что?! - воскликнул господин Геворг, воздев руки к дощатому потолку казино. - Как скажешь, так и поступлю, только бы выбраться из трясины.

- Вступай в наши ряды и положись на меня, - тишайшим голосом посоветовал Ишхан.

- Будь по-твоему...

- Слово чести?

- Слово чести.

Господин Ишхан вынул из внутреннего кармана блокнот, а из блокнота - лист бумаги с печатью.

- Агавард! - подозвал он подавальщика.

- Буюрун...

- Провались ты со своим "буюрун"! Перо и чернила...

Господин Ишхан взял перо, осторожно обмакнул его в чернильницу и, только и приписав после "я" "Геворг Мурадханян", пододвинул бумагу к господину Геворгу.

- Будь любезен, распишись...

У бывшего учителя душа ушла в пятки: как-то есть "распишись", зачем, почему? Он взглянул на бумагу. Она была отпечатана на гектографе; вверху наподобие девиза значилось: "Будь скрытен и дисциплинирован". Затем он прочел: "без крови нет революции" - и эта самая кровь пришлась ему не по нутру. Далее следовало: "Я, Геворг Мурадханян, обещаю... обязуюсь..." Тяжкие обязательства, нелегкие обещания... "В противном случае..."

"Падающий с горы и за змею ухватится", - промелькнуло в голове господина Геворга; еще минута, и господин Геворг увидел свою подпись под размноженным на гектографе текстом (чернила были красные, это тоже пришлось ему не по душе); еще минута, и зловещая бумага исчезла в блокноте господина Ишхана, ну а блокнот - во внутреннем кармане. Может статься, теперь он и найден, путь, на котором воплотятся в жизнь его воображаемые подвиги, верный путь великих деяний на благо народа, дарующий доброе имя?..

Воцарилось молчание - надо сказать, весьма кстати.

- Вот так, - промолвил господин Ишхан.

- Так вот, - на свой лад переиначил его слова господин Геворг, с тоской косясь на пустую бутылку.

- Теперь ты крупный деятель, революционный деятель, - отчетливо произнес господин Ишхан, глядя на бывшего учителя прямо-таки с восхищением, словно видел его впервые. - Хорошо, - добавил он по-русски.

- Харашо?

Господин Ишхан растолковал ему, что это значит.

- Ха-ра-шо, - по складам повторил господин Геворг, и оба они рассмеялись. - Харашо...

- Мне пора, - посерьезнев, сказал господин Ишхан. - Ты расплатишься.

Одна щека господина Геворга покраснела, другая побледнела, стул под ним качнулся, и ,он, весьма вероятно, очутился бы на полу, не извлеки ловец революционеров из кармана несколько серебряных монет и не положи их перед ним.

- Три меджидие... можешь их истратить... когда ты нам понадобишься... мы... важные поручения... хорошая награда...

И был таков.

Господин Геворг огляделся по сторонам. Это не сон. Три меджидие. Так-то, господин Геворг, отесанный камень на земле не залежится, верно ведь?

Подняв отяжелевшую свою голову, господин Геворг увидел перед собою не одну лишь нетронутую бутылку, но и Габриэла-агу Демирчяна - тщательно одетого, румяного, с подкрученными усами и с местным еженедельником "Ван-Тосп" в руках.

- Ты когда появился? - спросил господин Геворг, обрадовавшись собутыльнику.

- На свет? - белозубо улыбнулся Габриэл-ага. - В тысяча восемьсот семьдесят шестом году.

- Да нет же...

- Ах, здесь? Я здесь давно. Мы сидели в том углу: я, Гевонд-эфенди и Рубен-эфенди Шатворян.

- Словом, кто с тобой, тот эфенди, с другими ты не знаешься. Налей-ка, выпьем...

- Отчего же не налить, - повиновался господин Габриэл и наполнил стакан господина Геворга.

- Теперь себе.

- Я не буду.

- Почему? - несказанно удивился бывший учитель.

- У меня что-то с желудком. Да и мочевой пузырь...

- Что еще за пузырь?! Наливай.

Господин Габриэл вдоволь посмеялся про себя над господином Геворгом: даром что учитель, а в анатомии не смыслит. Он не налил себе. Для этого требовалось невероятное усилие воли, и оно оказалось Габриэлу-аге по плечу.

- Не морочь мне голову, наливай!

- Нет, эфенди. А вдруг заболею и умру...

