ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Гурген Маари

ГОРЯЩИЕ САДЫ


Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание


СКАЗАНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ,

в котором Ишхан продолжает размышлять.
На ловца и зверь бежит, неожиданный исход
миссии здоровяка Даво

1

Из событий последнего времени самым значительным было, разумеется, дело Даво. Что оно из себя представляло? Даво был крестьянским парнем из Дхера, и кровь у него была горячая. Горячо любил родину. Горячо, без остатка отдал себя "святой борьбе". Горячо влюбился в девушку по имени Марине. Щеки у Марине были прозрачны, как даласлийские яблоки, а глаза черны, как пещера Зымп-Зымп. Сейчас-то Ишхан не сомневается, что если бы отец Месроп в Араруцкой церкви или отец Хорен в Норашенской церкви, если бы кто-нибудь из них обвенчал Даво и Марине, если бы возбужденная молодежь пальнула в честь жениха и невесты из револьверов и спела свадебный гимн, если бы полные гостей фаэтоны последовали за фаэтоном молодоженов от Араруцкой церкви по Хач-Похану, то дела Даво не было бы и в помине. "Как по-твоему, Давид, кто из нас важней, я или отец Месроп?" - спросил как-то Арам молодого влюбленного. "Что за вопрос, господин Арам, конечно, ты", - ответил тот. "Стало быть, обвенчаю тебя я, и не где-нибудь, а в Ахтамарском монастыре, где правят дашнакские боги во главе со святым Ишханом". - "Великую честь окажешь мне, господин Арам, благодарствуй". - "Какие у тебя красивые носки, Давид, - прямо ковер". - "Что ковер против них! Нареченная моя связала". - "Да она у тебя мастерица, Давид. Как ее зовут?" - "Марине. Марине ее зовут, господин Арам. Скажу, и тебе такие свяжет". - "Пусть свяжет, Давид. О расходах на венчание не думай".

Злополучные носки! Связать носки можно и не зная размера ноги, но Даво настоял, чтобы Марине сняла с ноги господина Арама точный размер: пускай связанные ею носки будут не велики, не малы, не узки, не широки, не коротки, не длинны, пускай связанные ею носки будут господину Араму точь-в-точь впору. И пошла Марине к Араму-паше...

Прислушиваясь краем уха к разгоревшимся не на шутку спорам и перебирая в памяти былое, Ишхан усмехнулся про себя: и одному будущему историографу даже в голову не придет, что чудовищные события, связанные с именем Даво, начались в ту самую минуту, когда Марине, та, у которой щечки были пpoзрачны, как даласлийские яблоки, а глаза черны, как пещера Зымп-Зымп, да, чудовищные эти события начались, когда Map не сделала на спицах первую петлю красными, что твоя крои нитками.

И снова Ишхан подумал, что последствия, к которым приводит Арамово женолюбие, вполне предсказуемы. Он сам однажды рассказывал, как, готовясь перейти границу, остановился на ночлег в селе Давалу и, заметив на себе неравнодушные взгляды гостеприимной молодой хозяюшки, вытащил взрывчатку и гранаты - якобы затем, чтобы навести порядок в вещах, а по сути ради одного - вконец свести с ума деревенскую красотку. И что же; Это Арам-то сохранит бдительность, когда рядом женщина?! Из-за грубого его промаха (какие глаза, какая шея!) одна граната взорвалась, ранив и его, и тех, кто его приютил. И ведь это на границе, когда он только еще пускался на поиски счастья и славы. А здесь? Народ почтительно прозвал его Арамом-пашой; нельзя сказать, будто его любили, но если не любили, то боялись, а страха - уважают, из страха - любят. И чтобы Марине устояла перед ним, который, небрежно развалясь в кресле, улыбается, говорит на грабаре (*) , перед обольстителем Арамом, и чтобы сам Арам-паша устоял перед соблазном, перед этаким бутоном, пере той, кто смиренно стояла на коленях, уточняя размер его ноги. Даже смешно. И Марине начала вязать.

Она начала вязать ему носки, примеряя то подъем, то пятки; кстати и некстати навещая его, и чем длиннее становились носки, тем короче и реже становились свидания Марине с Давида Пылкий и увлеченный юноша поздно сообразил, откуда дует ветер, погасивший огонь любви в сердце Марине. Вернее, огонь любви не угас - это тоже, Хотя и с опозданием, смекнул Д вид, - он разгорался все ярче и ярче, но грел-то огонь вовсе не Давида.

________________________
(*) Древнеармянский литературный язык; здесь имеется в виду восточноармянский, на котором, в отличие от других героев романа, говорят Арам и Ишхан, и который значительно разнится от западноармянского.
________________________

Ишхан прекрасно помнит тот вечер, когда он по важному делу поднялся по дощатой лестнице в комнату Арама. Не одолев и половины лестницы, Ишхан увидел, как дверь комнаты приоткрылась и оттуда выскользнула то ли девушка, то ли молодая женщина и, сбежав вниз, устремилась к выходу в сад. Конечно же, это была Марине. Уж не начала ли она вязать вторую пару носков?

Арам лежал на садре и мечтательно разглядывал потолок, где тускло светилась лампа.

- Ты, я смотрю, серьезно занят, - говорит Ишхан, чтобы что-то сказать.

- Смеешься? - Арам приподымается. - Тебе хорошо, женился, и дело с концом.

- Вот и ты женись! Женись, и дело с концом, - советует Ишхан. - Не по душе мне эта связь. Марине - невеста Давида.

- Была, - зевнул Арам, - была да сплыла... Не люблю его больше, говорит... Послушай-ка, ты читал... э-э-э, такой роман, "Я человек", да, Георг Эберс, "Я человек". Читал?

- Нет, не читал.

- Непременно прочти, - Арам улыбается. - Кроме своих стихов, ничего не читаешь. Но мне кажется, что это твое стихотворение, "Ты тоже встал сегодня до зари, тебя ждала опасная дорога", оно останется в литературе. Ей-Богу, не шучу - отлично написано.

- Сейчас ты готов все плоды моего рифмоплетства счесть великими творениями.

- С чего ты взял?

- Нехорошо, Арам, нехорошо... - расхаживает по комнате Ишхан.

- Согласен. - Арам дотянулся до лампы и подкрутил фитиль, стало светлее и приятнее. - Я влип, понимаешь? А насчет хорошо-нехорошо, то какой из наших поступков так уж хорош? Давид пригрозил девушке убить себя, потом ее, потом меня.

- Это невозможно.

- Почему?

- После самоубийства никого не убьешь

- Шутки в сторону. Он обещал покончить с нами, потом с собой.

- Это другой разговор. И ты...

- Давид горяч, вспыльчив, от него всего можно ждать.

- Верно, всего.

- Словом, эту ночь я объявляю ночью раздумий и бессонницы.

- Какая же любовь без бессонницы!

- Любовь в таком деле - пятое колесо в телеге. Смерти я ни! когда не боялся, все мы народ обреченный, но пройти через огонь и воду и захлебнуться в корыте с мыльной пеной... Ладно, оставим это. Садись. Возьмемся за дело. И они взялись за дело.

Взялся за дело и Давид. Убедившись, что Марине для него потеряна, он придумал в слепой ревности страшную, немыслимую месть. Последствия ее были ужасны. Давид играл в партии важную и заметную роль, ни одна акция, ни одно предприятие не осуществлялись без непосредственного его участия. Ловкий и непреклонный закоперщик любой темной, любой секретной затеи, устроитель оружейных складов и тайников, он был пламенем, пылающим во имя великой идеи, и с этим-то пламенем так неразумно, так легкомысленно шутил Арам. И пламя, жегшее тут рок, резко повернуло свои языки: Давид явился к местным властям и предложил свои услуги. "Эфенди?!"

И громом средь ясного неба грянуло дело Давида. Ни за что ни про что пропали добытые ценой невероятны усилий боеприпасы и оружие, турки обнаружили тайники, хранилища и склады, составили список неблагонадежных; начались массовые аресты, подняли вой турецкие газеты: "При участии и под непосредственным руководством группы перешедших границу авантюристов в Ване готовился грандиозный заговор, направленный против Османской... такие же группы заговорщиков свили гнезда во всех вилайетах с многочисленным армянским населением... Отечество в опасности... Турки, держите порох сухим!"

А далее...

Чтобы избежать ответственности, ушли в подполье все шефы и все мало-мальски ответственные лица; в подполье они ушли отнюдь не в переносном смысле .слова: известные в свое время на весь Ван землекопы вырыли яму, на дне которой люди могли бы в случае чего жить наподобие змей или скорпионов. Один за другим спустились по длинной веревке под землю шефы и прочие ответственные лица; нашлась геройская старуха, которая переправляла туда на веревке корзины с хлебом и сыром, медные кастрюли с мацуном и обедом. Спозаранок на дно ямы следовал кипящий самовар - с пожеланием доброго утра жителям подземелья.

Ван между тем переживал кошмарные дни. После того как все оружейные склады были опустошены, начались повальные обыски в частных домах. Страх обуял всех, жестокость, насилие и побои никого не удивляли. И повсюду маячила зловещая фигура Даво из Дхера; под защитой особой группы турецких охранников он заправлял всем тем, что творилось в городе и наводило на людей ужас. И, однако, в одном можно не сомневаться: часто, очень часто, в любое время, а тем паче по ночам в нем просыпался прежний Давид, тот Давид, которому все доверяли.

В такие минуты Даво страшился самого себя, и его черные как уголь глаза становились еще чернее. Где он, с кем он, чем он занят? С того самого дня, когда он "сжег все мосты", то есть попросил у турок политического убежища, Давид жил в доме начальника полиции, в отведенной ему отдельной комнате, под защитой усиленной охраны, а по существу - под надзором. В минуты угрызения совести он не мог уже владеть собой и готов был сбежать среди ночи в армянскую часть города и предстать... перед кем?.. перед Арамом, перед Ишханом, перед этими пришлецами, которые загадили чистый дотоле Ван и, точно кукушки, забравшиеся в чужие гнезда, заразили здесь воздух? Ван - ванцам, и пускай сгинут эти чужаки, в особенности тот, у кого черные очки и черная душа, - он отнял у него скромную, лучившуюся светом Марине и сделал ее "свободомыслящей", а говоря как есть - своей любовницей, утехой своих ночей. Зверем в клетке метался Давид по комнате - шаги все быстрее, ярость все неистовей, - когда представлял себе, как входит Марине в Арамов дом, как уходит от Арама за полночь. "Ни возврата, ни сожалений! Идти до конца, до..."

В ночной рубахе, в домашней феске входит в комнату начальник полиции.

- Почему не спишь, о чем беспокоишься? Может быть, болен?

- Нет, эфенди, я не болен и ни о чем не беспокоюсь, просто не спится.

- И мне не спится. Ты думаешь, вали спит, ты думаешь, его величество султан спит? Султану тоже не до сна. Кто печется о своем народе, не может спокойно спать. Потому тебе и не спится. И все же, мой тебе совет, разденься, ляг и отдохни... Завтра у тебя много дел.

...Стоит Давид у потайной, прикрытой тяжелой каменной плитой ямы, стоит в окружении вооруженных охранников и полицейских во главе с самим начальником полиции.

- Шефы здесь, - заявляет Давид, постукивая ногой по плите.

Плиту сдвигают в сторону, начальник полиции самолично нагибается и смотрит в глубь ямы, но ничего, кроме кромешной тьмы, разглядеть не в состоянии.

- Они здесь, - говорит Давид.

- Эй, есть там кто живой? - кричит начальник полиции. И вспоминает Ишхан, каково им тогда было, обитателям подземелья.

- Голос начальника полиции, - сказал Хэж-Хэж.

- Нас предали, - сказал Арам. - Давид и нас не пощадил.

- Отвечайте, не то зальем яму водой, - грозит сверху тот же голос.

Выхода нет, надо сдаваться. Они могут утопить обитателей колодца, а могут поступить иначе: установить круглосуточный надзор и обречь их тем самым на голодную смерть.

Надо сдаваться. И затягивает Ишхан одну из любимых своих песен:

Полночь,
Новолунье,
Я брожу, не сплю
Нету мне покоя,
Я тебя люблю.

Ишхан поет звонко, во весь голос и вспоминает, как, бывало" скрываясь у кого-нибудь, он чувствовал, что не в силах удержаться, и вдруг запевал эту песню - громко, от души, - и, бывало, хозяин или хозяйка прибегали к нему в укрытие и умоляли помолчать, потому как по улицам и садам рыскают в поисках "беглых разбойников" турецкие аскеры. А сейчас... сейчас он поет ту же песню, давая понять, что они здесь, на сыром дне этого не знающего солнца колодца, и что у них нет иного выхода, кроме как сдаться: мы здесь, мы живы, мы сдаемся.

Переговоры длились недолго: сверху прокричали, снизу отозвались согласием, снизу прокричали, сверху отозвались согласием... Обитатели колодца пообещали оставить оружие на дне и выйти на свет Божий совершенно безоружными, возложив все надежды на спасительницу веревку, сверху им пообещали неприкосновенность личности и чести.

И начался исход просветителей начала двадцатого столетия из современного Хор-Вирапа. Важнейшее это мероприятие вскоре превратилось для турок в веселую забаву. Так, должно быть, радовались людоеды, извлекая из трюма корабля, затонувшего у берегов необитаемого острова, полумертвые тела мореплавателей. О том, чтобы сдержать слово и соблюсти личную неприкосновенность, не было и речи: когда на веревке вытаскивали из ямы очередного "просветителя", это всякий раз сопровождалось разнузданной бранью, гиканьем и насмешками. Особенно восторженного приема удостоился Арам: начальник полиции, тот даже схватил его за волосы, явно намереваясь вырвать их с корнем, и плюнул в лицо.

- Вы не имеете права унижать нас! - запротестовал Арам. - Вы дали слово чести.

Вместо ответа начальник полиции обратился к Давиду:

- Слыхали, Давид-эфенди, кто заговорил о чести?

Нельзя сказать, будто ко всей этой церемонии Давид отнесся с энтузиазмом и заинтересованностью; нет, он курил, сидя на отброшенной в сторону каменной плите, или прогуливался туда-сюда и вообще вел себя так, словно шум и суматоха не имеют к нему ни малейшего касательства и он ждет не дождется, когда же они закончатся. Но когда из ямы выволокли исхудалого, небритого, какого-то помятого и вовсе не похожего на пашу Арама-пашу, его прямо затрясло. Чтобы скрыть возбуждение, он чиркнул спичкой и поднес ее к горящей папиросе. Вид Арама в домашних шлепанцах, в натянутых поверх цивильных брюк длинных узорчатых носках, чьи яркие краски несколько потускнели в подземелье, но которые, однако, были не узки и не широки, не малы и не велики, не коротки и не длинны, одним словом, были Араму в самый раз, - этот вид, судя по всему, не на шутку взволновал его.

А потом произошло неминуемое. Ранним весенним утром, когда окруженный охранниками Даво проходил по Хач-Похану, к центру города, не проявляя никакого интереса ни к толкотне на площади, ни к бойкой торговле в ларьках и лавках, беспечным шагом направлялся безвестный юноша с потертой переметной сумой на плече. Никто не сообразил, что произошло, но все услышали три револьверных выстрела.

Слух со скоростью звука полетел из квартала в квартал, с улицы на улицу, из дома в дом.

- Даво застрелили.

- Где?

- На Хач-Похане.

- Кто застрелил?

- Неизвестно.

- Дай Бог ему здоровья! О-ох...

Однако мнения разделились.

- Даво не виноват.

- Вот так так, столько народу предал, столько горя принес! и не виноват?

- Не забывайте, что у него творилось в душе. Есть и другие обстоятельства.

- При чем тут душа, при чем тут обстоятельства! Кто предал из-за девушки родину, тот не достоин жить.

- А другой, - намек на Арама, - другой, по-твоему, ни при чем?

- Человек проявил слабость...

- Ничего себе...

- В истории таких случаев сколько угодно. Убийство Даво да и вообще все эти события вызвали жаркие споры и бесконечные пересуды и среди женщин.

- Чтоб ей счастья не видать, этой Марине! Сколько из-за нее бед в Ване.

- Арам тоже хорош.

- Мужчина есть мужчина, какой с него спрос?

- Держал бы себя в руках.

- Ежели баба шлюха, мужику не удержаться. Хотите знать, тут ни Арам не виноват, ни Даво, одна Марине виновата, гори она в огне.

И что же? Недреманным апостолам великого дела на сей раз выдалась благоприятнейшая и верная возможность удалить злокачественную опухоль по имени предатель Даво; однако - ирония судьбы! - историческую эту миссию возложил на себя безусый и безбородый юнец, ничего общего не имевший с апостольским движением, коего звали Тачат Терлемезян.

Воспользовавшись паникой и переполохом в толпе, юный террорист благополучно метнулся в густые заросли садов и скрылся, а окровавленную жертву, дхерца Даво, доставили на коляске в дом начальника полиции.

Даво был еще жив.

Он разомкнул свои тусклые, с печатью смерти глаза. Покуда он не раскрывал глаз, последние остатки сознания вызывали у него иллюзию, будто он сражен турецкой пулей и погибает за великое и святое дело, как пали за него Пето и Родник Сероб. Но, разлепив усталые и влажные веки, он увидел, что его окружают не родичи, не боевые друзья, не Марине и армянские женщины, а турки, только турки - аскеры, полицейские и сам начальник полиции. Он тяжко застонал.

- Давид, огул (*), чего ты хочешь?

Давид качнул головой - ничего.

________________________
(*) Сынок (тур.).
________________________

- Потерпи, сейчас придет военный врач...

- Священника, эфенди, - насилу вымолвил Давид.

Начальник полиции уважил последнюю просьбу достойного человека. Полицейский побежал за священником.

Вскоре в комнату вошел отец Иусик, престарелый иерей одной из второразрядных ванских церквей. Ни на кого не глядя, он быстро приблизился к умирающему и заученно, как чинуша, собаку съевший в .своем деле, достал из кармана небольшой требник, словно достал пистолет, и только тогда осмотрелся.

По знаку начальника полиции все покинули комнату, и дверь за ними затворилась.

Священник быстро-быстро задвигал губами, то заглядывая в открытый требник, то воздевая глаза к дощатому потолку, после чего извлек из другого кармана маленькую круглую жестяную коробочку, ловко открыл ее и, не выпуская из рук требник, двумя пальцами прикоснулся к содержимому коробочки, затем приложил пальцы к губам умирающего.

Свершилось то, что называется причащением и - в обычных условиях - отпущением грехов.

В обычных условиях.

- Святой отец, я умру как армянин? - из последних сил прошептал Давид.

Вместо ответа священник поднял и опустил требник, не дорисовав, однако, креста движением влево и вправо.

Умирающий величайшим усилием оторвал голову от подушки и произнес:

- Да здравствует...

На большее недостало сил. Давид вытянулся, глубоко вздохнул и угас. Смерть не позволила ему завершить последнюю мысль, сказать последнее слово. "Да здравствует..." Чему или кому здравствовать, уж не Тачату ли Терлемезяну?

Слухи, догадки и собственное воображение не раз заставляли Ишхана прокручивать все это в голове наподобие волшебных картинок. Благо судьба смилостивилась над шефами, они снова на свободе, им есть что вспоминать. И вот Ишхан припомнил дело Даво, когда под председательством Арама решалось на открытом воздухе, жить или не жить очередному изменнику Myшeгу Баддошяну.

Единодушия не было.

Арам то и дело посматривал в сторону Ишхана, стараясь поймать его взгляд и дать понять: вмешайся, скажи свое слово. Напрасные старания. Арам почувствовал, что Ишхан сейчас далеко и что впутать его в эту затею едва ли удастся. На душе у Арама было скверно: до чего дожили, мало того что ликвидация какого-то Балдошяна должна обсуждаться, так еще и не заручишься общим согласием. Стоят на своем, артачатся. Армянский вопрос, да и только. Что-то ускользает из его рук, нет, не из его, а из их рук; они - шефы, руководители - теряют точку опоры и уже не в состоянии поступать так, как хотят, как представляется удобным и целесообразным. Скверно, очень скверно, так, чего доброго, они, революционеры, останутся без революции, а Партия Союза - Дашнакцутюн - без союзников. Где она теперь, их былая сила? Где прежнее доверие к ним? Увы, у них из-под рук ускользает и исчезает нечто такое, чему нет названия, но очень и очень важное.

Не то ли же самое переживал и Давид, чувствуя, как день за днем отчуждается, отдаляется, уходит от него Марине, не то ли же самое испытал на холмах подле святого Авраама Мигран, когда дотоле такая покорная и податливая Нана резко преобразилась и взглянула на него как чужая: простите, вы, собственно, кто? И правда, кто они?

Их родили матери и пели над их колыбелями колыбельные песни. Бедные, бедные матери, они видели в своих сыновьях будущую опору отчего дома, хранителей отчего очага. И когда будущее наконец настало, сыновья покинули отчий дом и очаг, оставили матерей в слезах и ушли в неведомый мир, чтобы донести до него свои идеи. Бедные, бедные матери!

И что же в итоге? Они обосновались вдали от родных мест - в Сасунских горах, на Мушских равнинах, в Багеше, в горах и долинах Васпуракана, они проникали сюда поодиночке и группами, и многие пали, не пройдя и половины пути. Они принесли с собой искры, они принесли искры огня из тифлисских, женевских и прочих капищ и кузниц, чтобы разжечь пожар удивительной своей борьбы, чтобы мир увидел его, чтобы цивилизованное человечество, побросав все свои дела и заботы, сломя голову кинулось им на помощь, вручило им свободную и независимую Армению, земное царствие, рай. И настал бы, просто не мог бы не настать день и час, когда на вершине Масиса затрепетало бы видимое невооруженным глазом знамя и скитальцы-армяне вернулись бы из всех уголков мира на свою прекрасную, как Марине, родину...

И что же в итоге?

Взорвалась бомба, которая должна была унести в ад этого упыря, султана Гамида. Но она унесла в ад не султана, она унесла туда других. А кровавый Гамид, живой и невредимый, восседает на троне. И теперь, когда бедствие вот-вот распространится по всему миру и поглотит страны и народы, они почему-то обсуждают, ликвидировать или не ликвидировать какого-то Мушега Балдошяна. И впрямь - почему? Да потому, что он осмелился критиковать их, особенно Арама.

Увлеченный своими мыслями, Ишхан только по довольной физиономии Арама догадался, что на Балдошяне поставлен крест.

Воодушевленный успехом, Арам решил ковать железо, пока горячо, а посему предложил избрать из присутствующих того, кто приведет приговор в исполнение. Кто-то назвал Миграна.

- Только не я, - отказался Мигран, - это выше моих сил. И тотчас ощутил, какой прохладцей повеяло от сотоварищей. В густых Арамовых усах затерялась едва заметная улыбочка.

- Это выше его сил, - мягко сказал Арам. - Тут нужна крепкая рука солдата, а не ахи-страхи.

Послышались смешки.

Сошлись на здоровяке Даво: в ахах-страхах его не упрекнешь, и рука у него крепкая, солдатская.

- Что скажешь, Даво? - спросил его Арам.

Тот поозирался направо-налево, почесал затылок, со смаком про себя выругался, помянув и председателя собрания, и всех его участников, их предков и потомков, и ответил:

- Сам знаешь, паша, мое дело курдские песни сказывать. Но коли вы говорите - надо, стало быть, надо. Душа из меня вон, сделаю.

- Собрание закрыто, - объявил Арам.

Послышался лошадиный топот. "Мюдур..." - мелькнуло в голове у Миграна, и сердце у него екнуло. Справа, на извилистой дороге, делившей рощу пополам, показался всадник. Легко одет, простоволос, курчав, ворот рубахи распахнут, в руке хворостина, раскачивается в седле, будто в такт какой-то песне, лицо удлиненное, смуглое.

Мушег Балдошян.

2

Один только Ишхан этому не удивился. Он пребывал в такт состоянии духа, что, появись сейчас перед ним дхерец Давид верхом на коне, он бы и бровью не повел... "На ловца и зверь бежит", - подумал он. Не более того. Арам вынул из кармана белый платок и начал тщательно протирать стекла очков. Мигран решил было сходить в монастырь, но передумал, не было сил сдвинуться с места. На кого ни посмотри, на любом лице читались растерянность и неловкость, и приговоренный заметил это. Положение спас Даво.

- Спеть вам "Зиланское ущелье"? Мушег, ты тоже послушай. Тебя каким ветром сюда занесло? Стало быть, так. Два курдских племени спокон веку враждуют. Вождь одного племени Мсто осенью насмерть ранил младшего брата другого вождя, Джндо короче - убил. Пришла весна, все цветет. Спустился Джндо в Зиланское ущелье, в руках ружье, подстерегает Мсто... Я буду петь, а вы подпевайте: тау-тау.

Все, даже Арам, облегченно вздохнули.

Мушег лег в траву и недовольно сказал:

- Почему я ничего не знал, почему вы меня сторонитесь? Си? дел дома, стало мне не по себе. Выпил водки, не помогло. Дай думаю, наведаюсь к кому-нибудь. К кому ни приду, сказ один, оседлал коня и уехал. Нутром почуял, что вы тут. Не пойму отчего, муторно у меня на душе.

Как не подивиться, отчего это на душе у Мушега Балдошяна неспокойно?

Здоровяк Даво прикрыл правой рукой правое ухо, тряхнул головой, точно освобождаясь от лишних мыслей, и запел. Песня лилась местами неторопливо, с надрывом, местами курдские слова падали резко, как град. Даво пел страстно и самозабвенно, тс с мольбой и сожалением, то хлестко и жестко:

Надела весна свой зеленый наряд.
В ущелье спешит мстить за брата брат.
Кровью тянет оттуда, и, обидою пьян,
Ждет врага Джндо в ущелье Зилан.
Он один отомстит - и больше никто -
Вождю враждебного племени Мсто.
Он сидит в засаде, забыв про страх,
Чтобы душу Мсто обратить во прах...

- Тау-тау-тау, - подпевают все хором.

Мать бежит за сыном не чуя ног:
- Не ходи в ежевичник в ущелье, сынок!
Не ходи, сынок, по ущелью Зилан,
На денек-другой отправляйся в Ван.
Я сон видала, а во сне дрожал
И дымился серебряный твой кинжал,
Черным дымом ущелье Зилан занесло,
Черный дым окутал наше село...

- Тау-тау-тау, - вступают Ишхан, и Арам, и Мушег...

- Четыре дня и четыре ночи маковой росинки не было у Джндо во рту, сидит он в засаде за громадным утесом, неусыпный страж Зиланского ущелья. Пришла весна, зазеленели горы и долы; не утерпит Мсто, придет за козлобородником и ревенем, придет пострелять куропаток. Будто черная змея, будто злой волк, притаился в засаде душегуб Джндо...

- Тау...

- Не геройство разить врага в спину, Джндо, опусти свое ружье. Ежели ты смел, выйди на дорогу, останови Мсто и схватитесь в честном бою - кто кого. Который погибнет - земля ему пухом, который будет жив - живи сто лет...

- Тау...

- Горе твоему дому, Мсто! Скачет он на коне, ветер обдувает пыль с его папахи. Заколотилось у Джндо сердце, лег он на живот, прицелился... Вай, Зиланские горы, вай, ущелье зла...

Наступила тишина. Все, точно сговорившись, посмотрели на Мушега Балдошяна. Тот лежал на траве мрачнее тучи.

Что ни говорите, нынче Мушег Балдошян почему-то не в духе.

Ишхан и Арам, не сговариваясь, отошли в сторону.

- Что с тобой сегодня? - почти воинственно спросил Арам, прислонившись спиной к толстому стволу ясеня.

Ишхан сплел пальцы, повращал один большой палец вокруг другого и раздельно, по складам произнес:

- На-до-е-ло.

- Что надоело?

- Все это.

Арам улыбнулся. "Опять на него дурь нашла", - подумал он.

О, ваше сиятельство, как же нам быть, как рассеять вашу хандру? - спросил Арам тоном, каким обычно разговаривают с балованными детьми.

- Не знаю, я и сам не знаю, - серьезно ответил Ишхан. - Знаю только, что все это неверно. И путь, избранный нами, он тоже неверен. Или, может быть, мы не так по нему идем, не знаю...

- Знаю - не знаю, - снова улыбнулся Арам. - А я вот знаю другое: сегодня ты сам на себя не похож.

- Разве только я? По-моему, все мы мало-помалу становимся не похожи на себя.

- В каком смысле?

- В любом.

Ишхан пожал плечами, сделал несколько шагов вверх па склону холма, уселся на камень, где только что сидел Мигран, и обозрел открывшуюся перед ним панораму. Парни сгрудились на лужайке, кто стоит, кто сидит; на головах у всех красные фески и на фоне зелени они напоминают гигантские маки. Кое-кто бродит на тесном пятачке под деревьями с густой кроной, которые окаймляют лужайку, и что до них, то они напоминают этакие бродячие маки. Вот Магак - школьники зовут его господином Магаком - смуглый, с грустными глазами и короткой бородкой. Вот рыжеватый плечистый Барунак с серьезным взрослым лицом, но детскими синими глазами; у него хорошее перо и голос оратора. Вот Ованес, которого все зовут Оником и который декламирует стихи Сиаманто. Ованес-Оник тоже, как и Магак, прогуливается и поминутно поправляет при этом очки, водружая их туда, где им надлежит быть. Его лицо сегодня столь одухотворено, что кажется, будто он вот-вот встанет в позу, скрестит руки на груди и продекламирует: "Я с песней умереть хочу..."

Откровенная пропаганда смерти! Можно подумать, они посвятили себя великому делу не ради того, чтобы жить ярко и полг неценно, а чтобы погибнуть, обязательно погибнуть, иначе - без гибели - что за революция... Настоящая мания - непременно умереть, непременно пасть жертвой; они не в силах отрешиться от нее, даже достигнув изначальной цели, то есть когда надо не умирать, а жить, когда нет уже нужды причитать об Армении. А революция? Ведь эдак она того гляди кончится... нет уж, да здравствует революция, да здравствует смерть!

И распевается несусветная глупость:

Я все равно достигну цели.
Пускай накинут мне петлю,
Но с виселицы, задыхаясь,
"Ах, родина", - я прохриплю.

Какая чудовищная традиция - традиция умирать. Они готовы взойти на виселицу, даже обретя свободу, только бы получить возможность прохрипеть из петли: "Ах, родина". Если возникнет однажды Армения с собственными государственными символами - гербом и флагом, - если повлекутся туда со всего света скитальцы-армяне, то наши смертепевцы - вот она, насмешка истории - по-прежнему затянут свое боевое стенание: "Ах, родина".

У всех длинные волосы и непременно - усы, что до бороды, то она необязательна... Вот Амаяк, вот Вагаршак, Сет, Аршак, Хачик, Арсен - молодой, увлеченный, с верой в глазах народ; каждый из них порознь - мужественный и добрый боец, но вместе, да еще проголосовав, они вполне способны совершить зло.

Вот Арам подошел к Здоровяку Даво и отвел в сторонку. Ясно, о чем они говорят; Здоровяк Даво слушает внимательно и напряженно. Арам не из тех, кто откладывает сегодняшнее дело на завтра. Зверь прибежал сам, и ловцу грешно не воспользоваться этим. Здоровяк Даво стаскивает с себя остроносые чувяки и колотит ими по дереву, выбивая пыль; надевает и что-то говорит склоненному к нему Араму.

Арам распрямляется, и его напрягшееся было лицо снова становится спокойным и самоуверенным.

"Все ясно, убедил, - думает Ишхан. - Похоже, наш прославленный исполнитель курдских песен, наш неотесанный горец Здоровяк Даво тоже сознает, что революция... требует жертв".

Бедняга (Нана сказала бы: бедняжечка) Мушег Балдошян неприкаянно, как бедный родственник, слонялся среди парней; наконец подошел к Миграну и тихо спросил:

- Собрание провели?

- Собрание? - вопросом на вопрос ответил Мигран; сразу-то и не найдешься.

- Где Арам, там и собрание. Быть того не может, столько народу - и Арам не устроил собрания?

- Да что ты, какое собрание! - промямлил Мигран и добавил: - Так, разговоры в пользу бедных.

Мушег Балдошян поискал глазами и нашел увальня Погоса. Тот улегся в траве на спину - ни дать ни взять бревно - и, видно, был не в духе. Мушег хотел подойти к нему, сказать что-нибудь забавное, развеселить и услышать в ответ теплое слово, но оказалось, Погос лежит с закрытыми глазами: а может, он прикрыл их, заметив Мушега?

- Погос... Молчание. Мушег присел рядом, на траву.

- Погос, а Погос...

- Чего тебе? - сказал Погос, не открывая глаз.

- Ты что, не в духе? - спросил Мушег, чувствуя на себе пристальный взгляд Арама.

- Голова трещит, мочи нет, - застонал Погос, перевернула на живот и зарылся головой в траву.

Преступное солнце, соучастник заговора, уходило на запад, подбирая на холмах Айоц-Дзора свой закатный наряд; падали вечерние тени, река Хошаб стала совсем свинцовая и кажется ни движимой. В окне монастыря появляется Нана, это, похоже, замечает один только Арам; но вот и она исчезает в вечерни сумерках.

- Ребята, - слышится голос Арама, - пора. Спасибо и монастырю, и его настоятелю.

Из рощи вывели коней, подоспел Авдо, оседлал сперва Арамову лошадь, потом Ишханову и принялся помогать тем, кто замешкался.

- Отчего нынче парни не в себе? - полюбопытствовал он Миграна.

- С чего ты взял? - удивился Мигран.

- "Козла"-то не спели...

А ведь и верно, "Козла" они сегодня не спели. Авдо страстно любит эту песню.

Сбегайте, взгляните, кто съел моего козла.
Сбегали, взглянули - волк съел моего козла.

Арам подошел к Мушегу:

- Балдошян, у Гядука вы с Даво отделитесь и поедете в Вараг.

- Зачем? - Мушег не ожидал никаких распоряжений.

- Даво в курсе, - коротко ответил Арам.

Отряд тронулся. Обычно они запевали "Не было луны" или же другой марш, а теперь... ни у кого не лежала душа к песне. И не только к песне.

Мушег понукает лошадь и не отстает от Даво. Ему не терпится узнать, что им предстоит делать в Вараге, знал ли Даво об этом задании или тоже получил его внезапно? Когда это они надумали отправить в Вараг непременно его, Мушега, вместе с Даво?, Догадывались, что он приедет? Нет, конечно. Что-то тут не так темная какая-то история и неприятная. Да и вообще муторный день и непонятный, думает Мушег. Черт его дернул приехать из Вана...

Впрочем, светила луна, и назвать эту ночь темной было нельзя; отряд двигался неторопливо, и хотя все были вооружены - кто с револьвером, кто с маузером, Ишхан, тот с обыкновенным охотничьим ружьем, - внимательный наблюдатель заметил бы, что это не отряд храбреца Хана.

Когда Гядук остался позади, Здоровяк Даво отозвал Мушега:

- Поехали.

Мушег повернул за ним.

Отряд остановился. Всадники по-настоящему поняли это лишь тогда, когда разом, мгновенно, почти сверхъестественно стих топот копыт и в горах воцарилась поистине каменная тишина.

В последнюю минуту Мушегу Балдошяну захотелось взглянуть в глаза Увальню Погосу (почему именно Погосу?), но он не сумел того отыскать: на отряд пала густая тень большого холма. Подозрительным и зловещим показалось и то, что отряд остановился. Это еще зачем?

Они со Здоровяком Даво свернули налево, на тропинку, которая немного погодя поползет, извиваясь, вверх по склону Варага. До них донесся топот копыт. Значит, отряд тронулся лишь сейчас? Они столько времени стояли и смотрели вслед? Почему?

Почему?

И в горной ночной тишине снова зазвучала песня Давида, и лошади придержали шаг, будто понимая, что свершилось в Зиланском ущелье.

Поднялся Мсто, оседлал коня.
- Матушка, - сказал, - не держи меня.
Я невестке твоей ревеня принесу,
А тебе подстрелю куропатку в лесу. -
Мать повисла на шее коня: - Не ходи,
Растерзают тебя, чует сердце в груди!
Мальчик мой, мой сынок, сердца мне не унять...
Мальчик мой, мой сынок, ты послушай мать...

- "Мальчик мой, мой сынок", Мушег, подпевай, - напомнил Давид. - Тау-тау...

А Мушег, кажется, смекнул где собака зарыта. Нас послали в Варагский монастырь, рассуждает он, ликвидировать директора монастырской школы Артака. Артак, он из последователей Португаляна и Аветисяна, рамкавар-арменист. Очередная жертва. Мушег никогда не вмешивался в такие дела. Час пробил... Вот почему они стояли и смотрели им вслед. А Даво почему молчит, почему не говорит, что им ведено? И Мушег дает себе зарок: ни в коем случае не обагрять руки кровью, ни при каких обстоятельствах не покушаться на жизнь Артака Дарбиняна, кровопролитие - не для него. Поручили Давиду, пусть Давид и выкручивается. "Даво в курсе", - сказал Арам. Вот и прекрасно. А он ничего не знает и знать не желает.

- Не геройство разить врага в спину, Джндо, опусти свое ружье. Ежели ты смел, выйди на дорогу, останови Мсто и схватитесь в честном бою - кто кого. Который погибнет - земля eму пухом, который будет жив - живи сто лет... Мушег, сынок, подпевай: тау-тау:

- Тау-тау, - подпевает Мушег; у него камень с души свалился. "А ведь ты, Даво, собираешься разить Артака в спину, - думает Мушег, - стыд тебе и позор".

И вот финал песни:

- Заколотилось у Джндо сердце, лег он на живот, прицелился... Вай, Зиланские горы, вай, ущелье зла...

У крупного утеса Давид остановил коня и огляделся; напротив, посреди небольшого леса, высится Варагский монастырь, на фоне горы резко проступают очертания церковных куполов. Доносится глухой шум монастырских водяных мельниц, а внизу - Ван, темный массив его садов, за которыми море, слившееся сейчас с небом, так что и не отличишь, где кончается море и где начинается небо.

Даво спешился.

Спрыгнул с коня и Мушег; отошел в сторонку к громоздящемуся в десяти шагах утесу и стал к нему лицом. "Мне везет", - усмехнулся Даво, снял с плеча ружье и направил на Мушега... кашлянул. Опустил ружье, уселся на камень и свернул папиросу. Оправившись, Мушег вернулся, тоже сел на камень и спросил:

- Что теперь? - Вынул из кармана спички и протянул Давиду.

- Мне моего огня хватит, сынок, - хмыкнул Давид и вытащил огниво. Покрепче прижал фитиль к кремню, трижды ударил по нему кресалом - раз, два, три, - высек искру, и фитиль задымил. Даво прикурил и глубоко затянулся. Мушег между тем раздумывал, как уговорить Даво не убивать Артака. А подумав, посмеялся над своей наивностью: такому дикарю ничего не втолкуешь, они и рождены-то для подобных вещей. - Что теперь? - наконец отозвался Даво, удобно устраиваясь на щербатом камне. - А ничего. Ты стоял у скалы, землю мочил, я выстрелил и убил тебя. Я со своим делом покончил, ты со своим тоже. Я сяду на лошадь, поеду домой, спокойно усну... а твое тело волки сожрут... Поутру встану, поем-попью, приду к Араму-паше и скажу: приказ выполнен, Мушега я убил. Ясно?

Мушег словно пробудился ото сна, и в то же время ему почудилось, что нет, не пробудился - страшный, нелепый сон еще длится...

- А-а-а! - только и смог выдохнуть он, и в этом хриплом выдохе звучали изумление и сомнение, гадливость и гнев.

- Ба-а! - передразнил его Даво. - Вот что, сынок, садись-ка на лошадь и езжай поверху, мимо Апаранджанского родника, мимо святого Григория. Через Тимар, через Ахбак гони лошадь в Салмаст, в Автван гони, глядишь, голова цела останется, а там видно будет. На этом свете, сынок, как ни крути, ни ума не надобно, ни храбрости. Коли умный, упекут в тюрьму, коли храбрый - не заживешься. Беги отсюда, сынок, беги подобру-поздорову!

- А ты? - спросил Мушег, насилу сглотнув слюну.

- Я? А мне что? Пойду скажу: убежал, не сумел я его убить, а то скажу: убил. Где, мол, тело - спросят, скажу: сожрал. Что армяноубийца, что людоед - не одно и то же?.. Деньги, сынок, есть?

- Есть немного, - ответил Мушег, ощупывая карман.

- И у меня немного. Два раза понемногу - получится много, возьми, сгодится. Там армян много, не пропадешь. Коли я тебя не убил, жить тебе да жить.

Из Варагского монастыря донеслось серебристое петушиное кукареку, повеял легкий ветерок, и ночь, сдвинувшись с места, пошла на убыль.

- Садись на коня, сынок, дай тебе Бог счастливого пути, а мне - выйти сухим из воды.

Мушег встал, затянул ремень, шагнул к Давиду, обнял его, поцеловал, хотел что-то сказать, но не смог.

- Беги, сынок, беги отсюда, Господь тебя не оставит...

- Повидай мать, объясни...

- Шепну два словечка. Садись, сынок, с Богом!

Так и не очнувшись от сна, Мушег сел в седло, тронул лошадь и двинулся к Апаранджанскому роднику. Давид поглядел ему вслед и - гора с плеч! - легко вскочил на коня и направил его к большаку, к Вану.

3

Сегодня, точь-в-точь вчера, Миграна словно разбудили. Нана спала, с головой укрывшись одеялом, и казалось, будто постель пуста. Куда подевалась та, вчерашняя Нана? Постель-то вовсе не пуста, вон из-под одеяла видна прядь ее коротко подстриженный волос. Мюдур так и не вернулся. А вчера...

Мигран сомкнул глаза - надеялся еще уснуть, но через мину ту понял: не удастся. Глупости, надо спать. Спать, спать, поза! быть все. Заворочалась в постели мать и что-то скороговоркой пробор мотала сквозь сон. "Со мной разговаривает, - подумал Миг, ран, - во сне она только со мной и разговаривает. Другого собеседника Бог не дал". В деревне Хек прокукарекал петух, дождался отклика от главного монастырского сородича, и все смолкло. "Пу-у!" - вскрикнула в роще ночная птица. Потом еще. Спать, спать. Мигран зажмурился изо всех сил. В глазах поплыли зеленые круги. Голова Наны. Он улыбнулся? Нет, разозлился. И то и другое. Ни то ни другое, он попросту струсил. Ну и денек выдался. И все, все уместилось в какие-то сутки. Прав ли он был, наотрез отказавшись казнить Балдошяна? Конечно прав... Незачем ему специализироваться в убийствах. А если бы Нана согласилась давеча свернуть с дороги, подняться на холм? И откуда только свалился ему на голову этот свободомыслящий мюдур со своей свободомыслящей половиной? Что за напасть!

Да ты, Мигран, просто недалекий и убогий человек! Что, собственно, стряслось, из-за чего ты места себе не находишь?! Взять Аршака Мандабуряна. Жил несколько лет в Стамбуле. Вернулся в Ван. Ты только послушай его, послушай! "Верно, что в Стамбуле есть нехорошие дома?" - спросил как-то Мигран. Аршак не понял: "В каждом городе есть и хорошие дома, и нехорошие. - Аршак говорил по-армянски на полисском диалекте. - Если на то пошло, в Ване, за редким исключением, дома не Бог весть какие". Мигран выразился понятнее: "Верно, что там есть... ну..." - "Ах вон ты о чем, - рассмеялся Аршак. - Эти, говоря по-твоему, нехорошие дома - лучшие дома Полиса... Допустим, эфенди, ты молод, неженат и у тебя водятся деньги. Ты заходишь в храм Афродиты, как там это называют, усаживаешься за круглый столик. Тебе несут альбом с фотографиями девушек всех национальностей, любого возраста и на любой вкус. Выбирай, какая по душе. Бывает, на карточке видишь одно, а в жизни перед тобой совсем другое. Нет, говоришь, так не пойдет. И снова ищешь, пока не найдешь, чего сердце просит". - "Но ведь есть же дурные болезни", - попытался возразить господин Мигран. "Нет болезней хороших и дурных, - оборвал господин Аршак Мандабурян, - все болезни дурные. В Ване не строят храмов Афродиты, а болезней сколько угодно". "А история Мурадханяна Амбарцума?" - не сдавался Мигран, на что фанатичный жрец храма Афродиты господин Аршак Мандабурян ответил: "Несчастный случай, эфенди, несчастный случай. От него никто не застрахован". На этом разговор не закончился, господин Мандабурян нагнулся и шепнул Миграну на ухо: "Вот что я тебе скажу: будь в Ване нехорошие, как ты выражаешься дома, не было бы дела Даво... Я тебе ничего не говорил, ты от меня ничего не слышал. Оревуар, месье Мигран! Милости прошу к нам в гости".

Вот она, жизнь. Возьми себя в руки, Мигран. Разве случилось что-то страшное? Ни Пятничный ручей, ни дочь Мурадханяна Ованеса-аги никуда не исчезли. ("Лия, сядь...")

Тот же господин Аршак Мандабурян, перебывав со столькими дамочками, преспокойно женился. Вот она, жизнь.

Здоровяк Даво, наверное, покончил со своим делом, вспомнил Мигран. Дело и есть, иначе не скажешь. Был человек, ел, пил, радовался, печалился, и вдруг его не стало. Можно подумать, Мушега произвели на свет Арам и Здоровяк Даво, они произвели, они и отправили на тот свет. Ужас, просто ужас.

Арам сказал про него - "ахи-страхи", дескать, интеллигент. А сам? Его называют пашой, но ведь он, в сущности, писака, даже дневник завел. Уже и статьи строчит под псевдонимом в "Азатамарт" и "Дрошак". Попробовал бы сам разок выстрелить в человека. Только речи произносить горазд. Ахи-страхи...

... Мигран срывает в большом саду ромашки, резко пахнет айвовый цвет, и Миграну жаль, что из айвовых цветов не составишь букета. Из-за невысокой ограды выглядывает дочь Мурадханяна Ованеса, наискромнейшая барышня Лия. (Если Мигран когда-нибудь соберется написать ей, он так и начнет: "Наискромнейшая барышня Лия...") С охапкой ромашек Мигран подходит к ограде. Лия улыбается, Лия не убегает; Мигран протягивает девушке цветы. "Это тебе", - говорит он. "Нет, не мне, - говорит Лия. - Отдай их той, для кого нарвал". - "Для тебя", - твердит Мигран и настаивает: дескать, непременно возьми. "Напрасно стараешься, - мотает головой Лия. - И не подумаю брать, отдай этот букет своей Нане. Выбирал, выбирал и влюбился в какую-то турчанку, - смеется Лия, - в турчанку влюбился". По широкой садовой аллее едет верхом на коне грустный мюдур; поравнявшись с Миграном, останавливает коня и молча, в упор смотрит Миграну в глаза. И сумрачный, чернее тучи медленноудаляется.

Теперь-то Миграну видно, что за оградой стоит вовсе не Лия. Нет-нет, это не Лия, а Нана. "Сказать, чтоб он тебя убил? - говорит она, кивая на мюдура. - Сказать?" - "А что ты можешь сказать, тебе и сказать-то нечего, - возражает Мигран. - Это еще вопрос, кого он убьет, тебя или меня". "Зачем ему меня убивать, я его жена и преданно его люблю". - "Ха-ха-ха, - смеете Мигран, - "преданно люблю"". Мюдур уходит, и его плечи сотрясаются. "Погляди, - говорит Мигран, - мюдур хохочет над твоими словами". Нана смотрит вслед мюдуру и испуганно, как маленькая, хватает Миграна за руку. "Да он же плачет, Мигран-эфенди, мюдур плачет". Через минуту Нана говорит: "Дай мне эти цветы, я отнесу их мюдуру, и он подарит их мне... Любовь у нас есть, а вот цветов нет". - "Они для Лии, - противится Мигран, - Лия любит меня чистой, непорочной любовью". - "Чистой, непорочной любовью, - звонко смеется Нана. - Такой же чистой непорочной любовью Марине любила дхерца Даво".

... Мигран проснулся. Рассвело. Матери уже не было, она, как всегда, встала спозаранок. Прядь Паниных волос исчезла, теперь из-под одеяла выглядывают тонкие длинные пальцы.

Приснится же такая чушь. В последнее время - только ли в последнее? - ему не дают покоя глупые, тяжелые, прямо-таки кошмарные сны. Может, обратиться в американский госпиталь, к американскому врачу доктору Ашеру? Но что и как ему сказать? Говорят, у него удивительные инструменты, с их помощью он обследует больных и ставит диагноз. Забавные истории рассказывают про этого доктора Ашера. Арам жаловался на боли в суставах, и его уложили в американский госпиталь. Как-то в палату заходит осмотреть больных доктор Ашер. Доктору, как и всем в Ване, имя Арама знакомо, и доктор решает проверить нервы своего больного. После обстоятельного осмотра он заключает на своем неповторимом армянском:

- Господин Арам, ты умру...

- Я умру или вы? - подскакивает Арам.

- Ты, ты, - уточняет врач, - я не болеешь.

Арам в обмороке.

- Ты недостаточно храбр, и тебе не освободить Ван от турок, - примерно так, если не считать простительных иностранцу ошибок и согласований, говорит Ашер, приводя Арама в чувство. Когда больной пришел в себя, доктор пояснил: - Я сказал, что ты умрешь, но не сказал, что немедленно, сию минуту; я хотел сказать, что ты когда-нибудь умрешь.

- Когда-нибудь, доктор, умрет каждый, - стонет Арам.

- Это-то я и хотел сказать, - заключает доктор Ашер.

Уже не раз Мигран собирался пойти к доктору Ашеру, к этому знаменитому врачу, и поведать, что его мучает. Однажды он даже направился к нему, но... во сне. Ему приснилось, что он зашел в приемную Доктрашра, как говорят ванцы. В приемной длинная очередь, в ней турецкие аскеры. Арам-паша, монастырский Авдо, Ишхан... Он повернул было обратно, но в приемную выглянул сам Доктрашр.

- Входи, - сказал он, - тебя я приму без очереди. Мигран вошел в кабинет.

- Что у тебя? - спросил доктор.

- Мать, дом, земля, - ответил Мигран.

- Что за болезнь? - рассердился врач. Мигран объяснил:

- Вижу тяжелые, отвратительные сны и хожу сам не свой, сделайте что-нибудь...

Доктор Ашер открыл железную дверцу вмурованного в стену шкафа, нажал кнопку, и шкаф со всех сторон - справа, сверху, слева - осветили яркие огни.

- Войди сюда, я закрою дверцу и через это круглое отверстие посмотрю, что у тебя в голове, а через другое отверстие, вот это, увижу, что у тебя в сердце и животе, а потом...

Сама мысль, что этот человек способен осветить проклятыми своими лучами его внутренности и распознать его нутро, эта мысль его ужаснула.

Мигран проснулся.

"Глупо, конечно, думать, будто впрямь существуют такие чудодейственные лучи и такой шкаф, - размышляет Мигран, - а сходить к этому американцу не мешает, может быть, избавлюсь от ночных кошмаров".

Вчерашнее собрание. Что ж это творится? Чем озабочен мир и чем - пришлые наши шефы. Впрочем, поди знай; чем дальше зурна, тем завлекательней ее мелодия. Может, и эти, когда умрут, станут на нашу голову святыми.

Нана шевельнулась, вернее, шевельнулось одеяло, и пальцы Наны скрылись под ним. Теперь ее нет. Он вспомнил свой сон, вспомнил все, что случилось вчера, и затосковал по Нане. Подойти бы к ее постели, откинуть одеяло и проверить, там ли она. Она не спит, он в этом не сомневается. Ей к лицу все, буквально все, но сон?

Итак, сегодня приедет мюдур. Может быть, они распрощаются с монастырем вечером, а может быть, и переночуют. О чем ему говорить с мюдуром после вчерашнего? Так или иначе эта встреча сулит мало приятного; что уж тут хорошего - беседовать и поминутно ощущать на себе взгляд детских, но умных Няниных глаз и знать, что она все слышит, смеется про себя и не верит ни единому его слову. При своей непосредственности она вполне способна оборвать его: э, дескать, Мигран-эфенди, лжешь ты все, расскажи-ка лучше, как вчера... с нее станется.

Так что же, выходит, это он кругом виноват, это ему надо стыдиться? А Нана? Ведь случилось лишь то, чего она хотела. Как все странно, скверно и нелепо; Нана, этакий невинный ангелок, парит сейчас в небесах, а его изводит бессонница. Миграну снова вспомнился господин Аршак Мандабурян: а ведь верно, будь в Ване храм Афродиты, между ним и Наной ничего бы, пожалуй, и не произошло.

А чтобы оградить себя от подобных казусов, нужно жениться. И чем скорее, тем лучше. Конечно, дочка Ованеса-аги Мурадханяна для него слишком молода, но разве это так уж важно? Главное - любить друг друга; зачем далеко ходить - мюдур много старше Наны... и что из этого?

Мигран повернулся на другой бок, пример ему не понравился.

... На лугу возле Пятничного ручья, где по праздникам шумно веселятся ванцы, стояла девушка и смотрела вдаль, на гору Вараг. Эту девушку зовут Лией. И когда пойдут пересуды: на ком-де женился Манасерян Мигран? - прозвучит короткое: на Мурадханян Лии.

Так-то вот.

Мигран вспомнил одну любовную песню, к которой особенно неравнодушен Ишхан. Он уставился в потолок и спел про себя:

- Эй, горянка-девушка, девушка-красавица,
Выйди за ворота, покажи лицо.
- Эй, армянский юноша, эй, отважный юноша,
Ты на кровле не был, не видал луны?
- Эй, на лань похожая девушка пригожая
Выйди, дай на брови погляжу твои.
- Эй, армянский юноша, недовер ты, юноша,
В церкви не бывал ты, сводов не видал?

Он мог бы долго еще петь про себя эту песню, если бы Нана не повернулась опять в постели. Повернулась и снова замерла. И никаких перемен.

Мюдур, мюдур... Что больше всего тревожило сейчас Миграна, так это встреча с ним. Конечно, чем бы она ни кончилась, она минет, останется позади; все на свете рано или поздно остается позади. А если встать, оседлать лошадь и махнуть в город? Кто его упрекнет? Упрекнуть-то не упрекнут, но все же неловко, не-лов-ко... Мигран потянулся, зевнул, напрягся, опять расслабился.

Глаза сами собой закрылись.

х х х

Все оказалось куда проще, чем он ожидал. Мюдур не приехал, вместо него появился хоргомец Тигран с двумя записками, одна из которых адресовалась Миграну; написана она была по-турецки, справа налево: "Уважаемый Мигран-эфенди, мне не удалось сдержать обещание, вернуться и вновь насладиться Вашим гостеприимством и дружеским ко мне расположением, а также заехать за Наной. Пусть она приедет с подателем письма. Полагаю, Нана уже успела наскучить Вам. С пожеланием всех благ и надеждой чаще с Вами видеться Камал".

Прочитав врученную ей записку, Нана побежала в комнату, передумала и вернулась. В дверях церкви показалась Мигранова мать.

- Матушка, мюдур прислал за мной, - сказала Нана. - Я уезжаю.

- Ах, ослепни мои глаза, что я без тебя делать буду! - комически серьезно изображая отчаяние, ударила матушка ладонями по коленям.

Остальное произошло очень быстро. Из комнаты в мужском костюме вылетела Нана, Мигран вынес ее вещи и ковровую переметную суму, Авдо оседлал лошадь и подвел ее к каменному выступу. Вещи надежно и удобно приторочили к седлу. Хоргомец Тигран с весьма впечатляющей экзотической наружностью - черными как смоль густыми усами, наголо бритой головой, в крестьянской одежде, - Тигран лишился дара речи, увидав Нану в мужском костюме. "Господи помилуй, неужто призрак?" - шепнул он Авдо. "Никакой не призрак, - ответил тот, - а мюдурова жена. Целой-невредимой свезешь ее к мужу. Понял наказ?" Слова Авдо прозвучали деловито и куда как авторитетно. Нана обняла и поцеловала матушку, легко вспрыгнула на каменный выступ, а оттуда - в седло. Было мгновенье, когда Мигран ощутил на себе ее холодный взгляд. Сделал вид, что не заметил. Теперь его одолевала новая забота: что Нана расскажет о нем мюдуру. Его и забавляло и злило, что сама-то Нана ничуть не боится Миграновой откровенности, а ведь он много чего может порассказать ее мужу.

Лошади тронулись. Медленно и спокойно двинулись они вниз по склону монастырского холма.

- Вот и все, - сказала матушка. - Было и прошло. - И почему-то испытующе взглянула на сына. Авдо хотел было что-то добавить, но только махнул рукой. Мигран смотрел вслед удаляющимся всадникам, и тут его наконец осенило. "Хочет Нана или не хочет, ей придется молчать", - подумал он.

Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание

 

Дополнительная информация:

Источник: Гурген Маари «Горящие сады».
Издательство «Текст», «Дружба народов». Москва 2001.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Леонид Теракопян о романе Г. Маари Горящие сады
Рассказы Гургена Маари

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice