ArmenianHouse.org - Armenian Literature, History, Religion
ArmenianHouse.org in ArmenianArmenianHouse.org in  English

Гурген Маари

ГОРЯЩИЕ САДЫ


Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание


СКАЗАНИЕ ВОСЕМНАДЦАТОЕ.

Доверительная беседа с читателем. Тревожная
для Арама и беспокойная для Седрака-аги ночь

1

Ты, Васпуракан страна величайших Сынов, с твоим Биайнским морем и доблестным твоим Ваном, это ты, по слову замечательного поэта, спишь сейчас, как нежная царица. Тебя не предали по-царски земле, а подло втоптали в грязь, дикие орды прошли по тебе огнем и мечом и залили кровью, И мне суждено сегодня на берегу далекого Балтийского моря спеть тебе колыбельную. "Ни жалобы, ни ропота", - сказал тот же поэт; "Ни просьбы, ни мольбы", - говорю я, ничтожный, ибо... ибо (я скажу вам всё, всё) нужно не только слушать голос минувших и нынешних поколений, творчески следуя ему и совершенствуя, нужно еще и предслышать голос поколений грядущих. Отчего можно предвидеть, а вот предслышать - нельзя?

И что я отвечу дарителю земли и цветов? Нет! Дарителя земли и цветов я, положим, обману, и все ж таки, все ж таки - что я отвечу грядущим поколениям, если не смогу довести до них стремительный ход дальнейших событий и внушить им сопричастность к судьбе моих героев, великих и малых, именитых и безымянных? Как легка была бы ноша и моя и грядущих поколений, будь у нас всего лишь один, да к тому же лирический герой; но в нашем повествовании что ни Божья тварь, то герой, и все они без разбора обладают правом на необходимое для жизни и смерти пространство и вдобавок шансом на бессмертие.

Денно и нощно, не считаясь ни с праздниками, ни с воскресеньями, если не пять, то уж по меньшей мере четыре десятилетия самолично стучатся они в мою дверь и просят, приказывают, повелевают и требуют, чтобы я написал о них, чтобы запечатлел их имена и деяния в книге славы. Они искали и находили меня, невзирая на то, дома я или в дороге, богат или сир, трудоспособен или разбит параличом. Спасаясь от них, я на долгие годы сменил местожительство, обретаясь за колючей проволокой и ржавыми запорами, но тщетно.

Однажды ночью, когда я, вовсе не устав от сладостных дневных трудов, тем не менее отдыхал, когда делалось все, дабы ни один посторонний не нарушит моего "часть" и покоя, и когда я, короче, беззаботнейшим образом почивал, внезапно, с сухим и влажным, острым и тупым скрежетом отворяется дверь и - не чудо ли? - первым появляемся Акоб-ага Кандоян, за ним Ованес-ага и Фанос-ага, мои ужасные, а не только лирические герои, следом ;торговые, партийные, семейные, духовные, педагогические, финансовые, военные, консервативные, монархические, республиканские то словом, все мои герои обоего пода, кто почитал меня своим клятвопреступным должником.

Свидание, а точнее, встреча была теплой и более чем сердечной. Не столь уж недостойный их, соотечественник и неплохой дипломат, я сделал вид, будто безмерно рад им и будто без них мне, что называется, жизнь не в жизнь. Эта, с позволения сказать, компания разместилась в тех же апартаментах, что и я, но число обитателей от этого не увеличилось. Появление разношерстных моих героев не повлекло за собой никаких административных Выводов, поскольку видел их только я; они не работали и не требовали ни хлеба, ни воды, однако без устали твердили о ванских кушаньях, особенно о тарехе и джлбуре. Они сопровождали меня на работу, частенько мешали, а подчас и помогали... Когда я изнемогал от неимоверныс усилий и падал от усталости, кто-нибудь из них затевал разговор о давних минувших деньках; прошлое воодушевляло меня, придавало новых сил, и я опять принимался за работу. За добрые дела их не вознаграждали, а за проступки не наказывали, потому как они были. Не люди, а более чем люди - тени и воспоминания, бестелесные души и призраки, пережитки и эхо, своего рода несуществующие существа и нереальные реальности.

Они преследовали меня годы и десятилетия кряду и преследуют доныне. Даже ныне, когда я полон отчаянной решимости раз и навсегда покончить с ними счеты, они и ныне меня преследуют. Я в ответе перед грядущим поколением. Скрепя Сердце можно согрешить перед прошлым и настоящим, но тот, кто не слышит голоса будущего либо слышит его, но прикидывается глухим, сам лишает себя голоса и обрекает на бесправие. "Бесправные - никчемный народец!" - сказал бы, наверное, Парамаз.

И правда, был город и нет города. Можно ли за пятьдесят лет отстроить Помпеи или Ани? И что это за Помпеи, что это за Ани, если один из граждан разрушенного вконец города достопочтенный Микаэл-ага Пароникян и столь же достопочтенный ага Вардан Мириджанян играют сейчас в Ереване в нарды и жалуются на жару?

И точно так же, как слепец Амбарцум Ерамян видел наше доблестное будущее, я слышу ныне голос грядущих поколений.

"Что сталось с Ваном? - вопрошают они. - Отчего Вана больше нет, неужели Ван был только лишь перстнем вардапета Арсена или Мушегом Балдошяном, почему он исчез?"

Подумаешь, перстень, так ведь и он не исчез, его видели на пальце учителя Геворга; что до Мушега Балдошяна, то он открыл в Тебризе часовую мастерскую и налаживает перепутанное время Ирана.

Поздняя ночь, но Араму все не спится. Он чутьем знает, что разряди чёрных молний вот-вот рассекут политический небосвод, вот-вот громыхнет громки разразится страшный ливень Не тот дождь, которого ждет Не дождется выжженная земля дедов и прадедов, Не тот дождь, после которого поднимается над садами солнце, а рощи и цветники наполняются запахом влажной земли и птичьим гомоном, пьянящим ароматом чабреца, майорана и сирени, нет, совсем не тот, Надвигающийся ливень чреват градом, разрушительным, бедственным красным градом.

Уже восемь месяцев бушует мировая война. Если в иные времена еще можно было надеяться привлечь внимание "великих союзников" к "малому союзнику" - армянам то теперь смешно даже думать об этом. Европейские державы, включая Россию и Турцию, заняты войной. При этом российские армяне воюют в рядах русской армии, турецкие - в, рядах турецкой. Такова прав да; в нелепой этой ситуации опять же страдают армяне. Армянин должен воевать против армянина. Это же не по-человечески, не по-людски. Солдат-армянин должен вместе с турками драться против русской армии; мало того, турецкое правительство замыслило выставить против русских отряды армян-добровольцев" чтобы натравить двуглавого орла на армян - и турецких и своих, российских...

Арам сел за письменный стол, достал из ящика записную книжку и принялся ее листать.

Младотурки потребовали у нас добровольцев, мы наотрез отклонили это требование. Тут не о чем говорить, мы поступили правильно. Предоставить туркам добровольцев означает, во-первых, настроить русское правительство против российских армян и, во-вторых, позволить турецкому командованию контролировать вооруженные отряды армян, что приведет к массовому их разоружению и "мирному" уничтожению...

Ишхану не нравится мой... (он читал, сокращая фразы, глотая слова), я тут ни при чем, таким создала меня природа. Будь я святым, что мне было бы делать в грешном этом мире? Мне, между прочим, претит полубуржуазная семейная жизнь Ишхана. Чего ради мы приехали сюда -. делать дело или вить семейное гнездышко? История с Даво печальна и неожиданна. Не случись она, я бы знал, как разговаривать с Ишханом:

...Разве не я с песнями и фанфарами привел правительству несколько тысяч призывников и связал их, молодых вооруженных парней, с казармой? А что толку? Что из этого вышло? Они не влились, как я рассчитывал, в регулярную армию, им в руки всучили кирки и погнали на каторжные дорожные работы.

Мне зачастую казалось, что Врамян, депутат османского парламента, не умеет использовать по-настоящему своих высоких полномочий. Однако, присмотревшись к ходу событий, нельзя не убедиться, что и османскому султанату, и "новой", "конституционной" Турции все эти парламенты нужны только для блезира. А раз так, депутатство Врамяна - тоже фикция... Что они могут, Зохраб в Стамбуле, а Врамян в Ване? Ровным счетом ничего...

Ван повеселел. Русская армия достигла Башкале и Сарая, затем двинулась по линии Алашкерт - Басен - Баязет - Башкале - Тутах. В Арчаке появился Андраник. Турки помрачнели.

Ван помрачнел. Что произошло? Русские оставили занятые позиции, отступили и опять остановились на линии Башкале - Сарай. Везде, где русские отступают, армяне в панике. Бегство... Как же так? Воздух в Ване наэлектризован, пахнет грозой и бурей...

Турки повеселели.

Турок повеселел и пополз вперед. Продвинулся на два шага, и из разверстой его пасти уже ощутимо разит кровью... День за днем, час за часом кольцо вокруг Вана сжимается: красный дракон мало-помалу подтягивает голову к хвосту, а посередке - Ван. Если бы я верил в Бога... Я бы молился, чтобы тяжкое это испытание минуло нас, не обрушилось на наш народ. Что нам остается?.. Обороняться, защищаться от ударов целого государства. Надо, чтобы каждый, у кого в руках оружие, понимал: наша борьба справедлива. Любая пропаганда тут излишня. Народ хочет жить и вынужден драться за право на жизнь. Подумываю оставить и этот дом, пора. Лучше поздно, чем никогда...

Теперь о внутренних разногласиях. Вспоминать в нынешних обстоятельствах, кто был умеренным, а кто радикалом, кто был прав в том или ином конкретном деле, а кто виноват, - значит попусту тратить время. Какая турку разница, правый ты или левый, дашнак или рамкавар, гнчак или нейтрал? Пускай истории очистит зерно от плевел; сейчас нужно, чтобы народ бил един Ну а мы, шефы... Хоть когда-нибудь были руководители достойны своего народа? Народ обычно выше своих вождей, он и добр и справедлив не в пример им.

... Зачем ходить далеко, обернемся на себя... У деятелей вроде нас нет минуты тяжелее, чем та, когда чувствуешь, что ты уже не властен над событиями, не ты направляешь их а, наоборот, они тебя увлекают туда, куда не надо. Сейчас именно такая минута. Мы бессильны. Руль не подчиняется рулевому.

... "Слава побежденным!" По-моему, это смехотворное самоутешение. Пока еще рано говорить о поражении, но если нас осилят, будет не до славы. Горе побежденным! "Слава павшим"? Это другое дело. - Мучеников, павших за свободу, причисляет к лику святых. Отсюда не следует, будто надо приближать мученическую смерть. Не будем рваться в святые. Слава несгибаемым, слава бойцам!

... Не упускать землю из-под ног - вот что важно, причем не в переносном, а в прямом смысле. Ездил по деревням. Ситуация тревожная, но крестьяне все равно готовятся к севу. Над деревенскими домами поднимается, мирный дымок. Райская страна под беззаконной властью дьяволов и одноглазых драконов. И тьма все гуще.

Когда же наконец рассветет?

Араму не спится. "Ах, если бы в этой дыре был телефон, - думает он, сидя за письменным столом. - И кому бы я тогда позвонил?" - спрашивает он себя и не находит ответа. Вспоминает Ишхана, Врамяна... С ними ему говорить не о чем. Будь у них телефон, они бы тоже ему не позвонили, в чем-чем, а в этом Арам уверен.

Что случилось? Почему пути неразлучной некогда троицы шефов - бывшего, нынешнего и будущего - разошлись? Почему они встречаются теперь только на собраниях, открытых и закрытых. Три единомышленника не смогут одинаково ответить даже на эти три вопроса.

Поздняя ночь. Если судить беспристрастно и прямо, то придется сказать, что эта большая тройка не знала ни особых размолвок, ни стычек, ни вражды. Нет. Просто изменилось время. То, что казалось прежде близким, теперь далеко, неуглядимо, недосягаемо, а то, что было далеко, сейчас рядом, в двух шагах; на поверку оно вовсе не привлекательно и лишено волшебного золотого нимба, которым обладало в недосягаемой дали.

- Отзовись, о море, - мурлычет по привычке Арам, но чувствует, что песня потеряла смысл, ибо море, того гляди, разомкнет уста и впрямь отзовется, но как оно отзовется, не так уж и важно: Что бы оно ни сказало, все и без слов ясно и понятно. Суета сует и ложи лжей. Нет ни цивилизованной Европы, ни прав малых наций, ни справедливости - все это сказки. "Нас обманули, - размышляет Арам, потом уточняет: - Кто нас обманул? Мы сами обманулись!..

Он опять открывает дневник, берет синий химический карандаш и мелким своим почерком пишет: "Не станем уверять себя и народ, будто нас обманули. Мы сами обманулись". Он перечитывает запись и не верит своим глазам, так истинны и страшны его слова.

Когда нас не было, народ проливал слезы, мы пришли и сказали: "Все это глупости, надо проливать кровь, а не слезы". Неужели мы ошибались? Неужели лучше было отсиживаться в Баку, Елизаветполе, Тифлисе, Александрополе, Карее и Ереване и спокойно взирать на муки и пытки своих собратьев в Турции?

И они пришли. Вмешались. И назвали пройденный ими путь дорогой свободы, и обагрили ее кровью самоотверженных героев, однако та" и не встретили ничего похожего на свободу. Нет, проторенный ими путь был дорогою не свободы, но крови.

"Без крови нет свободы" - начертано на их знамени; когда же их спросили: "А есть ли кровь без свободы?" - они не ответили, но ответ напрашивался сам собой: сколько угодно...

И была кровь, и не было свободы. Впрочем, зачем скромничать, без свободы не обошлось - свободы фантазий, свободы произвола, свободы честолюбия. Фантазируй, воображай: налет на Оттоманский банк потряс мир, ханасорский поход перевернул вселенную" вождь курдского племени Шариф Мазрикский почти что Александр Македонский...

Короче говоря, погоняй своего ишака, заставь его, презрев мост, геройски полезть в разлившуюся реку, когда же мутные воды унесут и скотину и поклажу, обнажи голову, почти память осла-мученика минутой молчания, назови его гибель исторической необходимостью и преспокойно пройди по мосту. Хочешь прослыть героем, будь честолюбив, поскольку с некоторых пор стало ясно, что люди удостаиваются венца славы вовсе не за геройство - о нет, они добиваются славы, обретают ее, а там уж размышляют: совершать героический поступок или не совершать? А бывает, и не размышляют. Так-то...

Не спится. Он перебирает в уме всю свою жизнь, вспоминает, как еще юношей чувствовал - священное Имя отечества зовет нас к войне. К войне? Признаться, эта самая война отнюдь ему не по сердцу, куда лучше драка, тоже своего рода война, но все-таки менее опасная. Ведь подраться может не только армянин с турком, но и муж с женой, теща с зятем, невестка со свекровью, случается, дети между собой дерутся... Нет, что ни говори, драка куда предпочтительнее войны.

Разумеется, кому что больше нравится. Ишхан, тот склонен воевать, а не драться. Врамян не признает ни того ни другого. Когда-то они, Ишхан и Арам, не называли Врамяна по имени, а говорили "учителишка", за глаза конечно. Он всегда был против их политической линии, их ра - ди - каль - ных мероприятий, одно слово, - учителишка. Так-то оно так, но он пользуется авторитетом, причем немалым, - с этим не поспоришь. В Женеве и Тифлисе. Даже бытует мнение, что ванских патриотов возглавляет Врамян, а Ишхан и Арам - его правая и левая руки. Ну-ка стерпи: Ишхан - и правая рука! О, Ишхан не из тех, кто вынесет такое бесчестие. Он рвал и метал, пошел на все, лишь бы доказать, что он левый Истинно "левый, полевее иных-прочих, потому как правые - это жалкие примаки революции. Ахтамарские события показали, что Ишхан и вправду левее всех левых. Конечно, Арам тоже не стоял в стороне от этих событий, но он ведет себя гораздо сдержаннее, его позиция куда правее. Хотя в одном из своих тайных посланий то ли в Тифлис, то ля в Женеву Врамян просил, предлагал, требовал и приказывая решиться на какую угодно, даже самую тяжкую операцию, но избавить его от обеих рук, потому как обе его руки - левые и не способны управиться ни с пером, ни с ножом, ни тем паче с вилкой. Можно не сомневаться: пожалуйся Врамян на то, что обе руки у него правые, неотложная помощь не опоздала бы ни на минуту и решительное хирургическое вмешательство удовлетворило бы его просьбу, предложение, требование и приказ...

Чего только не делает всесильное время; с его течением "учителишка" не смог, это верно, заменить себе руки, можно сказать, он свыкся или, скорее, примирился с ними, примирился ропща, примирился возражая, примирился протестуя и трагической своей гибелью доказал, что сам он вовсе не учителишка, но доподлинный герой, с открытыми глазами встречающий смерть.

Не спится.

Женщины - всегдашняя его слабость, это неизменно отмечали и как одно из индивидуальных его свойств и в то же время как серьезный недостаток. Он учитывал это - факт есть факт, но протестовал, когда ничтожная по сути мелочь вменялась ему в вину.

Оставаясь в одиночестве, с глазу на глаз с совестью, он анализировал свои короткие, но абсолютно неуправляемые и непредсказуемые романы с очередной Евой или феей и приходил к выводу, что наказан природой. Его сердце по ошибке вложено не, в ту грудь, или, точнее, в его грудь по ошибке вложено не то сердце. Увы, природа наделила его сердцем скорее поэта, нежели национального деятеля. Прискорбная, история, в которую вылилась его связь с Марине, лишний раз показала, как зло подшутили над ним небеса: он, орел революции, завидев любую красотку - и если бы только красотку! - мигом превращается, в заурядного петуха: кукареку!

За дверью послышался шорох. Арам знает, это .хозяйка: едва встав с постели, она босиком спешит проверить, спит он или шт. Само собой, заглядывая в замочную скважину. Если свет горит, она не заходит, а вот если света нет, на цыпочках проникает в комнату, смотрит, не раскрылся ли знаменитый ее постоялец, и, когда в этом есть нужда, бережно его укрывает. Бывает, Арам хватает ее за руку, "Ах, ты не спишь!" - шепчет молодая хозяйка, не в силах унять дрожь.

Так оно и есть, за дверью что-то шуршит. O выпил бы сейчас чашку кофе, больше, ему ничего не хочется. Впрочем, нет, он хочет почувствовать, что в эту полночь, в этом мертвым сном спящем городе бодрствует еще одна душа. Хочет, хочет!.. Арам встает и рывком распахивает дверь. Он был прав, а если и ошибался, то чуть-чуть: о дверь, мурлыча, трется белая ванская кошка.

Шаркая шлепанцами, он возвращается к письменному столу. "Кто думает, будто в Ване только три партии, тот очень наивный человек. По сути дела, в этом удивительном городе целых пять партий: наша партия, руководимая Врамяном (зачеркнуто), Ишханом (зачеркнуто), мною (зачёркнуто после минутного раздумья) - нами; рамкавары, руководимою, судя по всему, Терзибашяном или Екаряном; гнчаки, руководимые Абраамом Брутяном; кроме того, существует партия так называемых нейтралов под руководством Амбарцума Ерамяна..." В парадную дверь тихонько постучались - или ему показалось? "... и, наконец, партия, я бы сказал, ванских женщин, в которой состоят все, начиная от Мариам-паши и Заруи Тероян и кончая старшей матушкой Манасерян и моей..."

Входную дверь отперли. Кого это принесло? Почему-то вспомнился давний визит Ованеса-аги Мурадханяна. Кто-то легко поднимается, нет, взлетает по лестнице. Подходит к двери. И оказывается Пето-республиканцем.

- Что случилось, Пето?

Опытный конспиратор снимает феску, вынимает из нее вторую, точно такую же по величине, извлекает вчетверо сложенный лист бумаги - он был спрятан между двумя фесками - и протягивает Араму"

- От господина Врамяна.

"Дорогой Арам!

Завтра утром мы втроем должны явиться к Джевдеду. Он нас вызывает. Ишхан с несколькими парнями едет в Хирч пресечь армяно-курдские стычки и успокоить людей. Какая роль отводится нам с тобой, неизвестно. Я пойду и все выясню, а ты пока что никуда не отлучайся. До свидания. Врамян".

- Хорошо, ступай, - отпустил Арам гонца.

Подошел поближе к лампе и поднес записку к глазам. Она была написана фиолетовыми чернилами, на простой бумаге, ровным, даже, пожалуй, тщательным почерком. Подпись венчалась извилистой закорючкой наподобие вопросительного знака... В сущности, и сама-то записка была не чем иным, как Тревожным вопросом: с какой стати Ишхану ехать в Хирч и пресекать "стычки"? Нелепая миссия - тушить огонь, который раздували годами, а то и веками. Тушить "искры", о которых столько говорено? А наместник, зачем он их вызвал? Соскучился, что ли? Слепому видно, дело тут нечисто.

Арам открыл окно. Ночь благоухала ароматом ранней весны, и сердце как-то странно защемило. Жизнь, жизнь... Ему почудилось, будто горло сжимает чья-то рука. Какова она, жизнь революционера? На память пришли десятки имен, перед глазами встали лица тех, с кем он встречался, играл в нарды, пил кофе... Сейчас их нет... Они, как принято говорить, пали на пути к свободе и своею кровью... ну и так далее. Путь к свободе не заказан, он открыт, путь к свободе, однако, требует новых жертв. Что ж, теперь их черед. Господи, как это странно, как ужасно... Умереть и не узнать, чем кончилось дело, которому отдана не что-нибудь - жизнь. Умереть и стать заголовком газетной статьи, портретом, который развесят по стенам. Что и говорить, перспектива хоть куда.

Хозяйка пришла, изрядно задержавшись. Задержалась она, надо сказать, по уважительной причине: ее Пузатик никак не засыпал...

- Признавайся, - твердил Пузатик, - есть между вами что-то? По крайней мере буду знать.

- Не мели чепухи.

- Весь город говорит...

- Ван один, и Арам один, еще бы не говорили...

- Нет, ты правду скажи, что-то ведь есть?

- Что-то есть и еще кое-что в придачу... все?

- По крайней мере буду знать, - униженно бормочет муж. - Как же не знать?

Словом, хозяйка задержалась по более чем уважительной причине.

- Приготовь мой черный костюм, - говорит ей Арам.

- На ночь глядя? Согласбвывать свои поступки с хозяйкой, а равно показывать ей важные или не слишком важные бумаги отнюдь не в правилах Арама, но на сей раз он по-гамлетовски протягивает руку к лежащей на столе записке: прочти.

Госпожа Заруи, ушедшая из третьего класса школы Сандхтян, неловко берет Записку, подходит к лампе, читает, смотрит, нет ли чего на обороте, а увидев, что нет, читает записку сызнова, кладет на стол и говорит:

- Тебе, паша, незачем туда идти.

- Как так? - удивляется Арам. - Неужели ты позволишь, чтобы я... когда мои товарищи... подло предать?.. Никогда! - Тем не менее он по-гамлетовски скрестил на груди руки, и глаза его за черными очками заискрились - так, во всяком случае, показалось госпоже Заруи!

- Не тревожься, - сказала ванская Далила своему карабахскому Самсону, - на дворе ночь... Спуститесь, спуститесь, о сны...

- Приготовь мой черный костюм, - с не меньшей решимостью повторил Арам.

"Я знала, что этот человек герой, но не знала, что он такой герой", - "Подумала госпожа Заруи, и ее сердце переполнила безмерная, беспредельная и умильная гордость.

- Чего пожелает мой паша перед сном? - спросила она, шагнув к предмету умильной своей гордости.

- Ничего, - сказал Арам, глядя пустыми глазами в никуда. - Ничего...

- Предположим, - попробовала предположить госпожа Заруи.

- Не нужно предполагать. Приготовь черный...

- Кофе, сейчас.

Она вылетела из комнаты, как девочка.

Арам проводил ее взглядом и подумал: "В самом деле, если Врамян идет на смерть, мне, что же, идти следом за ним: умрем, дескать, вместе? Так ведь это не геройство, а чистой воды глупость. Надо ли суетиться и нарушать дисциплину? Написано ясно: никуда не отлучайся, приду и все расскажу; значит, не стану отлучаться, пусть придет и расскажет. Нельзя перечить ему, приказ есть приказ. В Женеве и Тифлисе не дураки, а они его считают главой ванских патриотов..."

Вот так. В итоге затребованный Арамом черный костюм был заменен черным кофе.

То да се, слово за слово, и, как все в этом мире, завершилось и Арамово кофепитие, после чего он вновь обратился к верной своей хозяйке с просьбой:

- Не знаю, какая ночь меня ждет, но, как бы то ни было, непременно разбуди меня рано утром. Даже если...

Покуда ванский Самсон господин Арам с помощью немыслимых, невообразимых картин убеждал свою хозяйку разбудить, всенепременно разбудить его рано утром, ванская Далила, впившись взглядом в его губы, слушала эти речи своими маленькими белыми ушками и диву давалась, как она до сих пор не обезумела от счастья, обитая в теплом своем гнездышке со столь выдающейся личностью, вверенной судьбою ее заботам; а раз так, она обязана следить за каждым шагом великого человека, тем более в эти роковые часы. Видя, что изустный экспромт Арама отнюдь еще не излит до конца, тогда как время идет и идет, она неуловимо быстро приготовила постель тему, кто вознамерился встать спозаранок, пальчиком указала на постель.

- Спать, да-да, спать! - сказал Арам, верно поняв безмолвный приказ хозяйки. - Но как уснешь, когда эта сволочь...

Одновременно с "этой сволочью" (аттестовавшей, можно не сомневаться, Джевдеда-пашу) с первого этажа донесся голос хозяина:

- Заруи, эй, Заруи!..

Хозяйка удивилась; зачем это она понадобилась законному супругу?

- Интересно, что ему взбрело в голову посреди ночи, - с усмешкой и довольно громко пробормотала она и вышла.

- Aluas anaum, - говоря по-нашему, суета сует, - прозвучало ей вслед. Не поняв ученой этой латыни, хозяйка изумилась: "Что он сказал: в Ване таз, в Ване Татул? Господи, неужто тронулся?"

А в супружеской спальне ее поджидал другой сюрприз.

2

Как назло, этой ночью сон Седрака-аги также умчался невесть куда.

Будь сои живым существом, Седрак-ага поставил бы об этом в известность свою благоверную, благоверная - всемогущего их постояльца, тот подмял бы на ноги обоих Пето - монархиста и республиканца, а те из-под земли достали бы и вернули беглеца законному владельцу. Уж Арам-то не пожалел бы сил, чтобы обеспечить своему хозяину покой и, больше того, глубокий, а еще лучше - беепробудный сон. Полагаю излишним пространно разъяснять, как и почему, и усложнять без того сложную ситуацию. Она, эта ситуаций, известна лишь ему, Седраку-аге, да еще Всевышнему, если, конечно, забыть про госпожу Заруи и Арама - пашу, а также проигнорировать весь Ван. Но пусть эти простофили не считают простофилей его. Бывало, он прикидывался спящим, а сам следил, как его ханум проверки, ради шептала: "Эй, Седрак, кажется, стучат... Эй, Седрак, хватит дрыхнуть..." Он отмалчивался или. даже, начинал храпеть, и тогда ханум осторожненько вставала, открывала сундук с приданым, долго в нем копалась, что-то на себя надевала и, все равно полуголая подымалась на седьмое небо...

Только ему, Седраку-аге, известно, что он пережил; неспроста вот уже который год излюбленным его присловщм, к месту и не к месту, повторяемом, остается поговорка: плюешь вверх - Бог, плюешь вниз - борода.

Вот ой и молчал, скрежетал зубами и молчал. "Безумцу" стыдно, стыдно его родне", - думал он, однако доныне не уяснил, кто в их доме безумец - жена или почтенный постоялец, ли же последний, то с каких пор Седрак-ага стал его родней?

Нет, Седрак-ага вовсе не наивен, он прекрасно понимает, ч его и Господа Бога великая тайна давно перестала быть таков и в неприкрытой своей наготе гуляет по городу - из дома в до из кофейни в кофейню. Порою, чувствуя себя лишним в собственном доме, он заглядывал в кофейню, и там разом стиха шумные разговдры, которые он слышал еще на улице, и воцарилась какая-то ненормальная тишина. Удары такого рода он принимал с хладнокровием философа и героя. Садился на пepвый попавшийся стул, заказывал кофе и громко говорил:

- Чего воды в рот набрали, услыхали, что молла - турок? Шумно и со смаком отхлебнув первый глоток ароматного кофе, он дополнял свою мысль:

- Вот жизнь: плюешь вверх - Бог, плюешь вниз - борода.

Дабы не погрешить против истины, отметим, что науки, чьим пристанищем стал дом Седрака-аги: история ("У госпожи Заруи с Арамом шашни"), география (пространство между хозяйской и Арамовой комнатами - открытая зона для хозяйки и запретная - для хозяина), простые и сложные премудрости арифметики (лучше их не трогать) и геометрия (Седрак-ага - Заруи - Арам...) - все эти науки доставляли Седраку-аге не только горечь. Нет. Когда город охватывала тревога, когда он переживал тяжелые, смутные дни, Седрака-агу, можно сказать, рвали в кофейне на части. Едва он переступал порогу отовсюду неслось:

- Седрак-ага, милости просим за наш столик!

- Сюда, сюда, Седрак-ага, присаживайся к нам! Кофе Седраку-аге!

- Седрак-ага сам знает, где ему сесть. Садись, Седрак-ага! Ну, как дела, что нового?

Седрак-ага прекрасно понимал, чего стоил оказываемый ему почет. Всем не терпелось узнать, что думает его многоавторитетный постоялец о создавшейся обстановке, насколько она сложна, что Арам намерен предпринять и что уже Предпринял... Всех до единого интересовало, соответствует ли истине слух, согласно которому Дядюшка пустился в путь и пожалует не сегодня завтра. Найдись паче чаяния в кофейне непосвященный, кому неведомы пути-дороги жизни, и спроси он удивленно: "Какой еще Дядюшка? Что за Дядюшка?" - кофейня подняла бы его на смех: "Ну и дуралей же ты! Про Дядюшку не слыхал! Дядюшка - это русские".

Сегодня Седрака-агу больше, чем когда-либо, а сказать вернее - как никогда, одолевают всевозможные мысли. Ничего нового он не знает. Правда, возвращаясь домой, он зашел в кофейню и чуть Не ахнул: посетители сидели сами по себе, поврозь - ни тебе игр, ни тебе разговоров. Но значит ли это что-то? Пойдем дальше. Все, кого он встречал на улице, были чем-то озабочены или до того заняты собой, что проходили мимо, никого не видя и не здороваясь... Впрочем, и это еще куда ни шло. Хуже то, что Седрака-агу прямо-таки замучили тревожные мысли и он никак не уснет. Причем тревога эта не. от рассудка, а от какого-то нутряного чутья. Он чуял в воздухе, в атмосфере неопределенную, бесплотную и безымянную угрозу. Временами ему мерещилось, что эта угроза притаилась на улице и норовит проникнуть в дом, иногда чудилось - она уже за дверью, ухе вошла, ищет его, вот-вот войдет и схватит за горло. Он садился в постели, стараясь уловить хоть звук, хоть шорох, но везде было тихо, и тишина казалась ему Подозрительнее любого подозрительного шума..

Нет, не зря говорят, что крысы раньше всех на корабле чуют приближение шторма и в первом же порту бегут на берег. Крысы бегут тонущего корабля. В свое время в городе только и разговоров было, что господин Амбарцум Ерамян уехал на Кавказ, чтобы уплыть из Батума в Египет. "Слепец знает, что к чему, Вану несдобровать", - шептались люди. В пользу Амбарцума Ерамяна говорили, дескать, первым в лесу бурю чует Лев... А Седраку-аге деваться некуда. Надо же, под одной с тобой крышей живет такой влиятельный человек, казалась бы, не валяй Дурака и ничего не бойся. Одного его присутствия в доме Довольно, чтобы тебе, Седрак-ага, было так же Покойно и безопасно как орленку под крылом орла. Так Седрак-ага думал всегда, До нынешнего дня. Теперь же все изменилось, теперь все наоборот: этот знаменитый человек не ровен час накликает беду и на хозяина дома, и на дом...

Жена по привычке спит на садре, а может, и не спит - ждет не дождется, когда раздастся мужнин Храп, чтобы пойти, как она говорит, "глянуть" на того. Пускай сходит и глянет и еще кой-чего вдобавок, лишь бы... лишь бы был мир и покой, лишь бы дом Седрака-аги и он сам подольше укрывались под сенью этого человека. Так он думал прежде. Но сегодня ему мнится, что спасительная тень черна и зловеща.

В дверь стучат или ему кажется? Жена поднялась, спросила:

- Слышал, Седрак?

Ему не хотелось прикидываться спящим, напротив, ему хотелось всячески, подчеркнуть, что он не спит и спать не намерен,

- Стучат, - уверенно сказал он. - Посмотри, кто там... а потом я тебе что-то скажу.

"И он туда же, - мелькнуло у госпожи Заруи" - Что-то скажу..."

Она вышла.

Он услышал, как входная дверь открылась и кто-то поспешно взбежал по лестнице наверх. Вернулась жена и прижала к губам палец, хотя в темноте Седрак-ага вряд ли это заметил.

Кого принесло? - спросил Седрак-ага притворным безразличием.

- Тсс, - осадила его жена.

Сердце Седрака-аги екнуло сердце - не напрасны, стадо быть, его сегодняшняя тревоги, его тяжкие предчувствия, его бессонница.

Послкщадчсь шаги; кто-то спускался по лестнице. Жена снова вышла, заперла дверь и вернулась в комнату.

- Ну, кого принесло? - повторил строгий и бдительный муж свой вопрос.

- Курьер. Видно, по делу.

Седрак-ага не имел понятия об Отелло, и неистовый и ревнивый мавр не проснулся в его душе в этот поздний час. Нет, он просто хотел показать, что ему нет дела до курьера и вообще он неплохо себя чувствует, Жизнь течет до старому руслу, он хозяин этого дома и л"уж этой женщины, он даже вправе потребовать отчета., он вправе и порассуждать: И между супругами произошел тот самый диалог, который мы уже слышали:

- Что-то еще есть и еще кое-что в придачу... все?

По крайней мере буду знать... Как же не знать?

На, этом, однако, беседа не завершилась. Госпожу Заруи так и подмывало подняться на седьмое небо.

- У тебя все?

- Нет, не все, - угрожает Седрак-ага.

- Hy, говори, схожу гляну, что наверху. Не тяни, слушаю.

- По-моему, кавурмы, в этом году надо приготовить побольше, - говорит он, медленно выговаривая слова, и ждет ответа. "Да он спятил", - думает госпожа Заруи.

- Спи! А я схожу на голгофу, гляну, что там.

- Распятие, что же еще - уверенно говорит Седрак-ага. - Распятие!.. Ступай, только не задерживайся. Я тебе что-то скажу. Госпожа Заруи поднялась на седьмое небо.

Так оно и случилось.

И теперь Седрак-ага опять один. Он окрестил комнату постояльца седьмым небом, а голгофрй называет ее госпожа Заруи. Нередко, заметив, что жена слишком рассеянна, места себе не находит, кстати и некстати раздражается, он с ласковой деликатностью внимательного мужа, а скорее, любящего отца подсказывал ей: "Поднимись на седьмое небо, успокойся, узнай, что нового. Молодая женщина глядела на мужа большими карими глазами и по привычке ныла: "Думаешь, мне очень приятно? Поднимайся, спускайся..."

И все-таки она поднималась, злая и раздраженная, тяжело ступая, поднималась наверх, а через полчаса легко сбегала вниз, подобревшая, приветливая, мягкая и сладкая, как рахат-лукум....

"Интересно, что случилось, зачем среди ночи пришел курьер и почему ушел? Ну, кто пришел, тот и уйдет, это, ясно, но приходил-то он зачем? Куда ни погляди, везде война, бойня. Пошел слух, в Анатолии резня, армян выселяют, Анатолия, - задумался он, - где она, Анатолия? А что с, революцией, почему больше не поют: "Братья, на врагa, в Турцию идем, турка разобьем, родину спасем". Видно, получилось наоборот - "разобьем армян, Турцию спасем".

- Господи, Господи! - воскликнул Седрак-ага вслух и силком заставил себя думать о другом. Стена погреба по соседству с ледником набухла, от влаги, надо бы ее подновить. Работу по дому каждый должен делать сам, никто ее за тебя не сделает, не Араму же паше заниматься твоим хозяйством. Господь наказал Седрака-агу за грехи его - знать бы, за какие? - не дал детей, благословенна воля Господня, жена на, тринадцать лет моложе его, все равно что дочка. Интересно, когда он умрет, выйдет Заруи замуж? Отчего ж? нет? В доме все честь по чести, найдет какого-нибудь Акоба Кандояна, Правда, Седрак-ага и не думает умирать. Покуда стоит Ван, Седрак-ага будет жить. И почему ему, собственно, не жить? Главное, стена погреба по соседству с ледником набухла, пора ее чинить.

Он сел в постели, петом поспешно поднялся и босиком решительно прошлепал к дверям, распахнул их и крикнул в темноту:

- Заруи, эй, Заруи! - После чего бегом кинулся, обратно и влез под одеяло. Тут-то, опьяненная красноречием Арама, госпожа Заруи и поняла, что не витает в эфире, а стоит на земле и зовет ее не кто-нибудь, а муж; она вышла, услыхав за спиной слова великого деятеля: "anas amaun", которые, как на них ни взгляни, не имели ничего общего ни с тем, что "в Ване таз", H с тем, что "в Ване Татул"

- Чего тебе? - недоуменно бросила госпожа Заруи в сторону мужниной постели, - Что за крик?

- Садись, что скажу, - послышался из темноты голос Седрака-аги, ничем не похожий на тот голос, который расслышал и коему воззвал с мольбой прославленный в ту пору не только на Кавказе, но и в Ване поэт с большими глазами бородкой и гopбатым носом:

Голос твой звучит нам из темноты.
Смилуйся, святая истина, явись...

- Стена погреба, которая по соседству с ледником, набухла влаги, надо что-то делать, - сказал Седрак-ата, раздельно, со значением выговаривая каждое слово, и умолк; это "значило ожидая твоей) ответа, остаюсь твой законный супруг такой-то такой-то, или попросту Седрак-ага...

Ответ изрядно задержался, Законная ханум Седрака-аги поняла, что не только спустилась с небес на Землю, но и шмякнулась о ту стену погреба, которая набухла от влаги из-за Соседства с ледником.

- Ты спятил? Или, может, бредишь? - всерьез рассердилась она.

- Это почему же? - невозмутимо прозвучал голое Седрака-аги. - Ежели заговорил о хозяйстве, стило быть, спятил?

- В доме пожар, дом, того гляди, рухнет, а ты ищещь дверной молоточек?

- Что стряслось? Гамид - турок?

- Джевдед вызвал Арама и Врамяна.

- Раз вызвал, надо идти" он ведь не кто-нибудь, а вали. Вот я тебя позвал, ты и пришла. Что тут такого?

- Врамян написал Араму, никуда, мол, не отлучайся, сам, говорит, пойду и все разузнаю.

- Вот и пускай не отлучается, Врамян не станет болтать попусту.

- Революционная совесть Арама не дает ему покоя.

- Так и должно быть, все как полагается.

- Он тоже хочет пойти.

- Тогда это не революция, а баловство. Не пускай!

- Знаешь, как он мучается, - прослезилась госпожа Заруи. Наступила тишина, и посреди темноты и тишины прозвучало авторитетное резюме Седрака-аги:

- Э-э, что за жизнь у революционера!..

- Боюсь, как бы он умом не тронулся, - прошептала сквозь слеш опекунша Великою деятеля. - Вздыхает и приговаривает: "В Ване таз, в Ване Татул"...

Седрак-ага глубоко и основательно задумался.

- Одно из двух, - сказал он, - или ты не расслышала, "или плохи его дела. Что за бред - в Ване таз, в Ване Татул... Спроси кого хочешь, нет в Ване Татуяа" о котором стоит говорить. Может, в Трабзоне есть такой деятель или в Самсуне, но не у нас. - Он умолк, потом вспомнил: - Кстати, епроси-ка у него, где Анатолия?

- Зачем тебе Анатолия? - не на шутку испугалась госпожа Заруи: что это вдруг ее муженька осенило?

- Собираюсь попутешествовать, - Небрежно бросил Седрак-ага. - Там, говорят арбузы преогромные - усядешься "а арбуз верхом, а ноги до земли не достают... - Он помолчал и, довольный своей выдержкой, спел:

- Поднимайся, глаз не прячь, -
Приказал султан-палач...

"Везет же мне, - промелькнуло в голове госпожи Заруи, - оба свихнулись".

- Ума не приложу, что делать, - спокойно сказала она. - Я бы легла, поспала, да боюсь - вдруг он уйдет. Никак не угомонится все говорит, говорит...

- Может, у него жар? Хотя кто их, революционеров, поймет, когда им жарко, а когда холодно... Подымись, что-нибудь придумай, - наказал жене Седрак-ага.

- Только бы он из дому не ушел...

- Уговори, пускай разденется и ляжет. А как ляжет, возьми одежду и башмаки, сунь себе под подушку и спи. Другого способа нет.

- А если не разденется?

- Не разденется по доброй воле, силком раз... заставь раздеваться, - поправился Седрак-ага, чувствуя, что хватил через край.

- Говоришь так, будто он малое дите, - пожаловалась госпожа Заруи.

- Дите и есть, - сказал Седрак-ага и остался доволен своей мыслью. - Все революционеры как малые дети...

- Господи, - с досадой отмахнулась госпожа Заруи, - ну что ты мелешь? И вышла.

Теперь его больше не мучают непонятные страхи", нет, теперь ясно, откуда ждать беды, Джевдед вызвал к себе Врамяна и Арама, в Анатолии режут армии. Раньше был один султан Гамид, и все армяне от мала до велика проклинали его. Гамида скинули кого проклинать сейчас - столько даразвелоеь, - гамидов. Не знаешь, как быть, может, сходить в Варагский монастырь да свечку поставить?

Интересно, успокоился наш национальный герой? - подумал Свдрак-ага, не зря Ван прозвал Заруи Арамовым ангелом-хранилем. Каково сейчас ангелу-хранителю? Про кровопийцу палача Гамвда говаривали, будто у него не то шестьсот, не то семьсот жен. У нас тут одна жена - ни дать ни взять Божья кара, как же этот зверь с семью сотнями управлялся?!" - неизвестно на кого досадует Седрак-ага: на себя ли, не способного управиться с семьюстами женами, на жену ли, припозднивщуюся, наверху... Он даже подумал было, не встать ли ему, не подняться, ли тихонько по лестнице, не приложить ли ухо к дверям: чем они там заняты?

- Этого только не хватало! - разозлился на себя Седрак-ага. - Коли ты мужчина, держись с достоинством, - вслух подумал он и гордо пригладил усы.

И еще одна мышь гусеницей шевельнулась в дальней извилине его мозга: "Играешь с Бошяном Аветисом-агой в тавли - гляди в оба, мухлюет... Так я и не узнал, где Анатолия?.. Анатолийских армян ре... режут... резня... свечку поставить..."

И Седрак-ага заснул.

... В Варагском монастыре праздник. Ив города и деревень в фаэтонах, повозках, верхом на лошадях и ослах, а кто и пешим ходом стекается и стекается народ, стекается и заполняет монастырскую рощу и сады, большое подворье, комнаты и кельи паломников. Стекается народ, поет и приплясывает на ходу, стекается, прихватив на два-три дня съестного, и самовары для чаепитий, и постели, стекается отовсюду народ.

Бум-бум-бум! - того гляди разорвется от восторга сердце, так громко бьет огромный барабан, и так высоко и пронзительно поет рядом с ним, взвизгивая, зурна, и болят, болят и глохнут от этого уши. Паломники сидят и лежат, кто на траве, а кто на коврике, или паласе, или циновке; у входа в монастырь режут баранов и ягнят, кур и петухов, и поднимается дым от сложенных на скорую руку очагов, и стелется сизый этот дым над зеленью ярко-зеленой рощи, над монастырскими полями и пастбищами.

Праздник святого Знамения Варагского.

Над большаком все ближе и ближе клубится пыль, и летят, летят верхом на скакунах три всадника: господин Ишхан, господин Арам и господин Врамян, все трое революционеры.

И полный шума и гомона монастырь и все окрест обмирает в каменном безмолвии, в безмолвии горы Вараг. Умолкают люди, умолкают песни и музыка, умолкают приведенные на заклание к стенам монастыря ягнята и бараны, умолкает скрипучий, влажный, пахнущий мукой гул семи мельниц.

А три всадника все ближе и ближе, и теперь великое это безмолвие нарушает только лишь топот двенадцати копыт трех близящихся скакунов.

Каменными изваяниями каменного Города окаменели люди: кто плясал - замер, однонога на земле, другая в воздухе, кто окликал кого-то или разговаривал - остался с открытом ртом, кто раздувал огонь самовара - склонился над самоваром с надутыми щеками, разливавшая чай девушка так и стоит: в одной руке чайник, в другой - стакан, одна палочка барабанщика застыла в воздухе, другая - на барабане, кто пил водку, держит у губ пустую стопку, уставясь на монастырский купол, кто играл в нарды, сжимает в кулаке игральные кости, кто лежал, окаменел лежа, кто сидел - сидя, кто шагал - на ходу, кто молился - за молитвой, окаменели жених и невеста, старик и юноша и малышка Сирвард с букетиком первоцвета, окаменел и ручей меж берегов, и неподвижно стоит над густолистой рощей, над монастырскими, долями и пастбищами дым жертвенного костра. Один только Седрак-ага не окаменел, сидит на валуне у входа в монастырь и в ужасе взирает на жуткую эту картину, и сердце его отчего-то не разрывается на части.

Всадники подъехали и остановили коней. Жеребец Ишхана дважды поднялся на дыбы и заржал. И вот голосом грохочущих туч заговорил Арам:

- Почему испугались? Да, мы не здешние, и что же? Вся Анатолия в огне и пожарищах, и Айгестан в Ване тоже потихоньку занимается, горят в Айгестане молодые сады. Джевдед-паша вызвал к себе Врамяна и Арама пить водку, а Ишхана - петь... Это последний праздник Варага, пляшите и веселитесь, Варагу пришел конец.

Так говорил Арам, а Ишхан и Врамян понуро слушали верхом на конях. Арам спрыгнул наземь, простер руки вправо и влево, воздел их вверх, опустил и крикнул

- Барабан и зурну! Я буду танцевать!

Едва сказал, как Седрак-ага увидел со своего валуна - что же он увидел? - а вот что; бум-бум-бум! грянул барабан, одна палочка барабанщика роднилась вверх, другая опустилась вниз, надутые щеки зурнача опали и сызнова надулись, и пронзительно, взвизгивая, запела зурна, люди задвигались, плясун заплясал, девушка стала различать чай. Бражник поставил пустой стакан подле себя, жертвенные ягнята и бараны заблеяли" и исполинские жернова семи монастырских мельниц закрутились с влажным, скрипучим, пахнущим мукой гулом.

И народ, захлопал в ладоши,и Арам пустился в пляс и Седрак-ага видит: Врамян и Ишхан камнем замерли на конях и вместе с конями. Не шелохнутся, не вздохнут. Каменные статуи, да и только. И пляшет Арам, и вот-вот начнет плясать вокруг окаменелых всадников, а всадники все так же понуры, не шелохнутся, не заговорят. И заходила ходуном земля, и выбилась из ее недр огромная, гладкотесаная, квадратная глыба, и подняла Ишхана и Врамяна кверху. Неподвижные, окаменелые всадники стоят сейчас наверху, и это так поразительно и прекрасно, что Аршак Дзетотян спешно устанавливает свой аппарат, торопится запечатлеть небывалую картину. Арам юлой вертится вокруг статуй, гремит барабан, плачет зурна. И вдруг...

И вдруг из монастырских врат выходит и, едва не коснувшись Седрака-ага, шагает дальше похожий на мертвеца и смердящий мертвечиной человек непонятного возраста, высокий, косматый и полунагой; да, полунагой, но Седрак-ага явственно видит, что жалкое его рубище было некогда драгоценным шелком. На голове человека сбилась набекрень то ли железная, то ли золотая, то ли жестяная, то ли серебряная, какая-то рогатая, вся в земле, короноподобная ермолка или, может статься, ермолкоподобная корона. На голых ногах зеленые сандалии с красно-зелеными пряжками; человек не сделал и двух шагов, как сандалии рассыпались в прах, и он остался босиком.

- Горе мне, горе мне, горе мне! - приговаривал безумец и бил себя по голове, а со всех сторон неслось;

- Царь Сенекерим!.. Царь воскрес!..

- Горе мне! - повторил страшный и злосчастный Сенекерим. - Вы покинете меня и уйдете в чужие края, вы оставите мою могилу нехристям, а как мне над ними царствовать?

Арам заметил наконец царя, подбежал к нему, обнял и сказал:

- Братец Сенекерим, не тревожься, я продолжу твое дело. Царь рассмеялся, и смех его был смехом безумца; похлопал Арама по плечу:

- Нет, сынок, нет, с моим делом покончено, коли можешь, начни свое. У Седрака-аги погреб отсырел, почини, если сумеешь.

- А-а! - завопил в ужасе Седрак-ага. - Все, что творится в моем доме, дошло до царя Сенекерима. Горе мне!

... С востока весеннее солнце льет в; окна... короче говоря, когда Седрак-ага очнулся от своего нелепого сна и обвел мутными глазами комнату, было уже утро. Жена как легла на садр, так, видно, и уснула в нарядном платье. Когда это она его надела?

- Жена! - позвал Седрак-ага. - Заруи! Она повернулась на бок, неудобней устроившись в объятиях Морфея.

- Жена, - не сдавался Седрак-ага, - эй!

- Дай же поспать, - буркнула госпожа Заруи, не отрывая головы от подушки. - - Вставай, жена, я дурной сон видел... Ушел?

- Прямо извелась вся, пока уговорила, уломала. Сходи к наборщику Амаяку, выясни... Про Врамяна Ишхана... Узнай, что происходит:

- К наборщику Амаяку? Пускай он сам придет ко мне и выяснит:

- Опять ты за свое? Дай поспать.

- Спи себе, кто тебе не дает... ваши, делишки уже до царя Сенекерима дошли.

- Ты сон, что ли, видел?

- Не сон, а черт-те что.

- То есть?

- Снилось мне... у Варагского монастыря народу тьма-тьмущая...

И, глядя в потолок, Седрак-ага добросовестно, со всеми подробностями и без всяких прикрас изложил свой сон. И покосился на жену, проверяя, какое впечатление произвел на нее рассказ, а покосившись, понял, что она опять пребывает во власти непобедимого Морфея и что свой ужасный, нелепый и несуразный сон он рассказывал единственному слушателю - самому себе. Седрака-агу захлестнула волна злости; не столь громко, сколь внушительно он наградил жену довольно-таки неприличным и некрасивым да к тому же и неармянским эпитетом... неприличным вообще, но, может быть, вполне приличествующим данному случаю.

3

Выйдя из дома, Седрак-ага направился в кофейню "Ширак". Свежий воздух молодой весны так и распирал его удивительной гордостью. Но стоило ему припомнить несуразный свой сон, и на смену гордости пришла горечь. Какая бессмыслица какая нелепость. Но сон сном, а явь явью, и она в том, что им надо любой ценой удержать Арама, не выпустить его на улицу. Когда Седрак-ага выходил из дома, великий революционер и его ангел-хранитель сладко спали. Он хлопнул дверью и двинулся вперед. По дороге eмy повенчался Акоб-ага Кандоян. Еще издали приметив его, Седрак-ага решил ничего не говорить этому ходячему телеграфу. Да-да, ничего, ни словечка. Но ведь Акоб-ага проныра каких поискать, - ты и глазом не моргнул, а-он уж" вытянул из тебя это самое словечко. "А ты что, малец неразумный? Держи язык за зубами", - попрекнул себя Седрак-ага и, набравшись духу, пошел навстречу Акобу-аге.

Поравнявшись е Акобом-агой Кандояном, он нехотя бросил ему свое "доброе утро" и двинулся было мимо, но тот преградил ему путь.

- Какое же оно доброе? - спросил он возмущенно и чуть ли не разгневанно.

- Что стряслось? Мола - турок?

- Молла что! А если священник? - Так ведь... В чем дело?

- А ты ничего не знаешь? Откуда тебе, недотёпе, знать? - всадив Седраку-аге в мягкое место толстую эту иглу, Акоб-ага пошел от него прочь.

Седрак-ага оцепенел. Так его оскорбить?! Он сник и метнулся за ходячим телеграфом.

- Постой, потолкуем!

- Ночью к вам приходили? - спросил, не сбавляя шага, исчадие ада Акоб-ага. - Приходил один...

- От Джевдеда?

- Какого еще Джевдеда? Курьер:

- Вот оно что - сделав удивленное лицо, остановился Акоб-ага. - Курье-е-ер? А в городе чего только не болтают. Дай, думаю, схожу к наборщику Амаяку... Да какое мне до него дело? Бросить серьезного человека и бегать за мальчишкой? Э, нет! Вот и пошел к тебе. Хорошо, что встретились.

Сердце Седрака-аги растаяло как масло, и он поведал Акобу-аге то, что знал, но, разумеется, без ссылок на жену: он-де сам все видел, сам все слышал. Он поведал про письмо Врамяна и о чем оно, а еще про то, как расстроился Арам, как решил посреди ночи пойти к Джевдеду и душу из него вытрясти и как он, Седрак-ага, самолично прикрикнул на этого большого дитяпи и приказал ему, вот именно, без всяких там околичностей приказал раздеться и лечь, после чего запер дверь снаружи, временно отняв у великого революционера право на свободное передвижение.

- Так он сейчас под замком? - озабоченно спросил Акоб-ага.

- Под замком, - подтвердил Седрак-ага.

- Ошиблись вы... очень ошиблись. Не так все сделали, - устремив глаза далеко-далеко, проник в самую суть Акоб-ага.

- Это почему? - ошеломленно спросил Седрак-ага.

- А потому, - понизил голос Акоб-ага. - Вдруг человеку приспичит...

- Э, Акоб-ага! - от души рассмеялся Седрак-ага. - Шутник ты, ей-Богу. Если ему и вправду понадобится...

- Что значит - если? - прервал его Акоб-ага. - Человеку, сам говоришь, тяжело, как же не облегчиться...

- Да разве я против? Ну, постучится он в дверь, Заруи-то ведь дома. Увидит, что причина уважительная, и выпустит его...

- Стало бьпъ, ключ у госпожи Заруи?

- Ну да, - довольный своей находчивостью, Кивнул Седрак-ага.

Между тем мысли Акоба-аги потекли по другому руслу. "Осел ты, Пузатик, - подумал он. - Жена твоя с Арамом-пашой заперлась и в революцию играет, а ты, как дурной Левон бродишь по улицам, чалму продаешь".

- Это хорошо, но... - Акоб-ага снова нащупал ускользающую было нить разговора. - Выйдет он под этим предлогом и сбежит оттуда Джевдеду...

- Не сбежит, - посерьезнел Седрак-ага.

- Почему не сбежит? Еще как сбежит.

- Раз говорю, стало быть, знаю, - стоял на своем Седрак-ага.

- Ну так скажи. Седрак-ага потянулся губами к yхy Акоба-аги, но отнюдь не перешел на шепот:

- Его башмаки в надежном месте, не побежит же он к Джевдеду в шлепанцах?

- Это другое дело, - отступил Акоб-ага, но все же не признал себя побежденным. - Я бы на вашем месте отпустил его. Пускай делает, что хочет... хочет - идет, не хочет - не идет

- Нельзя, Акоб-ага, олмаз (*). Врамян написал: сиди дома и ни с места.

- Вот И хорошо, пускай сидит и ни с места, - не стал артачиться Акоб-ага, а про себя добавил: "Чтоб ему c этого места не встать.

- Не сходить ли нам в кофейню? - предложил Седрак-ага, каясь в глубине души, что не устоял перед ходячим телеграфом и все ему выложил.

- Нет, спасибо, мне в казино, - сказал Акоб-ага и зашагал прочь

- Акоб-ага, - догнал его Седрак-ага, - о нашем с тобой разговоре - никому.

Вид у него был такой, будто он вмиг лишился своего добра и подчистую разорен.

- Займись делом, - сердито бросил Акоб-ага, не останавливаясь и даже не оборачиваясь. - Я что, по-твоему, сплетник?

И, кинув клику на плечо, он направился... куда, в казино? Отнюдь. "Время к обеду, зайду-ка я к Манасерянам", - наметил он план.

Седрак-ага грустно смотрел ему вслед. В кофейню уже не тянуло. "Время ли сейчас сидеть по кофейням. Лучше пойти домой y. растолковать этой девчонке, - он имел в виду госпожу Заруи, - не суй нос в революцию. Хочет - пускай идет, не хочет - пускай не идет, нам-то что за дело? Кандо прав", - подумал он и повернул обратно.

Он еще издали заметил у своего дома мальчишку, одного из курьеров и разведчиков; тот стучался к ним. Дверь отворилась, и курьер скрылся внутри. Седрак-ага приблизился и весь обратился в слух. Из-за дверей - ни звука. "Что я потерял дома? - подумал он. - Пускай делают что хотят, Схожу-ка я лучше в араруцкую кофейню. Что это за жизнь, в собственном доме как чужой. Э-э, плюнешь вверх - Бог, плюнешь вниз - борода..." Лам по сию пору неизвестно, достиг Седрак-ага араруцкой кофейни или же, передумав, свернул с полпути в другую сторону. Но говорят, кое-кто его в этой кофейне в тот день видел. Говорят, сел он на отшибе, заказал чашку кофе, и если и подходил к нему с вопросом, даже самым невинным, тот или иной знакомый, он отвечал одним только словом, и слово это;

- Не знаю.

________________________
(*) Не удастся (туp.).

Содержание   Введения   Сказание 1   Сказание 2   Сказание 3   Сказание 4
Сказание 5   Сказание 6   Сказание 7   Сказание 8   Сказание 9   Сказание 10
Сказание 11   Сказание12   Сказание 13   Сказание 14   Сказание 15   Сказание 16
Сказание 17   Сказание 18   Сказание 19   Сказание 20   Сказание 21   Сказание 22
Сказание 23   Сказание 24   Сказание 25   Сказание 26   Сказание 27   Сказание 28
 Примечание

 

Дополнительная информация:

Источник: Гурген Маари «Горящие сады».
Издательство «Текст», «Дружба народов». Москва 2001.

Предоставлено: Андрей Арешев
Отсканировано: Андрей Арешев
Распознавание: Андрей Арешев
Корректирование: Андрей Арешев

См. также:

Леонид Теракопян о романе Г. Маари Горящие сады
Рассказы Гургена Маари

Design & Content © Anna & Karen Vrtanesyan, unless otherwise stated.  Legal Notice