Дело было в том, что Гевонд-эфенди и Рубен-эфенди поручили Габриэлу-аге подсесть к господину Геворгу и, капли в рот не беря, допытаться, какой разговор состоялся между непутевым учителем и будто с неба свалившимся Ишханом. Конечно, Габриэл-ага мог бы и нарушить обещание, но... после казино ему надлежало явиться к Рубену-эфенди Шатворяну, предстать перед двумя эфенди и дать им ответ. "Вздор, - подумал Габриэл-ага, - не будут же они ко мне принюхиваться. В конце концов, скажу, что опрокинул стопку уже после беседы с господином Геворгом..."

И рука Габриэла-аги сама собой потянулась к бутылке.

- Твое здоровье!

- Молодец! - пророкотал господин Геворг. - Терпеть не могу зануд, чуть было и тебя к ним не причислил. Однако же быстро ты возвратился на путь истинный... Ну, поехали!

И друзья единым духом выпили.

Господин Геворг со стуком поставил стакан на стол и, поводя плечами и закрыв глаза, принялся во все горло подпевать музыкантам:

Не верит мне любимая, не верит.

- Высоко взял, господин Геворг, - сделал ему замечание Габриэл-ага

- Это верно. А ну-ка чуть ниже... На сей раз он почти промурлыкал:

Ханум, не будь горда, хоть иногда
Ко мне ты приходи...

- Слушай, друг, - вновь повысил голос бывший учитель и нынешний деятель. - Хозяин здесь армянин, посетители армяне, музыканты армяне, зачем же петь по-турецки?

Габриэл-ага побледнел, хотел было тотчас убраться подобру-поздорову, но взгляд его упал на только-только початую бутылку, и ноги отказались ему повиноваться. Он заозирался. В дальнем углу сидели четыре чиновника-турка; им, конечно, не слыхать, о чем разглагольствует шалопай Геворг, но, как знать, не найдется ли среди армян какой-нибудь айени (*) (именно так сказал бы сам гocподин Геворг), который не преминет довести до их сведения возмущенный этот выкрик: "Зачем же петь по-турецки?" И тогда...

"Кто с ним был?" - грозно спросит начальник полиции Агьяг-эфенди подлого наушника. "Габриэл Демирчян". - "Демирчи-оглы (**) Габриэл?! - загремит Агьяг. - За решетку обоих!"

________________________
(*) Предатель (тур.).
(**) Демирчиоглы - сын кузнеца (тур.).

________________________

Габриэл-ага глазам своим не поверил: в казино вошел жидкоусый с землистым лицом начальник полиции Агьяг, и висевшая у него на боку до блеска начищенная сабля в такт шагам постукивала его по колену; он приблизился к чиновникам-туркам, и те приветствовали его радостными возгласами:

- Буюрун, эфенди, буюрун!

- Агьяг, в лужу ляг! - силясь перекричать музыку и шум, что было мочи заорал господин Геворг.

Появление начальника полиции, злая шутка господина Геворга, известная всем, от мала до велика, ванцам - она шепотом передавалась из уст в уста, вызывая опасливый смех, - все это вконец выбило Габриэла-агу из колеи. Он поспешно сунул в карман еженедельник, с сожалением распрощался с недопитой бутылкой и бросился вон из казино, так и не выполнив важнейшей своей миссии...

Откинувшись на мягкие подушки, путая людей и события, учитель Геворг рассказал Врамяну, как его посвятили в деятели и как он попал на остров Ахтамар.

- Что ты там делал? - спросил Врамян. Лицо господина Геворга напряглось.

- Сидел в трюме, пил водку, на остров не выходил, - ответил он, словно подсудимый.

- Дальше.

- Подсел ко мне этот простофиля Габриэл-ага, хотел выведать, что и как, и донести своим эфенди. Да не на того напал... Будь скрытным, без крови нет революции...

- Ты сидел в трюме и пил. Дальше? - подгонял учителя господин Врамян.

- Я... я уснул.

- Дальше?

- Дальше ничего. Уснул и видел страшные сны.

- Что за сны?

- Мне снилось, будто я зарезал человека, человека с бородой, - выдавил из себя, глотая слезы, бывший учитель. Умолк, издал хрип и заснул, точь-в-точь упал в обморок.

И бывший учитель Геворг расплакался, как ребенок.

Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание

Дополнительная информация:

Источник: Гурген Маари «Горящие сады».
Издательство «Текст», «Дружба народов». Москва 2001.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Леонид Теракопян о романе Г. Маари Горящие сады
Рассказы Гургена Маари

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice